Текст книги "Малая Бронная"

– Нет-нет, ты врешь! – истерически выкрикнула Инна, не понимая, что произносит слова вслух. – Я не злая, не мстительная. Я просто несчастная, больная женщина. Да! Я не могла его простить! Хотела и не могла! Но ты же знаешь, знаешь, почему! Ты знаешь, что он со мной сделал!

«Нет, – качала головой темнота. – Ты сама сделала это с собой. Сама!»

Лето кончилось неожиданно, и началась обычная московская жизнь. Школа, кружки, сбегать в булочную за хлебом, отнести сапоги в ремонт. Инка не слишком обращала внимание на молчаливую отстраненную враждебность матери, на ее постоянные издевательские презрительные замечания:

– Ты летом уже показала, на что ты способна.

Или:

– Теперь, когда я точно знаю, что нельзя тебе доверять…

Ей было все равно, что отец, которому мать, конечно, не преминула доложить о позоре дочери, смотрит на нее с плохо скрываемым сожалением, словно на породистого, подававшего большие надежды щенка, заболевшего вдруг чумкой. Еще бы, такая дочь, комсомолка, староста класса, будущая медалистка, отрада родителей – и вдруг сбилась с пути, разрушила все надежды.

Впрочем, вслух родители ее не распекали, предпочитали изводить ледяным презрением. А ей только того и надо было. Она забивалась в свою комнату, сидела на широком подоконнике, смотрела, как шлепает по лужам осенний дождь за окном и говорила себе: «Володя приедет за мной. Приедет, он обещал! Нужно только еще немного подождать, потерпеть. И все будет хорошо». Окружающая действительность казалась такой безобразной и мрачной, что ее физически начинало мутить, как только она открывала утром глаза.

Мать спохватилась, когда на Инку перестало налезать коричневое форменное платье. В школе организовали вечер, посвященный Седьмому ноября. Инка должна была читать со сцены Маяковского. Днем, накануне праздника, отгладила белый фартук, крутилась перед зеркалом, стараясь втянуть живот, застегнуть крючки на платье. Мать, уже вернувшаяся со службы, пристально посмотрела на нее и позвала изменившимся голосом:

– А ну-ка иди сюда.

Инка подошла. Мать бесцеремонно задрала подол платья, оглядела ее округлившуюся фигуру и, сморщившись от отвращения, снова, как тогда, летом, звонко ударила дочь по щеке, процедив:

– Довольна теперь, нагуляла брюхо, дрянь такая!

И Инка расширившимися глазами уставилась на собственный живот. Господи, неужели это правда? Там, внутри, ребенок? Володин ребенок? Светлоголовый мальчик, будущий богатырь?

– Ты больная, да? Совсем ничего не соображаешь? – распиналась мать. – Этот ребенок будет уродом, я тебе гарантирую! Науку не обманешь! Спутаться с родственником, с братом! Это же… извращение…

Инка молча лежала на кровати, уткнувшись носом в стену. Мать нагнулась и потрясла ее за плечо.

– Ты меня слышишь? Кто этого дебила будет тянуть, ты? Ты в жизни еще ни копейки не заработала, а больной ребенок знаешь сколько денег требует? Лекарства, сиделки… Мы с отцом на такое не подписывались. И ты не вправе принимать такое решение сама, ты от нас материально зависишь.

– Оставь меня в покое, – глухо пробормотала Инна. – Я все равно не стану убивать ребенка. Даже если он будет… больным… Володя приедет, и мы вместе решим, как станем его воспитывать.

– Что? Володя приедет? – мать делано расхохоталась. – Да он о тебе и думать забыл! Четыре месяца прошло, дурища ты! Он хоть одно письмо тебе написал, хоть раз позвонил? Да ты ему так-то не нужна, а с неполноценным ребенком он вообще близко побоится к тебе подходить.

Мать долго еще распиналась, но Инка не слушала, просто повторяла про себя: «Володя за мной приедет. Володя приедет…» Вечером, дождавшись, когда родители уйдут по своим делам, она залезла в записную книжку матери и нашла омский Володин номер. Трубку сняла тетка.

– Позовите, пожалуйста, Володю! – тихо попросила Инка.

– Володи нет дома. А кто его спрашивает? – насторожилась тетка. Инка молчала, и она догадалась сама. – Не смей сюда звонить, шалава! Володенька давно понял, какая ты, он слышать о тебе не хочет. Имей в виду, у него девушка есть, они пожениться собираются. И не звони сюда больше, он все равно подходить не станет, сам так сказал.

Инка долго слушала короткие гудки в трубке, затем медленно опустила ее на аппарат. Отчаяние захлестнуло, окатило с головой. Все кончено, ждать больше нечего. Он не приедет…

Мать отвела ее в какой-то мрачный каменный дом, к тетке с белесыми редкими волосами и странным именем Агата Леопольдовна. У тетки в дальней комнате стояло гинекологическое кресло. Инка, едва живая от стыда, взгромоздилась на него, чувствуя, как от прикосновений бесцеремонных сильных пальцев акушерки, от холода позвякивающих пыточных инструментов умирает внутри то жаркое, тянущее чувство, которое просыпалось в ней, когда Володя дотрагивался до ее тела.

Агата Леопольдовна цокала языком:

– Срок большой, возможны осложнения. О чем вы раньше думали? Ладно, попробуем…

Инка безропотно вытерпела укол в вену, ощутила, как глаза заволакивает чернота. «Вот бы так навсегда, – пронеслась в голове шальная мысль. – Уснуть и не проснуться».

Когда она пришла в себя, по телу отчего-то разлилась почти приятная, голову кружащая слабость. Руки и ноги отказывались слушаться, даже веки приподнять было тягчайшим усилием. Она рассеянно различала нервно переругивающиеся голоса, материнский и Агаты Леопольдовны.

– Я не могу вызывать «Скорую» к себе! Забирайте ее и звоните с улицы. Вы что, хотите, чтоб на меня дело завели?

– Вы с ума сошли, а если она кровью истечет? Вот тут, у вас в комнате! Вы же за убийство сядете, это вас не пугает? Имейте в виду, я покрывать вас не стану.

– Я же вас предупреждала, что срок очень большой, но вы настаивали…

К горлу подступила тошнота, она попробовала поднять голову, окликнуть мать, но перед глазами снова замелькали черно-белые мушки, в ушах зазвонили колокола, и она потеряла сознание. Во второй раз очнулась уже в больнице, в просторном, ярко освещенном помещении. Глупо таращилась на висевшие под потолком голубые лампы, прислушивалась к отдаленному гулу голосов. Было страшно и холодно. И никого рядом. Она хотела что-то спросить, крикнуть, позвать на помощь. Подумалось вдруг: может, она уже умерла? Может, это тот самый ад, про который их учили, что его не существует? Холодный, стерильный и страшный?

Откуда ни возьмись появилась незнакомая медсестра в белом крахмальном колпаке, шикнула на нее, протерла чем-то сгиб локтя и ввела в вену иглу. И Инка снова провалилась в непроглядную темень.

Через две недели ее, бледную, исхудавшую, с навсегда, казалось, залегшими под глазами синими тенями, выписали домой, наказав матери давать ей побольше печени, гречки, гранатового сока и других содержащих железо продуктов. Гемоглобин очень низкий, большая кровопотеря. Гренадерского вида тетка, главврач больницы, сообщила Инке перед выпиской, что детей иметь она теперь не сможет. В басовитом голосе тетки проскальзывало плохо скрытое злорадство. Наверное, только высокое положение родителей да крупная взятка мешали ей заявить:

– Дождалась, шлюха подзаборная? Ноги раздвигать тебе нравилось, а отвечать за свои поступки – нет?

Инка не стала задерживаться в ее кабинете, хмуро кивнула и вышла. Мать ждала ее на крыльце, обняла, смотрела как-то искоса, вбок, как будто – небывалый случай! – ощущала свою вину перед дочерью. Вместе они сели в специально заказанное такси и понеслись по присыпанной первым снегом ноябрьской Москве.

Инна смотрела на мелькавшие за окном дома, на голые скверы, заплеванные вывески, тускло освещенные магазины. Все кругом было грязным, болезненным, серым. Ей казалось, что и внутри у нее та же промозглая хлюпающая хмарь. Ничего не осталось от прошлой, радостной и счастливой жизни, ничего. Володя, человек, которого она любила больше всего на свете, которому доверяла безоговорочно, предал ее. Забыл, отвернулся, не пришел на помощь. Мать, которой самой природой наказано заботиться о ней, собственноручно обрекла ее на ужас и боль, лишила женского естества, едва не убила. Отец ничем не помешал ей, самоустранился, словно его все это и вовсе не касалось. Они, все трое, – соучастники, все приложили руку к ее убийству. Люди, которых она любила, которым верила…

Что ж, урок она усвоила навсегда. Отныне она никому никогда не будет доверять, ни на кого не станет рассчитывать. Она больше никому не позволит сделать себе больно, никого не допустит к себе ближе чем на десять шагов. Она сделается подозрительной и изворотливой, будет бить первой и не гнушаться добивать упавшего. Она никогда и никому не протянет руку помощи, потому что знает теперь, что в протянутую руку легче всего вонзить нож. Она сама по себе, волк-одиночка, сильный и страшный. Отныне и навсегда она все будет решать сама, ни на кого не полагаясь, никого не принимая в расчет, и будь проклят тот, кто попытается перейти ей дорогу. Все доброе в ней, все чуткое, нежное и отзывчивое вырезали в голубой операционной.

– Ну как теперь, отлежишься недельку дома – и в школу? – осторожно спросила мать.

Инка отвернулась от окна и бросила:

– В школу я больше не вернусь, достанешь мне справку по состоянию здоровья. Экзамены сдам экстерном. А сейчас сразу начну готовиться к поступлению в МГУ на экономический.

– Это кто так решил? – по привычке взвилась мать.

– Это я так решила, – веско выговорила Инна и, взглянув на опешившую Елену, посоветовала: – Привыкай, мама!

Инна до боли сжала голову руками, пытаясь прогнать непрошеные воспоминания. Господи, восемнадцать лет хранить все это глубоко внутри, перемешивать, пережевывать… Восемнадцать лет ждать, что когда-нибудь судьба сведет вас снова вместе и ты бросишь ему в лицо все, что вынашивала все эти годы. Про то, как ждала его, верила, а он тебя предал, про то, как из-за него надломилась вся твоя жизнь. Ты и сама не отдаешь себе отчета, чего хочешь добиться этими словами, но где-то в глубине души живет ожидание, что он рухнет на колени, крепко сожмет твою ладонь, будет покаянно шептать куда-то в твой изрезанный скальпелем живот: «Прости, прости…» И тогда ты прижмешь к себе его светлую вихрастую голову крепко-крепко.

Но ничего подобного не происходит. У судьбы собственные планы на вас двоих. И тогда ты становишься заложницей собственной боли и мстительности. Ты кричишь ему, да: «Подонок! Ты сломал мне жизнь! Ненавижу тебя! Будь ты проклят!» А потом оказывается, что это последние слова, которые ты ему сказала. И теперь тебе жить с этим до самой смерти.

Нельзя, нельзя жить прошлым, надеждой на то, что когда-нибудь оно вернется, откладывать жизнь на потом. Потом не бывает, и прошлое не возвращается. А заново отмотать впустую пролетевшие годы уже нельзя. И в конце концов ты остаешься в темноте и безмолвии. Один на один со своей страшной больной совестью. Господи, если бы только можно было что-то исправить! Хоть что-нибудь…

Кто-то осторожно постучал в дверь. Инна, стараясь взять себя в руки, провела ладонями по лицу, плотнее закуталась в шаль, слезла с дивана и открыла. На пороге, опухшая от слез, осунувшаяся, стояла Вероника. И Инна с изумлением отметила, что больше не чувствует жгучей ненависти, тошнотворного омерзения при виде этой женщины. Смерть Володи все затмила собой, все обесценила. И стало ясно вдруг, что соседка – по сути такая же несчастная, неприкаянная баба.

– Чего тебе? – сухо откашлявшись, выдавила Инна.

– Вот, – Ника протянула ей что-то пухлое, большое, завернутое в наволочку. – Моя шуба. Нужно продать, срочно деньги нужны. Устроишь через свой магазин? – Она чуть помолчала и выговорила через силу: – Пожалуйста! Мне очень нужно.

– Зачем? – обожгла ее пристальным темным взглядом Инна.

– Какое тебе дело? – дернула плечами Ника. – Нужно, и все.

– А ну-ка зайди. Зайди-зайди!

Инна почти силой втянула ее в комнату, захлопнула дверь и зашипела в лицо:

– Ты что это удумала, а? От ребенка избавиться хочешь? От Володиного ребенка?

– А что мне делать? – истерически всхлипнула Вероника. – На что его растить? У меня ни копейки нет, ты сама об этом позаботилась, дрянь! Ты этого хотела! Ты мечтала нас с Володей разлучить! Ты и ребенка нашего уже заранее ненавидела. Вот, довольна теперь? Празднуй победу!

И она, вскинув руки к лицу, отчаянно зарыдала.

– Дура! – бросила Инна. – Что ж ты за дура такая, а?

– Я дура, да, сволочь последняя, – рыдала Вероника. – Я так хотела этого ребенка, так мечтала о нем, а теперь… Теперь мне придется идти на аборт, своими руками его убить… Убить последнее, что осталось от Володи!

– Пафоса-то сколько, – хмыкнула Инна. – Ладно, кончай реветь, давай посмотрим на вещи реально. Может, чего-нибудь и придумаем.

Несмотря на сопротивление, она привлекла Нику к себе, почти силой всучила той носовой платок, заставила высморкаться, вытереть слезы. Даже коротко обняла бывшую подругу, погладила ладонью по спутанным, кое-как сколотым волосам с отросшими темными корнями. Ника, обескураженная этими скупыми проявлениями нежности и заботы, затихла.

– Слушай меня внимательно, – объявила Инна. – Тебе нет нужды убивать ребенка. Ты здоровая молодая девка, на тебе пахать можно, прекрати паниковать, со всем ты справишься. А где сама не справишься, там я помогу. Ты слышишь меня? – она потрясла подругу за плечи, заглянула в глаза, внушая свою мысль. – Ты не больна, не являешься носительницей страшного генетического заболевания, у тебя родится здоровый полноценный малыш. И если ты от него избавишься, никакого оправдания у тебя не будет. Поняла?

Вероника, не отвечая, снова принялась всхлипывать, и Инна заговорила еще убедительней:

– Ты родишь этого ребенка, поняла меня, а иначе я собственными руками тебя прибью. Это твой долг, наш общий долг перед Володей, ясно? Мы и так такого наворотили, что до конца жизни теперь расхлебывать. Хватит! Жизнь ребенка я на свою совесть уже не возьму!

– Но как же… – всхлипнула Вероника.

– Подожди! – оборвала ее Инна. – Ты говоришь, денег нет, работы? С этим я легко помогу, пока что будешь числиться у меня в комиссионке продавщицей, все-таки кое-какие деньги, и декретное пособие опять же. С бумажками я все устрою. А ты смотри мне, чтоб все делала, что врач велит, – ела за двоих, спала по десять часов в сутки, гуляла, что там еще? Если не будет хватать зарплаты, тоже не проблема, у меня есть там кое-что на книжке, хватит, чтоб десяток детей вырастить.

– Я не могу взять… – попробовала возразить Вероника, но Инна отмахнулась от ее слов, как от назойливой мошкары.

– Еще как возьмешь! Куда мне их девать? Солить? Или гроб потом изнутри оклеивать? – Ника попыталась что-то сказать, но Инна перебила: – Ладно, ладно, не благодари. Я не ради тебя стараюсь, а ради этого ребенка. У меня перед ним должок…

Ника помотала головой и через силу выговорила:

– Я не благодарить… То есть, спасибо тебе огромное, конечно, но я все равно не могу принять…

– Да что за глупости! Это еще почему? – вскинула брови Инна. – Щепетильность вдруг пробудилась к тридцати двум годам?

– Нет, – Ника покачала головой, – не в этом дело… – она воровато оглянулась, шагнула к Инне и зашептала едва слышно: – Меня в КГБ вызывали. Из-за тебя, понимаешь? Я бумагу подписала… ну, что обязуюсь стучать… Я…

– Хорошие дела, – присвистнула Инна. – Так ты теперь тайный агент у нас, что ли? – она нервически хмыкнула.

Вероника обессиленно опустилась на диван, безнадежно покачала головой.

– Спасибо тебе, правда! Я бы никогда… Просто как-то так все сложилось, я отомстить хотела. Теперь сама не знаю, что с этим делать, я же сроду никогда стукачкой не была. Но бумагу-то подписала уже…

Инна, сцепив пальцы перед собой, мерила шагами комнату, затем обернулась к Инне, потрясла ее за плечо:

– Ладно, не кисни, мое предложение все равно в силе!

– А как же?.. – недоверчиво протянула Ника.

Инна опустилась рядом с ней на диван и невесело усмехнулась:

– Ну а что, у нас с тобой вместе разве таланта не хватит строчить такие доносы, чтоб там вся Лубянка зачитывалась? Мы с тобой такого насочиняем, братья Гримм от зависти в гробу перевернутся. Не дрейфь, подруга, прорвемся! Ну как, согласна?

– Господи, согласна, конечно, согласна, – закивала Ника. Глаза ее снова, в который уже раз за день, наполнились слезами. Она, кажется, все еще не могла поверить, что все разрешилось самым благоприятным образом, сидела, глядя куда-то в пустоту, и повторяла про себя:

– Я ничего теперь не боюсь, ничего на свете! Только бы ребенок был здоров, только бы он был здоров.

– Будет, куда он денется? – отозвалась Инна. – У него с наследственностью все в порядке!

* * *

Вероника Константиновна смяла в пепельнице тонкую сигарету и перелистнула страницу альбома.

– А вот, видите, это Костя. Здесь ему года полтора. Смотрите, какой щекастый! Инночка оказалась права, он родился здоровеньким, точно в срок. Я немножко переживала, как же он будет расти без отца, но зато у него было, можно сказать, две матери. Инна столько нам помогала, столько всего для нас сделала…

Я вгляделась в фотографию, на которой темноволосая хмурая женщина раскачивала малыша Костю на качелях.

– Значит, она полюбила вашего сына? – спросила я.

История Вероники, вопреки скептическому настрою, взволновала меня. Старуху, кажется, удивил интерес к ничем не примечательной странице ее жизни. Она рассчитывала, что меня увлекут ее наполовину выдуманные романы со знаменитостями. Я же клюнула именно на эту, казалось бы, обыкновенную историю. Впрочем, Веронике невдомек, конечно, что меня больше всего интересуют не ошеломляющие факты из жизни великих, а обычные люди, их характеры, глубоко спрятанные комплексы, подсознательные страхи, непосредственные реакции и прочие загадки человеческой натуры. Всего этого в ее рассказе оказалось довольно.

– Как родного! – заверила Вероника. – Своих-то у нее не было. Ну и потом, чувство вины, наверно… Она очень много возилась с Костей, помогала с уроками, беседовала с ним о будущем, приносила дорогие модные шмотки. И мне помогла, устроила администратором в один там, как теперь бы сказали, салон красоты. В общем, как-то все наладилось со временем. А старые счеты… Понимаете, когда теряешь самого дорогого, самого близкого человека, все обесценивается. Да и потом, мы же женщины, мы сколько угодно можем травить и ненавидеть друг друга, а в трудную минуту все равно включается милосердие. Не то что эти мужики, раз сказал – и как отрезал.

– А где же сейчас Инна Михайловна? – поинтересовалась я.

– Инночка в начале девяностых в Америку уехала, – вздохнула Вероника. – После перестройки она смогла, наконец, развернуться с этим ее предпринимательским талантом. Тогда ведь за это уже перестали сажать, наоборот, приветствовали. Она так крутилась, какую-то сеть магазинов открыла. Я ничего в этом не понимала, я же совершенно непрактичная, – светло улыбнулась она, заученно разыгрывая свою вечную роль – уютной недалекой хохотушки. – Знаю только, что денег она заколачивала очень много, а потом на Запад подалась – тесно ей тут стало. Нас звала с собой, но Костя уже студентом тогда был, не хотел все тут бросать – учебу, друзей. А куда я без сына?

– А как же КГБ? – уточнила я. – Неужели ее выпустили так просто? Ведь сколько лет держали на заметке?

– Ой, да кому это тогда уже было интересно, – отмахнулась Вероника Константиновна. – Я столько белиберды им за эти годы наплела, одобренной Инночкой, конечно. Они, по-моему, под конец уже решили, что я совсем ку-ку, чуть ли не путевку в санаторий для нервнобольных предлагали, – она разразилась мелким дребезжащим смехом, должно быть, все еще думая, что хохочет звонко, как серебряный колокольчик. – А Инночка уехала, да. И, знаете, Марина, она там, наконец, нашла свое счастье, встретила человека, правда, уже пожилого, но она и сама была к тому времени, прямо скажем, не первой свежести. Вот они, посмотрите, это их дом в Северной Каролине.

Я взглянула на фотографию, где чета респектабельных пенсионеров позировала под персиковыми деревьями на фоне приземистого чистого домика.

– Она умерла пять лет назад, – сообщила вдруг Вероника Константиновна, покачала головой и снова уткнулась в испачканный потеками туши для ресниц платочек. – Так неожиданно… Еще на мой день рождения звонила, поздравляла. И вдруг – обнаружили рак легких, уже в четвертой стадии. Два месяца – и не стало человека. Так глупо, нелепо, она ведь еще не успела состариться… Вот так и бывает, всю жизнь куда-то стремишься, чего-то ищешь, добиваешься, и вдруг, когда, наконец, находишь покой, тебя и догоняют… Вот так, на ровном месте. И Володенька ведь тоже так погиб. Мы так были счастливы, так надеялись, что все наши горести, наконец, позади… Вы меня извините, Марина, я ваших убеждений не знаю, но этот бог, если он только есть, та еще старая завистливая сволочь!

Она судорожно всхлипнула, помотала головой, промокнула платочком глаза и объявила:

– Ну, я вас совсем расстроила. Извините меня, я ведь, в общем-то, жизнерадостный человек, просто как-то накатило все это прошлое. Чтоб на веселой ноте закончить, расскажу, что Инна, умирая, оставила Косте довольно значительное наследство. Благодаря ему мы эту квартиру целиком выкупили в собственность и ремонт сделали. И дело свое Костя смог открыть на эти деньги. Так что не все так уж печально, поверьте.

Я кивнула. В сумке заголосил телефон, я, извинившись, подняла трубку. Звонили из одной кинокомпании насчет возможной совместной работы. Я распрощалась с Вероникой Константиновной и пошла к себе, перезвонить потенциальным работодателям и обсудить детали. В ушах все еще звучал ее чуть дребезжащий голос, и в голове уже выстраивалась история, которую я вылеплю когда-нибудь из этого, казалось бы, простого рассказа. Перемешивая, перекраивая мысленно отдельные его эпизоды, я понимала, что любая человеческая жизнь куда сложнее, куда многообразнее и запутаннее, чем любой, самый талантливый, самый мастерски сработанный сценарий. Ибо ни один еще сценарист не сподобился обойти Его, которого Вероника назвала старой завистливой сволочью, по чистоте замысла, сложности характеров и тонкости своеобразного юмора.

* * *

Он снова что-то там нажимает на пульте, моргает усталыми, покрасневшими от напряжения глазами, трет веки пальцами.

– Может, потом досмотрим? – спрашиваю я.

Он мотает головой:

– Нет-нет! Очень важно первое общее впечатление. Ты же знаешь…

– Знаю, – отзываюсь я. – Но полной объективности все равно ведь не выйдет, я же не просто посторонний зритель. Для меня сюрпризов не будет.

Он поднимает на меня усталые глаза. Снова ждет моей оценки.

– Мне пока все нравится, – резюмирую я. – Хотя, конечно, кое-где ты повыкидывал мои мегаталантливо сочиненные детали и реплики. И, что странно, получилось только лучше. Ненавижу тебя, чертов гений!

Он напускает на себя комично-важный вид, надменно щурится:

– Мастерство приходит с опытом.

– Ты хотел сказать, с возрастом? – поддразниваю я. – Но с возрастом приходит еще и старческий маразм. Впрочем, тебя это, конечно, не коснется, мой вечно юный иллюзионист.

– Между прочим, – сообщает он, – ты заметила, какую чудную музыкальную тему Жора написал для второй части? Она очень помогла там, где в твоей мегаталантливой писанине были провисы.

Я смеюсь. Мы так давно знаем друг друга, столько работаем вместе, и ни разу еще ни одному из нас не удавалось выиграть в этой обычной дружеской пикировке.

– Один – один, – подвожу счет я. – Ладно, поехали дальше, пока мы с тобой не начали драться.