Читать книгу "Пыльные перья"

Интермедия
Золотое перышко

(Когда в Центре в городе над Волгой появилась девочка)

Пропало перышко…

Мамина шкатулка, а особенно мамин браслет, были Сашиной гордостью, маленьким кусочком дома где-то среди волчьей стаи. Всем, что у нее осталось, потому что ту часть наследства, что лежала в банке, Саша получит только в день совершеннолетия. И даже тогда оно не станет материальным, не будет помнить родительские прикосновения и руки. Шкатулка не сгорела в огне, а украшения даже будто стали сверкать ярче. Мамины любимые серьги, ее кольца, Саше тогда они были великоваты.

Саше Озерской было пятнадцать лет, в Центре она прожила всего месяц и все еще пахла домом, парфюмом, даже морем: ее дом стоял рядом с ним. Маленькая жертва большого огня привезла с собой немного: мамину шкатулку, собственную ненависть и новообретенное сиротство. Браслет тоже должен был быть велик, Саша готовилась подвязывать его или найти любой другой способ, лишь бы он всегда был с ней. Вот только когда Саша попробовала надеть его, браслет оказался впору. Можно было бы притвориться, будто мама рядом. Ее красивая мама, золотые волосы, россыпь веснушек и глаза с золотыми крапинками. Браслет – мягкое мамино прикосновение к руке, два колокольчика по краям – напоминание о мамином смехе. Саша любила представлять, что где-то далеко мама еще смеется. Что мама ждет ее домой. И если она будет достаточно несносной девочкой, из мерзкого Центра ее выгонят, и мама с папой возьмут ее обратно. Саше было пятнадцать, и, конечно, она знала, что никуда не денется, была скорее злым подростком, она шипела и кусалась. Никому не шла в руки. А мамы с папой не было. Их сожрал большой огонь.

Двадцать семь маленьких золотых перышек на браслете звенели при ходьбе, их легко было снять, но они никогда не терялись сами. «Механизм надежный», – говорила Саше мама. Саша пересчитала перышки еще раз. И снова. Перышек получалось двадцать шесть. Хоть что ты с ними делай. Двадцать шесть, и все.

Саша обшарила всю комнату. Саша заглянула в каждую щелку. Исползала все на животе. Саша почти плакала, когда пошла искать двадцать седьмое перышко по всему Центру. Спрашивая у всех, кто попадался ей навстречу: «Вы не видели мое перышко? Пожалуйста, у меня пропало перышко. Я нигде не могу его найти».

И это было самое вежливое и самое мягкое высказывание, что стены Центра слышали от Саши Озерской.

Все это ровно до того момента, пока над ухом не раздался голос Мятежного: «Все скулишь, бедная дурочка? Перышко пропало?»

Мятежный не был к ней добр, хотя его очень просили. Саша не слышала речи Валли, но примерно представляла, как она инструктирует своих подопечных, вроде: новая девочка недавно потеряла родителей, ведите себя прилично. Валли выглядела именно таким человеком. Марк Мятежный был ее первым, самым первым ребенком – выжившим на границе со Сказкой. Сейчас этот ребенок – уже в пятнадцать лет жутко высокий, похожий на башенный кран – стоял рядом, и усмешка у него была настолько победная, настолько злая, что хотелось стереть ее с лица, хотелось его ударить. Саша бы в жизни до такой высоты не допрыгнула, но ничего. Это неважно.

– МЯТЕЖНЫЙ. Ты! Ты взял мое перышко! Верни немедленно. Верни, ты что. Это же… Это мое перышко, Марк, отдай!

Это все было неважно, потому что у Мятежного было ее перышко – мамино перышко. И, конечно, он не послушал Валли, он не был к ней добр. И слава богу. Доброты она вынести просто не могла. Она ему была за это почти благодарна. До этого момента.

– Верни! Я сказала: ВЕРНИ. Это не твое, ты не имел права его брать!

Саша пряталась у себя в комнате – потому что рыдать нужно было именно у себя в комнате, чтобы эти злые волки, эти жестокие люди, ничего не увидели. Чтобы Мятежный не думал даже о том, что она доставит ему такое удовольствие.

Конечно, Саша подняла оба мира своим криком. И сказочный, и реальный, слышно ее, наверное, было даже Кощею в его Ржавом царстве, так она кричала, билась, требовала, налетала на Мятежного с кулаками. Конечно, попробовала вмешаться Валли: «Марк, ты правда его взял? Это не твое, верни, пожалуйста». Мятежный продолжал скалиться, зубы у него были белые-белые, резало глаза. И говорил, что никакого перышка он не видел, а этой истеричке нужно лучше следить за своими вещами. Наверное, уронила в ванну, когда плескалась, ее вечно по два часа нет. Саша бы никогда не потеряла перышко. Оно мамино. Точка.

И потому она сбежала, чтобы не разрыдаться, чтобы никто не видел, потому что перышко, мамино золотое перышко было потеряно, потому что этот придурок куда-то его запрятал, ему было смешно! Потому что он теперь точно его не отдаст.

Саша не плакала после пожара. Но сейчас ревела, как глупая пятилетка. И считала свои перышки, считала, считала. Ей всегда становилось легче. Но сейчас, когда доходила до двадцать шестого, ей казалось, что ее ополовинили.

Снова.

Я хочу домой, пожалуйста, пожалуйста, пусть все кончится. Пусть я проснусь дома. Я так хочу домой. Лучше бы я сгорела тоже. Зато осталась с мамой и папой. Лучше бы я тоже сгорела.

В дверь постучали, и Озерская дернулась к ней, готовая к атаке. Ей никогда не справиться с Мятежным. Никогда. Но на ее стороне огромная ярость. Она попробует все равно. Саша в открытую дверь зарычала, будто голодный звереныш:

– Если ты пришел дальше надо мной издеваться, то…

В дверях стоял Грин. Саша поспешно бросилась вытирать заплаканные глаза, надеясь, что он не заметит. Тогда он был менее бледным, тогда румянец у него был свой собственный. Тогда он был чуть больше здесь. Но все это в ту секунду Сашу занимало мало, ведь на ладони у него лежало ее перышко.

– О боже! – Саша схватила его, еще теплое, согретое его кожей – почему у него такие горячие руки, почему?.. Это неважно, перышко, перышко, мамино перышко! Саша торопливо прикрепила его к браслету, и Грин заговорил осторожно:

– Ты была права. Его Марк взял. Ты… не переживай. Я с ним поговорил. Он больше не будет брать твои вещи. Он вообще не имел права трогать что-то твое. Особенно… это. Это твоей мамы, правда? Это из твоего дома?

Он был самый красивый инопланетянин на свете. Инопланетянин – потому что никто в Центре не спрашивал про дом. Не уважал вещи, привезенные оттуда. Никто не говорил Саше о ее маме. Никто не…

– Да, это мамино. Только… Мятежный ведь твой друг. Я думала, ты такой же. Ты будешь… так же?

Грин покачал головой, у него была непослушная челка, все пыталась закрыть левый глаз.

– Нет, этот разговор ему был даже нужнее, понимаешь? – И Саша понимала. – Тем более это дом. Марк этого не понимает. Для него дом… это немного другое. Для него, скорее, Центр является всем тем, чем был для тебя дом.

Саша недовольно дернула плечом.

– Твой Марк вообще ничего не понимает.

Она почти испугалась, что мальчишка обидится, но он просиял, рассмеялся даже, будто Саша сказала что-то смешное. Она растерянно улыбнулась в ответ, Грин это заметил, и в какой-то момент они оба застыли, нелепо улыбаясь друг другу. Как дети. Они и были детьми. Это был будто сигнал. «Тебе можно».

– Тут ты права. Но он старается, он не такой жуткий, как тебе кажется. Потому постарайся, пожалуйста, в ближайшее время его не убить. По неведомым мне самому причинам он мне нужен. Просто он… не очень пока понимает, что с тобой делать. Мне поговорить с ним, чтобы он тебя не так задирал?

Саша поспешно замотала головой, раздраженно фыркнула:

– Я сама могу справиться с Мятежным! Это просто сегодня… Сегодня он слишком далеко зашел. Поэтому у меня не получилось.

Грин кивнул, принимая к сведению, и повернулся, явно собираясь уходить.

– Я пойду тогда? – Он смотрел на нее с вопросом, он все еще улыбался. Саша тогда никак не могла понять, почему он был с ней так добр, пока до нее не дошло, что это ровно то, как он устроен.

– Подожди! Спасибо. Правда, спасибо! Ты не представляешь, как для меня это важно. Это… – Саша запуталась окончательно, сбилась, и, чтобы не стоять молча, торжественно сопя, она поспешно протянула ему руку для пожатия. – Спасибо еще раз.

Перышки мягко касались ее запястья. Двадцать семь. Мама говорила, пусть их всегда будет двадцать семь. Двадцать семь золотых перышек.

Прикосновение Грина к ладони застало ее врасплох, Саша не удержалась:

– Я всегда думала, что ты холодный. Как лягушка. А ты… а ты горячий совсем. Еще чуть-чуть, и трогать будет больно.

Он смотрел на нее чуточку расфокусированно, пока снова не начал улыбаться, в этот раз заметно смутившись. Саша видела его неправильные клыки и искорки в глазах, видела, как к нему тянулся свет в коридоре.

– Насколько я помню, я точно не квакаю. А температура… Прости? Это побочный эффект моего происхождения.

Саша покачала головой, выпустила наконец его руку, тепло все еще жило на ладони и на кончиках пальцев, ей казалось, что оно задержится там на долгое время после его ухода.

– Мне нравится.

Угловатый и чуточку нелепый, с торчащими темными волосами, с его непослушной челкой и самыми горячими ладонями, он уже тогда улыбался так, будто зажигал в комнате дополнительное солнце.

– Увидимся?

Саша поспешно кивнула и исчезла в комнате, не забыв помахать ему, мягкий звон перышек на браслете сопровождал каждое движение.

– До завтра, Гриша.

Перышек снова было двадцать семь.

Глава 7
Мои

Кругляшок лимона плавал на поверхности, игнорируя всякие попытки утопить его в чае. Желтый, солнечный и жизнерадостный, он действовал Саше на нервы. Посреди стола золотой точкой светилась монета Колдуна. Саша то и дело бросала на нее мрачные взгляды, ожидая, пока мерзкая безделушка попытается их всех сожрать. Монета не двигалась, была такой же мертвой, как ее хозяева.

В библиотеке было тихо, и Саша бы не вспомнила, сколько времени они просидели над книгами в поисках информации о монетах, колдунах, ритуальных убийствах в три этапа и прочих замечательных особенностях сказочного мира. Какое-то время Саша незаметно листала под столом ленту в соцсети, но скоро ей надоело и это. Валли, сидящая напротив, бросала на нее выразительные взгляды, но ничего не говорила. Что ж, это явно новая ступень в наших отношениях.

Саша не то чтобы пряталась. Не то чтобы обижалась. Просто не хотела никого видеть. Не знала, что сказать. Тишина библиотеки была уютной, успокаивающей. Мир за ее пределами был далеко не так милосерден и внимателен к ее душевным метаниям. Начиналась осень, Мятежного и Грина не бывало в Центре сутками, они пытались найти в городе зловонный след колдунов. Для чего-то настолько отвратительного – Саша все еще помнила слепые, будто вареные, подернутые пленкой глаза и жуткий смрад – колдуны были фантастически скрытны. Валли проводила часы на телефоне, обсуждая ситуацию с Москвой, с полицией, с Ягой даже, кажется, со своим знакомым волхвом, жонглируя кучей диалогов и заданий сразу. Саше казалось, что она перестала спать вовсе и скоро свалится от усталости прямо за завтраком. Саша молчала.

Поговорил с ним Мятежный? У него ведь было время. Ничего он, наверное, не сказал. Столько молчал, с чего вдруг ему сейчас заговорить? Потому что я попросила? Потому что он не может больше с этим жить спокойно, не бросаясь на людей? Ха. Да для Мятежного бросаться на людей – разновидность нормы.

Синяки с последнего их столкновения почти сошли, болело и саднило что-то другое. Что-то, с чем Саша иметь дело не хотела. Что-то, что скулило жалобно и испуганно где-то очень далеко, внутри ее головы. Голос Валли звучал ближе, но все равно будто сквозь подушку:

– Нашла! Подобными монетами когда-то пользовались для оплаты прохода в Ржавое, прости, тогда оно еще было Золотым, царство. Она отдавалась Змею, оплата, в общем-то, могла быть любой, но такие монеты – это… вроде местной валюты. У случайного человека ее быть не могло, она значила, что со Сказкой этот человек соприкасался раньше. Согласно Альманаху Сказочной Истории, на монете изображено мировое древо, а череп – отметка самого Кощея. У него в то время было весьма мрачное чувство юмора. Не знаю, как сейчас, его давно никто не видел. В общем. Монета была пропускным билетом, знаменитые сокровища Змея состояли из таких. Потом порядок поменялся, Змея нужно было победить, стать героем – ты знаешь формулу. Потом в ход пошли «сказка только для дворян и их ближних», потом она стала коллективным достоянием. И прочие вехи истории. Короче. Валюта оказалась забыта. Сейчас такие найти невозможно.

Что сам Грин думает по этому поводу? И почему, блин, меня это так тревожит? Я чувствую себя так, будто что-то непростительное сделала. Тронула то, что трогать было ни в коем случае нельзя. Будто… Черт!

– Саша, ты меня слушаешь?

Желтый кружок лимона в кружке продолжал вращаться, книга на столе перед Сашей была решительно и необратимо бесполезна, а зеленые, неизменно напоминающие о лесе глаза Валли смотрели Саше, кажется, прямо в душу. Она не нашлась даже, что ответить. Слушает ли она? В данный момент скорее чувствует себя ничтожеством, не заслуживающим дышать в чьем-либо присутствии. Саше хотелось быть злой. Жестокой. Как-то оправдать собственные ощущения. Или просто спрятаться. Она не сделала ничего из этого, только кивнула.

Валли, о, Валли никогда не знала, где нужно просто отпустить тему и отступить.

– Ты переживаешь за Гришу? Вы просто… в последнее время часто вместе. И последний приступ. С ним все будет хорошо, Марк его подстрахует.

– В прошлый раз Марк его подстраховал? – негромко отозвалась Саша. Господи, как сильно ей хотелось злиться на Мятежного. Как сильно ей хотелось сомневаться в каждом его шаге. Потому что, если Мятежный облажается где-то еще, значит, и то, что он сказал о ней, неправда? Может, он так не думает вовсе? Так? Так ведь? – Господи, Валли. Я разберусь. Не нужно этого задушевного разговора и игры в «дочки-матери». Хорошо. Марк его страхует. Классно.

– Ты прекрасно знаешь, что я сейчас не могу оставить Центр, нас просто разорвут звонками и сообщениями, я должна постоянно быть с ними на связи. С полицией. С Москвой. С нашим начальством. Ты отказываешься от любой полевой работы. Если уж на то пошло, от всего, что я тебе предлагаю. Я удивлена, что в библиотеку тебя не пришлось тащить за ухо. Так что, да, Саша, Марк страхует Гришу, и это ровно все, что мы имеем.

Саша довольно усмехнулась: а, у тебя тоже нервишки шалят. Как занимательно. Валли эту усмешку, конечно, разглядела. Саша без интереса скользила взглядом по ее пиджаку, светлой блузке, когда Валли добавила своим самым капитанским, приказным почти тоном:

– Так что будь добра, сиди и слушай. И постарайся быть полезной. Хоть раз в жизни, Александра, хотя бы попытайся.

– Да ладно? – Саша подскочила, отталкивая книгу и тем самым задавая начало цепной реакции. Раздался звон, сразу за ним – плеск, кружочек лимона поплыл по столу – единственная лодочка в чайной реке – ровно по направлению к монете.

– Дерьмо! – воскликнули они хором, пытаясь спасти книги.

Работали молча. В тишине. Саша ожидала, что это спровоцирует новый виток скандала, но Валли смотрела на нее как-то невыразимо грустно, задумчиво кусая нижнюю губу.

– Что мне с тобой делать?

Саша вздохнула. Не знаешь, что делать? Не хочешь задушевных разговоров? Крутись. И Саша крутилась. Как юла. Как пластинка. Как угодно.

– Получается, отец Грина был своего рода недобитым Хароном того времени? Брал деньги за переправу в Сказку? А Кощей Бессмертный в этом раскладе кто, Аид?

Валли смотрела на нее достаточно долго, чтобы Саша ощутила себя клинической идиоткой. Сказочный мир. Потусторонний. Дорожка для мертвых. Действительно.

– О… Точно.

Валли вздохнула, выкладывая последнюю пострадавшую книгу для просушки. Саша по ее лицу видела, что Валли сейчас сомневается в своих способностях преподавателя, как никогда в жизни, но Валли все же ответила:

– Это не был конкретно отец Грина. Змей тоже был не один. Скажем так… его предыдущая версия в цикле перерождений. Помнишь, как это работает? Архетипы Сказки вроде Кощея и Яги живут вечно. Остальные герои находятся в вечном цикле перерождений, вспоминают себя каждый раз заново и каждый раз повторяют один и тот же сценарий.

– Спасибо за еще один экскурс в Сказку, Валли. – Саша щурилась, задумчиво стучала пальцами по столу, пытаясь добраться до сути, Валли продолжала рассуждать вслух. Саша знала за ней эту привычку: Валли долго проговаривала, пока не доходила до истины, Саша часто слышала, как она негромко бормочет что-то за закрытой дверью кабинета.

– Но Змея уже давно нет. Гриша его едва помнит. Выходит, он не мог поделиться с колдунами остатками своих сокровищ. Да и зачем? И… Помнишь? Вечный Господин. Они что-то говорили про Вечного Господина, когда призывали всевозможные кары на мою голову. Вечный равно Бессмертный?

Саша повернула в пальцах опустевшую чашку, движение сопровождалось звоном перышек на браслете. Мне бы только не думать, не думать. Еще хоть минуточку не думать. Ни о чем.

– А зачем Кощею связываться с этой падалью? Особенно с учетом того, что у него под началом вся Сказка. Я имею в виду, да, они теряют силу, и они наполовину безумны. Но опускаться так низко? И тем более, насколько я помню, Кощей девушек похищал, а не убивал. Да еще так…

Валли хмурилась, что-то не давало ей покоя – возможно, просто весь ослепительный набор бессонных ночей, возможно, то, как она ненавидела терять контроль над ситуацией. В ее области всегда было спокойно. Никаких больших имен не упоминалось даже случайно, и вот они здесь, роют, кажется, туда, где их явно не слишком ждут.

– Я не знаю, Саша. Серьезно. Я понятия не имею.

Саша проснулась посреди ночи от того, что ее бережно укутывают в плед, и это был далеко не самый худший способ проснуться, по ее мнению. Она узнала его по запаху: так пахнут солнечные дни и так пахнет Грин. Если прислушаться, то пахло костром, раскаленной чешуей, лесом. Чистотой. Его парфюмом. Саша хотела уже потянуться, открыть глаза, провалиться в момент, он был действительно замечательным. Особенно когда душа, нежная и размягченная, только что вернувшаяся из страны снов, своих бед не помнит. К реальности ее вернул голос Мятежного:

– Грин, ускоряйся, я тебе точно говорю, она бы не умерла без этого.

Саше не нужно было открывать глаза, она, кажется, изучила обоих достаточно, чтобы представить Мятежного, небрежно опирающегося о стеллаж. Чтобы увидеть, как Грин пожимает плечами, и жест снова показался бы ей птичьим, если бы она успела его разглядеть.

Саша замерла. Показалась себе непроходимой трусихой. И почти не дышала все равно, понимая, что она совершенно не способна иметь дело сейчас ни с одним из них.

Не хочу. Не буду. И что вы мне сделаете?

В пледе было тепло, и, если достаточно сильно попытаться, можно уснуть обратно. Она ощутила прикосновение к волосам, еле заметное, он убирал выбившуюся прядь. Я от тебя все вынесу, мне кажется, кроме вот этой невероятной нежности. Саша не знала даже, не представляла, насколько быть злым проще, чем быть ласковым. Насколько резало ее это ощущение. Насколько проявления доброты со стороны Грина были близки к тому, чтобы заставить ее плакать. Он отозвался негромко:

– И все же укрытым спать приятнее, как думаешь, Марк?

Мятежный только фыркнул, его интонация сказала достаточно. Читать его было просто, он был прозрачен как стекло. А в душу влезть не получалось. Дети Центра свои души хранили спрятанными за сотней замков, будто в отдельной комнате, а сундуки охраняли три пса – они сами. Однажды Грин решил, что душа должна жить и дышать, и это было смело. Мятежному и Саше такое и не снилось.

– Ты закончил с ней возиться? Пойдем.

Саше хотелось рассмеяться. А ты не мог ведь злиться еще громче? Вот только Мятежного, огромного и в своих чувствах совершенно беспощадного (или беспомощного?), она знала достаточно, чтобы понять. Этот мог бы.

В темноте, надежно защищенная собственными опущенными веками, Саша слушала, как Грин поднимается, различала его шаги, все они могли двигаться совершенно бесшумно – их этому научили. Она не видела, что именно происходит, – различала шорох одежды. Голос Грина звучал теперь дальше, бесконечно усталый и такой же бесконечно ласковый. Саша не помнила его не усталым.

– Тебе обязательно получать по лицу, Марк? Каждый раз возвращаемся с новым приобретением. Тебе повезло, что твоя регенерация работает так, как она работает.

Марк отзывался негромко, слегка ворчливо, но, как всегда в присутствии Грина, знакомой ярости не было.

– Честно? Мне плевать, в каком состоянии мое лицо. – Его задача – нервировать присутствующих. Повреждения тут даже на руку.

Грин издал недовольный кошачий звук, Саша продолжала подглядывать и подслушивать, и ей было чуточку стыдно, а еще ей казалось, что здесь происходит что-то важное. Они понижали голоса, чтобы не разбудить ее, и Саша была готова им подыграть.

– Ты дурак, Марк. И мне на твое лицо не плевать, так что пойдем, приведем его в порядок.

Саша торопливо закрыла глаза, прилагая все усилия, чтобы изобразить достойную спящую, все еще не готовая к разговору, все еще иррационально перепуганная, под плед захотелось залезть сразу с головой. И именно поэтому она не заметила, что именно сделал Грин, и, может быть, ей бы хотелось знать. Так ты лучше готов. Так ты лучше понимаешь. Когда видишь все в настоящих цветах. Но голос Мятежного был почти рычащим, с ней он был бы злым, а сейчас – почти отчаянным:

– Ну что она может такого, что можно все остальное оставить за спиной?

В предложении не было ни одной буквы «р», он умудрялся рычать все равно.

«Ничего, – про себя отозвалась Саша, чувствуя, как сердце сбивается с привычного ритма, как холодно становилось даже под пледом. – Совершенно ничего. В этом и дело. Потому и страшно. Ничего».

Грин несколько секунд молчал, но вот его голос – и откуда в мальчишке столько любви к людям, как он находит для них место? Для них, искалеченных, уродливых, обожженных, измученных…

– Марк, что ты говоришь?..

И от всех нас он держит поводки. От всех нас. Ключи. И поводки. Не потому, что хочет ограничить нашу свободу, и даже не потому, что думает, что мы не умеем себя вести. Хотя стоило бы. Потому, что мы сами их ему вручили. Потому, что мы с Мятежным не хуже того лиса из сказки французского летчика. Мы очень хотели, чтобы нас приручили.

Мятежный звучал словно потерянный щенок, Саша снова рискнула приоткрыть глаза, чтобы тут же зажмуриться накрепко: это не для нее. Не для нее выражение на лице, будто он увидел нечто невыразимо ценное. И не ей смотреть, как у него едва заметно дрожат руки, как Мятежный утыкается в него лицом – по-собачьи. Мы оба спали бы у тебя в ногах. Но ты ведь не там нас хочешь видеть, Гриша?

– Нас всегда было двое, знаешь. Ты и я. Идеальная боевая единица. И вдруг появился кто-то третий, злой и насмешливый. Ей под силу все испортить. Ее нужно защищать. Я не хочу, чтобы эта защита стоила тебе жизни. И не хочу, чтобы это стоило нашей дружбы.

Саша все думала, что это ужасно глупо. И ужасно трогательно. И что Мятежный сказал так много, не сказав ничего. Марк говорил «наша дружба», а имел в виду «в моей жизни никого, кроме тебя, не было, я не хочу снова быть один, не поступай так со мной. Не бросай меня». Ведь «не бросай меня» – это про уязвимость.

– Мне нужно, чтобы ты понял, Марк. Саша – это Саша. А ты – это ты. И вы оба. Оба. Имеете значение. Наличие Саши в моей жизни не умаляет твоей значимости. – Он замолчал, потому что – это было понятно абсолютно всем – еще пара ласковых слов, и злая собака, чудовище и крокодил Марк Мятежный просто сломается. Саша не разобрала, что именно ответил Марк, но, будь она на его месте – на его месте представить себя всегда было существенно проще, – она бы сказала: «Ты всегда будешь значить больше». И не ошиблась бы.

– Пойдем. Пойдем, Марк, мы ее разбудим.

Мятежный позволил себя увести, будто успокоенный: никто не собирался красть у него Грина, никто бы не смог. Грина было так невозможно мало в этом мире, но на них каким-то образом хватало. Только с тобой он бывает послушен. Саша успела заметить, что они ушли, держась за руки.

Может быть, у нас и не было никогда другого выбора, как искать покой или отдушину друг в друге? Может быть, мы только здесь и могли оказаться? Мы – голодные и одинокие одиночества. Может, теперь будет легче? Может, я теперь вспомню, что хотела отсюда уйти? Как можно скорее и как можно дальше. А не все причины, по которым мне вдруг захотелось остаться.

За завтраком Саша слышала звон, она этот звук знала хорошо: это золотая струна, натянутая, надежно спрятанная внутри каждого. Звучащая только в самые лучшие моменты. Они завтракали, как всегда, вчетвером – это пережиток той эпохи, когда Валли отчаянно пыталась воспитать в них семью, а они так же отчаянно сопротивлялись. Семьи не вышло, а привычка по возможности есть вместе осталась. И это было почти забавно. Потому что Сашу невозможно было дождаться к завтраку, она часто просыпала. Потому что Грин очень часто не мог есть вообще, но все равно сидел здесь, пытался улыбаться, пил свой травяной чай. И, конечно, порой совершенно отвратительные комментарии Мятежного грозили превратить любой завтрак-обед-ужин в фарс. Но они собирались в столовой во флигеле все равно. Саше нравился мягкий ковер на полу и легкие шторы. Нравилось, что флигель, как и ее комната, – это будто не совсем Центр. Это будто выбраться ненадолго. И оттого было легче дышать.

Мы делаем это для Валли? Для себя? Больше, чем есть в одиночестве, я ненавижу только в одиночестве спать.

Но сегодня за завтраком была слышна золотая струна, и Мятежный улыбался так, будто прямо сейчас слышал хор ангелов, он даже мурлыкал себе под нос. Мятежный. Мурлыкал. Не рычал. Не плевался ядом. Мурлыкал. Саша прислушалась, и, кажется – кажется, – эта мелодия ей была знакома, она еле сдержалась, чтобы не фыркнуть, ситуация начинала действовать ей на нервы.

– Серьезно? Total eclipse of the heart так рано утром?

Саша ожидала чего угодно, но Мятежный только продолжал улыбаться – она не знала, что он это умеет, более того, она давно его не видела таким… трезвым? Таким спокойным? Почти торжественным. Будто в нем что-то важное сдвинулось, и Саша знала, что Грин может творить чудеса, но даже у него должен быть предел. Сам Грин, к слову, пытался или не пытался поймать ее взгляд. Саша, в свою очередь, делала все возможное, чтобы ни в коем случае не выяснить этого точно. Ей было стыдно, казалось, что она поступает нечестно, да черт знает, что ей еще казалось. Это не тот поворот жизненного сюжета, к которому она была готова прямо сейчас. Позже. И тут же злая пчелка тревоги или здравого смысла жалила ее под лопатку: а у нас есть это время? Сколько ему осталось?

Мятежный же выглядел оскорбленным в лучших чувствах.

– Бонни Тайлер – королева, Озерская. Имей уважение.

Саша чувствовала на себе взгляды, Валли ела в молчании, запах черного кофе плыл из чашки, для Верховной Ведьмы – кличка все же приклеилась – кофе варил всегда лично домовой Огонь.

Валли была готова вмешаться и пресечь конфликт. Саша бросила на нее взгляд. Валли казалась совершенно расслабленной, вот только все присутствующие помнили, как первый год вместе они ели как на поминках – без единого колющего и режущего предмета, ложками. Потому что Мятежный вполне способен был прикончить вилкой, а Саша за вилку схватилась бы и ринулась в бой против Мятежного просто потому, что была начисто лишена страха.

– Королева, Маречек, – это Глория Гейнор. И я надеюсь, что I will survive – твое полное отсутствие музыкального образования. А пока передай, пожалуйста, варенье.

Это был скорейший способ получить прекрасную лужу варенья на голову. В давящей тишине Мятежный передал блюдце и добавил:

– Конечно, держи.

Для Саши вопрос был открытым, кто из них удивился больше, но часто заморгала даже Валли. Саше не то чтобы хотелось все утро вымывать варенье из волос, но кто этот человек и что он сделал с Мятежным? И ровно в эту секунду это чувство подняло голову. Не детская обида и даже не хрустнувший переломанный позвоночник доверия между ними, не отвращение – черт знает что. Смотреть на чувство Саше не хотелось, но оно успело свить себе гнездо внутри.

Покладистый, участливый, вы взгляните на него, совершенно на себя непохожий. Марк Мятежный и не Марк Мятежный вовсе. И что для этого потребовалось? Немного заверений в вечной дружбе со стороны Грина? «Братву на сиськи не меняют»? Серьезно? Господи, как же мерзко. Я все думала, что я тебя знаю, я все думала, что понимаю, из чего ты сделан. НО КАК ЖЕ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ОТВРАТИТЕЛЬНО, МЯТЕЖНЫЙ. Это не ты! Прекрати, прекрати, прекрати, прекрати!

Она случайно столкнулась взглядами с Грином, это было похоже на резкое перекрытие кислорода, Саше было почти страшно. Или почти больно. Но она только нелепо схватила воздух ртом, когда была спасена Валли:

– Надеюсь, вы закончили препираться, потому что у меня важные и, боюсь, не слишком радостные новости.

Впервые Саша была благодарна Валли, ее большим проблемам родом из другого мира, ее командному голосу. Маленькая Валли, все больше напоминающая пчелу, и ее умение все, абсолютно все в этом мире делать вовремя. От комментариев Саша, впрочем, не удержалась:

– Валли, что ты. Мы вовсе не препирались. Тем более я думала, ты любишь старую музыку.

Валли фыркнула, провела рукой по волосам – ее непослушные волосы-иголки, она всегда была немножко бунтарь, и за вечными официальными костюмами скрывалась революционерка. Протестовали против законов гравитации даже ее волосы. Саша видела, что она волнуется. Это было уже радикально ново, Валли делала все возможное, чтобы всегда оставаться невозмутимой. Спокойной. Господи, да Валли даже почти никогда не повышала голос, хотя Саша знала точно: она этого заслуживала, как никто.

– Саша, дай мне закончить. К нам едет ревизор.

Это потребовало от Саши всего имеющегося у нее самообладания, чтобы проглотить рвущуюся наружу ремарку про Гоголя, но вид у Валли был достаточно убитый и без ее комментариев. Раз в пятилетку Саша Озерская действительно сочла, что лучшим решением будет просто промолчать.

Видимо, лица присутствующих и звенящая уже совсем не по причине «пьяный от эйфории Мятежный» тишина сказали управляющей Центра в городе над Волгой достаточно. Валли вздохнула, Саша только что заметила, что к еде она почти не притронулась.

– Москва считает, что я потеряла контроль над ситуацией. Второй труп, явно ритуальный. Колдуны. И полное отсутствие проработанной версии или локации колдунов. Потому они решили прислать ревизора, чтобы он оценил ситуацию, возможно, оказал нам помощь на местах и… м-м… оценил мои способности к управлению Центром. Возможно, они рассмотрят другую кандидатуру.