Текст книги "Малая Бронная"

Инне снилось большое белое помещение, холодное и пустое. Высоко под потолком горели лампы, заливая пространство мертвенным синеватым светом. Где-то вдалеке металлически лязгали инструменты. Ей было страшно, очень страшно, хотелось убежать, крикнуть, позвать на помощь. Но тело отчего-то не слушалось, руки и ноги налились тяжестью, невозможно было оторвать голову от жесткой поверхности, на которой она лежала, словно распятая. И она лишь беззвучно открывала рот, задыхаясь от глухого, рвущегося наружу рыдания.

Судорожно глотнув воздух, она проснулась, села. Долго не могла понять, почему спит одетая, на диване. Отчего стол накрыт и включена настольная лампа. Сзади хлопала от ветра незакрытая форточка.

Потом ее словно ошпарило мыслью: «Володя!» Как по-идиотски все получилось. Она так ждала этого вечера, этой встречи. Сомневалась, готовила какие-то слова, а все пошло наперекосяк. Сначала эта мелкая шлюшка Вероника, потом дурацкая ссора за столом, а затем она и вовсе вырубилась. Проклятые таблетки, обещали же без побочных эффектов. Ведь отец предлагал устроить ее в кремлевскую больницу, к хорошему неврологу. Но она отказалась, не захотела одолжаться, пошла в обычную поликлинику с жалобами на нервозность, бессонницу, стресс. А прописали черт-те что, нервы все равно никакие, зато выключаешься в любой момент.

Инна с трудом поднялась с дивана, стащила через голову нарядное платье. Не думать об этом сейчас, пойти скорее лечь, пока бессонница снова не одолела. Ничего не случилось, Володя, наверно, ушел, ну так придет в следующий раз. Оба они станут спокойнее и смогут, если постараются, общаться без надрыва. Все хорошо, все будет хорошо.

Она уже потянулась к выключателю, когда в глаза вдруг бросилась висящая на стуле Володина куртка. Забыл? Что же, так и ушел в одном свитере под дождем?

В ту же секунду догадка словно ударила ее под дых. Инна тяжело опустилась на диван, сжала ладонями виски, чувствовала, как по спине, вдоль позвоночника, медленно разливается холод. Он у Вероники!

Как в тумане вспомнился их вечерний разговор, глупое пари, на которое ее подбивала бахвалящаяся соседка. Она думала, та шутит, дурачится… Что же это такое, что за оживший ночной кошмар? Они, выходит, сейчас там, за стенкой?

Инна метнулась в сторону, припала всем телом к стене, ухом коснулась холодного, даже сквозь слой обоев и штукатурки, бетона. Ничего не слышно. «Господи, я с ума схожу!» Отошла от стены, принялась мерить комнату шагами, машинально стискивая руки «замком» – старая привычка. Нет, это невозможно – дергаться так до утра, лучше сразу узнать правду, что бы там ни было. Накинув халат, Инна решительно вышла в коридор.

Вероника открыла не сразу, выплыла из комнаты заспанная, томно-ленивая и довольная, как большая наевшаяся кошка, чуть ли не мурлыкала.

– Где он? – коротко спросила Инна.

– М-м-м… Спит, – Ника махнула головой в сторону полузакрытой двери. – С тебя бутылка, подруга.

Инна, не понимая, что делает, чувствуя лишь, как глаза заволакивает слепая белая ярость, наотмашь хлестнула ее по лицу.

– Ты что, охренела? – взвизгнула соседка. – Да не нужен мне твой коньяк, пошла ты, идиотка долбанутая.

– Дрянь! – прошипела Инна.

Схватила подругу за отвороты халата, толкнула. Вероника охнула, больно ударившись затылком. Инна прижала ее к стене – откуда только у нее, худой, почти бестелесной, взялось столько сил – и хрипло выговорила прямо в лицо:

– Оставь его в покое! Ты поняла, шавка безродная? Чтобы я близко его рядом с тобой не видела.

Но Вероника, справившись с первым испугом, вспомнила дворовое детство и, прицельно ткнув Инну локтем в солнечное сплетение, глумливо оскалилась:

– А иначе что? В бетон закатаешь? Смотри, пальчата-то не пообломай!

И, ловко вывернувшись, скрылась за дверью. В замке лязгнул ключ. Инна осталась в коридоре одна. Пошатываясь, побрела в темную кухню, облокотилась на подоконник, закурила, глядя вниз, в темный, едва освещенный тусклым фонарем двор. У подъезда скрипел под дождем старый тополь. Вот такой же, высокий и лохматый тополь рос возле бабкиного дома, в маленькой украинской деревушке на берегу Днепра, где они с Вовкой детьми проводили лето.

Приземистый беленый дом, щурящийся подслеповатыми окошками на яркий солнечный свет, который пробивается сквозь густую листву сада. Бочка с водой, по темной поверхности скользят легкие, как танцовщицы, водомерки. На крыльце, подоткнув юбку и широко расставив костлявые коленки, сидит бабка Нюта, рядом – две ее дочери, их с Володей матери, Лена и Люда. Все трое старательно выковыривают из вишен косточки – на варенье. Загорелые, веселые – война три года как кончилась, а все никак не привыкнут к простому спокойному счастью мирной жизни. Лена, Иннина мать, давно уже живет в Москве, сначала училась в институте, потом удачно вышла замуж и теперь, приезжая на родину, шокирует сельских жителей модными нарядами и столичным апломбом. Тетя Люда живет далеко, в Сибири, скучает там по солнцу и фруктам, а что делать: муж военный, человек подневольный, так она и мотается за ним по гарнизонам.

Лена давит ягоды пальцами и лепит бурую, соком текущую массу на лицо.

– Шо ты робишь, Ленка? У-у, яка морда страшна! – охает бабушка.

– Мам, да это косметическая маска. Для цвета лица, – снисходительно объясняет младшая дочь.

– То я и бачу, морда-то синяя, – громко хохочет бабка.

Люда только глаза таращит, у них в Сибири фруктов днем с огнем не сыщешь. Если что и привозят в гастроном, очередь выстраивается километровая. А тут такое варварство: свежие ягоды – и на лицо мазать.

Инка, шестилетняя тощая девчонка с торчащими вверх косичками, важно ходит взад-вперед перед колченогой скамейкой, диктуя тонким голоском:

– Однажды лебедь, рак да щука. Написал?

На скамейке, примостив тетрадку на вымазанной зеленкой коленке, сопя, выводит кривые буквы восьмилетний Вовка. Над забором появляется всклокоченная, в репьях, голова соседского Федьки.

– Слышь, Вовчик, ты идешь? Пацаны у оврага дожидаются…

– Сейчас, – Володя бросает тоскливый взгляд на сестру. – Допишу…

– Да плюнь ты на эту малолетку, – советует Федька, жмурясь заплывшим фингалом глазом.

– А ну вали отсюда! – звонко кричит Инка, замахиваясь на незваного гостя яблоком. – Давай-давай, а то второй фонарь поставлю. И бабулю позову! Пиши, Володя.

– Цыть, малявка! – хрипит Федька, но все-таки исчезает.

Вовка, тяжко вздохнув, снова берется за карандаш.

– Мам, ну так расскажи дальше-то! – просит Людмила, облизнув красные от сока пальцы.

– Ш-ш-ш, там дети! – Лена делает страшные глаза.

– Ой, да ладно, они не слушают. Рассказывай, мам! – настаивает дотошная Людка.

И бабка Нюра продолжает на своем цветистом, полуукраинском-полурусском языке прерванную историю.

– Ну так вот, батька-то ваш дюже гарный хлопчик был, а брат его Микола еще красивше. Все бабы по нем сохли. Дык надо же, закохувал сестру свою двоюродную. Оксана тоже девка гарна была, брови соболиные, очи, шо твои зори. И уж кохала его, як сумасшедшая. Така любовь, така любовь! Друг без дружки хош помирай. Ну шо делать, поплакали да пошли до батюшки. Тот – ни в какую, не стану венчать, грех это, церковь не велит. Ну шо тут сробишь, уехали с села в чужую сторону да стали так жить. Родители их прокляли обоих, знать не хотели. Да им никто и не нужен был, друг на дружечку надышаться не могли. Да тильки счастья нема. Дитя у них народилось – уж тако хворое, шо лучше б сразу в домовину, прости меня Господи.

– Что значит хворое? – встряла любопытная Людка. – У меня Володька тоже до пяти лет каждый месяц болел, а сейчас-то вон какой вымахал.

– Ну что ты, Люда, как маленькая. Наверно, неполноценный ребенок, дебил, так, мам? – уточнила Лена.

– Та я ж шо тебе и мовлю, – кивнула бабка. – Уж хворал, хворал ребеночек, головку не держал, крошечка бедная. Да, спасибо, не долго мучился, к трем годам бог прибрал.

– А что же мать? – деловито спросила Лена.

– Оксанко-то? Так от таких делов умом тронулася да и скакнула под поезд.

– Ой, мамочки! – охнула Людка.

– Ну мам, ты скажешь, – засмеялась недоверчивая Лена. – Тоже мне, Анна Каренина!

– Ты шо думаешь, я брешу? – взбеленилась бабка. – Вот те крест, истинная правда, вон хоть у батьки спроси! Ну а Микола с энтих пор спортился, пить стал, гулять. Да недолго пришлось ему, бедному, горе мыкать. Пошел как-то пьяный купатися, да и потоп.

– Господи, ужас-то какой, – заохала Людмила. – Вот не дай бог такое в семье!

– Тьфу ты, ну и история, – дернула плечами Лена. – Аж дрожь берет. Страсти тут у нас в деревне, чистый Шекспир.

– Не ведаю я, Шекспиро али нет, да только все направду! – отрезала бабка, кряхтя, поднялась со ступенек, одернула юбку и заголосила на весь сад: – Инка! Володька! Где вы там, пострелята! А ну бегите сюда, швидче, дам вам ягоды исти!

Володька, словно того и ждал, сорвался с места и понесся в дом. Инка же осталась на скамейке, задумчиво чертя по песку носком запыленной сандалии. Часть бабушкиной истории она не расслышала, еще больше недопоняла, но оставшееся в голове отчего-то перемешалось с гоголевскими рассказами, которые уже читала ей мать. И смутная таинственная и трагическая история про чернобровую красавицу Оксану и Миколу, почему-то представлявшегося, как на иллюстрации в книжке – в усах, шароварах и красных сапогах, будоражила воображение. Инка понимала, что взрослых пытать бесполезно, ничего не расскажут, а только отругают, что подслушивала, и пыталась додумать подробности сама. Фантазия у нее была не по годам развитая, и в воображении уже складывалась пугающая и притягательная история о запретной, проклятой богом и людьми, великой любви.

Осеннее солнце ударило в стекло, рассыпавшись в оставшихся от ночного дождя каплях. Комната сразу сделалась веселой, теплой. Владимир проснулся, но лежал не шевелясь, не открывая глаз. Он решил не подавать признаков жизни, пока не поймет, как теперь действовать.

Сейчас он безумно сожалел о вчерашнем. Вот баран, надо ж было так вляпаться. После семи лет отличного брака… Еще и в доме у сестры! Не дай бог, дойдет до Галины, жены. Надо уходить отсюда и больше не появляться. И надеяться, что Инна не станет налаживать мостов и откровенничать с омскими родственниками. Да уж, и про воссоединение старшего поколения семьи можно забыть.

Собственно, он для того и пришел вчера – чтобы положить конец этой идиотской вендетте. Мама пожилая уже, болеет, скучает. А так могла бы хоть с родной сестрой переписываться. Фигня какая-то, они с Инкой были тогда детьми, натворили ерунды, а родные сестры уже почти двадцать лет не общаются. Глупо же, никто уж наверняка и не помнит, что стало причиной.

Узнав, что предстоит длительная командировка в Москву, он сразу же позвонил Инне, договорился о встрече по приезде, уговорил мать собрать какие-то подарки. Она, правда, хваталась за сердце и ныла:

– Не ходи к ней, заклинаю тебя! Порочная она девка, все испоганит, все разрушит.

Но он только плечами пожал – какая там девка, ей уж за тридцать давным-давно. Они сто лет не виделись, сдался он ей, жизнь его разрушать. Теперь вот выходит, что мать некоторым образом была права – визит к двоюродной сестре обернулся неожиданными проблемами. Правда, ее-то вины в этом нет, но разве от этого легче? Ладно, нужно все-таки подняться, извиниться перед Вероникой, как-то замять все это с Инной и по-быстрому делать ноги.

Володя приоткрыл глаза и огляделся, оценивая ситуацию. Солнце озаряло просторную комнату, разноцветными зайчиками сияло в застекленных рамках с фотографиями на стенах, весело прыгало на краешке хрустальной вазы на столе. Вероника, почти обнаженная, в накинутой на плечи его рубашке, освещенная утренними лучами, стояла на подоконнике, пыталась, приподнявшись на носки, дотянуться до форточки. Ее бледно-золотые, рассыпанные по спине волосы в солнечных лучах отливали каким-то неземным сиянием, которое, казалось, окутывало всю ее легкую, гибкую фигуру. Тонкие, хрупкие руки, вскинутые кверху, казались особенно нежными, беззащитными. Под коленкой сквозь тонкую, тепло-розовую кожу виднелась синяя жилка. Ника дотянулась до края рамы и стала потихоньку тянуть ее на себя, стараясь, чтобы рассохшееся дерево не скрипнуло, и оглядываясь на Володю – не разбудила ли.

У него перехватило дыхание. Эта женщина, такая красивая, чуткая, одинокая… За что он с ней так – бежать, исчезнуть, наврать с три короба. Она ведь не виновата, что он повел себя как козел последний. Чем-то он зацепил ее, наверно, чем-то тронул, она ему поверила. Ведь не стала бы просто так, за здорово живешь тащить почти незнакомого мужика к себе в спальню.

Володя пошевелился. Ника обернулась:

– Разбудила все-таки? Прости, пожалуйста!

Она легко спрыгнула с подоконника и остановилась у окна, глядя на него и улыбаясь.

– Ника, это ты прости меня, ради бога, я вчера должен был тебе сказать… – нерешительно начал Володя.

Женщина покачала головой, приблизилась к нему и приложила нежную, душистую ладонь к его губам.

– Что ты женат, – закончила она за него. – Володь, я ведь ничего не прошу. Ты просто заходи иногда, если станет одиноко. В Москве плохо одному.

Она зябко передернула плечами, прошептала: «Холод какой, когда же отопление включат» и змейкой нырнула под одеяло, прижалась к его горячему со сна телу. Он даже возразить ничего не успел. Почувствовал кожей ее грудь, плоский вздрагивающий живот, ноги. Ладони ее коснулись волос, погладили шею, лицо. До чего же гладкие, мягкие руки – он никогда еще не видел таких, словно она посуду в жизни не мыла. Володя шумно выдохнул и прижался губами к ее запястью… Не может он сейчас ее бросить, потом, после, как-нибудь все уладится. Все равно, семь бед – один ответ.

– Доброе утро! – резко, почти по слогам произнесла Инна.

Она стояла в другом конце коридора у кухни. Володя досадливо скомкал в руках полотенце. Ясно было, что уходить сестра не собирается и, чтобы попасть в ванную, придется пройти мимо нее.

– Привет! – отозвался он.

Удивительно, сейчас трудно представить, что эта сухая, бесцеремонная, рано начавшая увядать тетка была когда-то заводной, смелой и временами мечтательной девчонкой. Ее давний образ – выгоревший, ставший коротковатым за лето сарафан, тонкие лямки крестом на узкой, дочерна загорелой спине, растрепанная темная коса – никак не вязался с сегодняшним строгим костюмом, короткой, волосок к волоску уложенной стрижкой, очками в модной оправе и этим лишенным красок выхолощенным голосом. Как это, интересно, жизнь превратила ее в такой сухарь?

– Ты, я вижу, уже занялся московскими достопримечательностями, – язвительно отчеканила Инна. – Обычно принято начинать с Третьяковки, но, в принципе, Вероничкина постель сейчас даже более популярна.

Володя поморщился.

– Что ты говоришь, противно.

– Слушать противно, а делать не противно, – вскинула черные брови Инна. – Отвратительно, Володя. В моем доме!

– Да, это было неправильно. – покаянно кивнул он. – Извини!

– Ладно, – деловито кивнула она. – Мы про это забудем. Как будто ничего не было. Можешь не волноваться, твоей Гале я ничего доносить не стану. И приму меры, чтобы эта шлюха к тебе больше не лезла.

– А вот этого не надо, – взвился Володя. – Со своей жизнью я как-нибудь разберусь сам. И прошу тебя не говорить так о женщине, с которой я… – он замялся, как охарактеризовать их отношения. – С которой я общаюсь, – нашелся он наконец.

– Вот как… Так, может, у тебя все это серьезно? – издевательски хохотнула Инна. – Может, ты еще от жены уйдешь, женишься на ней, а?

– Может, и женюсь, тебе-то какое дело? – отбрил он. – Ты с Галей даже не знакома…

– Так и знай, я тебя покрывать не буду, – холодно пригрозила она. – Если ты намерен и дальше… развратничать в моей квартире, я…

– Ин, я тебя понял, – перебил Володя. – Можешь не продолжать.

В груди закипал гнев – она что, еще угрожать ему будет? Да кем она себя считает? Какой моралисткой заделалась к тридцати годам, поучать его еще вздумала, шантажировать! Да катись она к чертовой бабушке, пусть доносит кому хочет. Чтоб он позволил бабе собой помыкать? Да никогда в жизни!

Инна неожиданно сбавила тон, тронула его за плечо холодной, узкой ладонью, спросила, пытаясь заглянуть в глаза:

– А помнишь Привольное? Праздник… Подсолнухи помнишь?

Володя нахмурился, дернул плечом, отвел глаза:

– Ин, давай не будем об этом. Мало ли что мы в детстве творили, что теперь вспоминать стыдно. Давай еще о том, как лягушек надували, поговорим.

Иннины губы мгновенно сжались в суровую тонкую нитку, она с какой-то злой брезгливостью отдернула руку, чуть ли не отерла ладонь о пиджак, прошипела беззвучно:

– Да пошел ты! Я тебя предупредила: увижу здесь еще раз – обрадую твою плодовитую женушку. Счастливо погулять!

И, не оглядываясь, прошла по коридору, громко стуча каблуками, и хлопнула входной дверью.

В следующий раз Инна встретилась с Вероникой и Володей у подъезда. Был ранний ноябрьский вечер. Уже стемнело. Она возвращалась с работы, припарковала «Жигули» у подъезда, вышла. Под ногами чавкнула размокшая от дождей листва. Ветер набегал порывами, рвал пальто, грохотал листами жести на крыше, тревожно хлопал дверью соседнего подъезда. Инна шагнула на крыльцо и почти столкнулась с выскакивавшими из дверей хохочущими, счастливыми любовниками. В тусклом зеленоватом свете, льющемся с лестничной площадки, разглядела Володину статную фигуру, могучий рост и размах плеч которой только подчеркивала отутюженная военная форма. Вероника в белой короткой шубке висела на его руке этаким пушистым мягким комочком. Володя сдержанно поздоровался, Ника отвела взгляд. В последние три недели она старалась с Инной не пересекаться, даже не выходила из комнаты, когда та бывала дома. Инна тоже затаилась, заняла выжидательную позицию. А теперь, встретившись лицом к лицу с проблемой, которая не давала ей покоя уже многие дни – нервировала, выводила из себя, будила по ночам страшными снами и заставляла метаться по комнате до позднего осеннего рассвета, – решилась. Нужно действовать, положить этому конец. Плевать на справедливость, человечность и прочие бесполезные красивые слова. Она хочет жить спокойно, а пока имеется в наличии эта «ситуация», как она брезгливо называла ее про себя, ни о каком спокойствии не может идти речи.

– Гуляете? – коротко спросила она у замершей на ступеньках парочки.

– В театр собрались, – неохотно ответил Володя.

Оба они явно спешили побыстрее от нее отделаться, миновать эту черную угрюмую тень, неожиданно вторгшуюся в их искрящийся счастьем и весельем вечер.

– Ника, а что, Лапатусик за тобой сегодня машину не пришлет? – поинтересовалась Инна.

– Не знаю, – отвернулась от нее Вероника. – Извини, мы спешим.

– Ну, а все-таки, – настаивала Инна. – Может, что передать, если вдруг подъедет?

– Ой, не нужно ничего, пойдем, Володенька, – Вероника потянула спутника за руку и поспешно выбежала из подъезда.

Ничего не понимающий Владимир растерянно оглянулся на Инну и исчез в темноте, увлекаемый возлюбленной.

Инна отерла тыльной стороной ладони капли пота, выступившие между бровей, перевела дыхание. Нет, она не даст этим бесстыдным шавкам довести себя до нервного срыва. К долбаной матери все благие намерения. Она их предупреждала, они же сами вынудили ее начать боевые действия.

Подгоняемая клокотавшей внутри яростью, легко взлетела по лестнице, миновала коридор и очутилась в своих «апартаментах». С дивана помахал рукой Тимоша.

– Привет, Инночка. Как день прошел? Что мы сегодня ужинать будем?

Инна нетерпеливо дернула плечом:

– Иди поищи что-нибудь в холодильнике и разогрей сам. Мне не до ужина!

– Да ну, неохота, – Тимоша лениво потянулся и вернулся к разгадыванию кроссворда в журнале «Наука и жизнь», спросил, не отрываясь от страницы: – А ты чего такая заведенная?

– Они думают, я с ними шутки шучу, – невпопад отозвалась Инна. – Нашли идиотку! Как будто я не знаю, что он вчера тут был и на той неделе. Бабки во дворе не дремлют, со всех сторон мне докладывают, как мой родственничек семью позорит.

Тимоша удивленно посмотрел на нее поверх очков:

– Ты чего это заделалась такой моралисткой? Какая тебе разница?

– Мне есть разница, есть! – гневно бросила Инна. – Ты, может быть, забыл, что именно мне приходится семью содержать, деньги зарабатывать? Или, может, это на твою зарплату ты по санаториям катаешься? А то, что большие деньги в нашей прекрасной стране зарабатываются подпольным путем, предпочитаешь не видеть, да? Что люди ко мне ходят разные, и шмотье приносят, и валюту иногда?

Тимоша испуганно обернулся на дверь, просипел:

– Инночка, тише, тише. Что ты?

Инна, махнув рукой, перешла на свистящий шепот:

– Ты и правда не понимаешь, почему я не хочу лишнее внимание к квартире привлекать? И так весь двор знает, что к этой проститутке пол-Москвы таскается. И не только Москвы! Не помнишь, как она в прошлом году с каким-то французским журналистом развлекалась? А теперь еще мой брат туда же вляпался. В любой момент какая-нибудь баба Марфа со двора распалится и стукнет в ментовку. Эту шалаву за организацию притона привлекут, или за аморалку, или за связи с иностранцами… да на нее наверняка в гэбухе материала вагон. И брат попадет под раздачу, и я вместе с ним, со всеми своими поставщиками и клиентами. Интересно, что ты запоешь, когда твоя жена, добытчица и кормилица, сядет лет на восемь? Кто тебя тогда будет обхаживать, пока ты свои углеводороды изучаешь?

– Иннусик, ну будет, будет, уймись, – увещевал покладистый Тимоша. – Я понял, ты права, как всегда. Конечно, этому безобразию нужно положить конец.

– Вот именно! – победно объявила Инна.

Она выдвинула ящик комода, порылась в ворохе вещей и извлекла на свет потрепанную записную книжку.

– У меня телефон его домашний есть, омский. Мать когда-то записала зачем-то. Ничего не поделаешь, придется открыть глаза законной супруге. Пусть лучше за мужем смотрит, иначе мы все тут погорим.

Вооружившись книжкой, она решительно вышла в коридор и направилась к телефонному аппарату. До так и не вставшего с дивана Тимоши доносились обрывочные реплики.

– Галочка, здравствуйте. Мне очень неудобно вас беспокоить по такому неприятному поводу… Это Инна, двоюродная сестра вашего мужа. Да, Володя, можно сказать, попал в беду… Спутался с моей соседкой по квартире, испорченной, безнравственной женщиной… Галочка, вы должны понять, он оступился, еще есть шанс все исправить. Он ведь, вы извините, по-провинциальному наивен, как ему раскусить эту столичную беспринципную тварь. Нужно его спасать, Галя, я как сестра вам говорю. Если вы сейчас не подключитесь, скоро ему уже никто помочь не сможет.

Она продолжала что-то еще в этом же духе, но Тимоша уже вернулся к кроссворду. Ему неприятен был сухой, словно потрескивающий голос жены, эти пошлые слова, который она не стеснялась говорить совершенно незнакомой женщине. Но вмешиваться, вклиниваться во всю эту историю не хотелось. Это же придется что-то делать, брать на себя ответственность… зачем? В конце концов, все они, кроме Инны, чужие ему люди. Какая разница? Тимоша почесал карандашом переносицу и вписал в кроссворд очередное отгаданное слово – «изотоп».

Когда Инна, с выражением честно выполненного долга на лице, вернулась в комнату, он произнес задумчиво:

– Знаешь, если б он не был твоим братом, я бы решил, что тобой движет банальная ревность…

– Какая чушь! – сморщившись, отмахнулась Инна.

Она прошла мимо мужа в спальню и растянулась на застеленной кровати. Голова надсадно болела, сердце тяжело стучало в висках. Чушь, чушь, чушь… Если б он не был твоим, если бы не был братом…

Солнце горячей ладонью гладило ее между лопаток. Велосипед, весело позванивая, мчался по дороге. По обочинам тянулись, насколько хватит глаз, золотые, масляно-блестящие подсолнухи с еще не окончательно почерневшими сердцевинками.

– Срежем через поле? – крикнула она, обернувшись.

– По кочкам дольше получится, – отозвался поспевавший сзади на своем велосипеде Володька.

– Зато веселее! – беспечно отозвалась она, крутанула руль и помчалась по бугристой земле, чувствуя, как крупные цветки хлещут ее по бедрам.

Ей еле-еле удалось отпроситься у матери съездить на праздник в соседний поселок. Есть бабкины пироги, купаться и резаться в карты по вечерам с деревенскими за два месяца каникул уже смертельно надоело. Но мать отчего-то переживала, что по дороге Инка обязательно угодит на велосипеде под машину – хотя какие тут машины, раз в час, может, протарахтит трактор или раздолбанный «Москвич», – или не туда свернет и заблудится. Отпустила в конце концов, только под присмотром двоюродного брата.

Инка усердно крутила педали, прислушиваясь к пыхтению братца за спиной, и размышляла, отчего так странно изменились их отношения с Вовкой в это лето. Еще год назад все было понятно и легко. Они вместе гоняли с деревенскими мяч, брызгались водой в реке, весело мутузились в вечных спорах и горой вставали друг за друга в случае конфликтов с посторонними. Она немножко гордилась, что брат ее – выше всех пацанов в компании, и на велосипеде гоняет быстрее, и на гитаре играет лучше. Немного злилась, когда он, напустив на себя таинственный вид, исчезал по вечерам – ее-то, тощую малолетку, пока еще никто на свидания не приглашал. А в общем, относилась к брату довольно ровно и спокойно.

Отчего же этим летом все так изменилось? Они ведь все те же, только повзрослели на год. Ей теперь пятнадцать, Володе семнадцать. Почему же она вздрагивает и краснеет, когда его сильные ловкие руки хватают ее под мышки, подсаживая на соседский забор? Почему, едва она, как прежде, пытается шутливо наброситься на него с кулаками, повалить на землю и защекотать, он хмурится, отталкивает ее и уходит? Отчего вчера, когда вся их компания дурачилась и топила друг друга в реке, Володя к ней ни разу даже не подошел? Почему она больше не может смотреть на него прямо и открыто, лишь бросает короткие взгляды, украдкой любуясь горделивой посадкой его головы, выгоревшими на солнце льняными кудрями (скоро остригут, он ведь уже зачислен в военное училище), всей его гибкой, жилистой фигурой?

Велосипед летел вперед, лихо подпрыгивая на кочках и позвякивая.

– Э-ге-гей! Не догонишь! – смеясь, крикнула Инка Володе.

И, зазевавшись, не заметила на пути яму, угодила туда колесом. Руль вырвался из рук, велосипед накренился, забуксовал. Инка завизжала и кубарем полетела вперед.

– Эй, ты как? Жива? – над ней склонился Володя. – Сильно ударилась?

– Н-н-ничего, – дрожащими губами выговорила она.

Села, подтянула колени к подбородку, одернула ставший за лето коротковатым сарафан. Внутренняя поверхность бедра болела страшно, только бы не расплакаться.

– Где ушиблась? Дай посмотрю! – настаивал Володя.

– Да нигде. Отстань! – она отпихнула его ладони. – Все хорошо.

– Да не толкайся ты, дура! – досадливо оборвал Володя. – Не бойся, я не смотрю.

Он настойчиво отвел ее руки, дернул кверху подол сарафана, наклонился. На нежной, дочерна загоревшей коже кровоточила крупная ссадина.

– Вот видишь, я же говорю, – наставительно произнес он. – Ты об руль, наверно, ударилась. Надо рану очистить, земля попала.

Он вытащил из заднего кармана брюк платок, послюнил уголок и принялся осторожно, стараясь не причинить ей боли, обрабатывать ссадину, ласково приговаривая:

– Ну-ну, потерпи, еще чуть-чуть. Ну ладно, не так уж больно, давай подую!

Инку словно парализовало, она дышать боялась. Было и стыдно оттого, что он видит ее с задранной юбкой, да еще так близко, и жарко от его прикосновений, и щекотно от ощущения дыхания на коже, и сердце отчего-то билось и подскакивало в груди и колотилось так сильно, что страшно делалось: вдруг он услышит. На дороге, невидимый, неожиданно хрипло взревел автомобиль. Оба они вздрогнули, дернулись, и Володины губы оказались вдруг прижаты к ее коже, к самой ссадине. И Инка вскрикнула то ли от неожиданной боли, то ли от наслаждения.

Он поднял на нее тяжелый взгляд, дышал тяжело и прерывисто, и она поняла: что-то произошло между ними, важное, сильное, и как прежде не будет уже никогда. И сама потянулась к нему, впервые почувствовала на своих губах чужие, уже мужские губы и ощутила солоноватый привкус крови, своей крови. И они рухнули на теплую, солнцем нагретую, плодородную землю, сплелись четырехногим, четырехруким чудовищем.

Инке не было страшно, это ведь был Володя, близкий, родной, с детства знакомый. Она знала каждую клеточку, каждую ссадину на его теле. Вот здесь, на плече, прямо под ее губами косой шрам – это она заманила его в заброшенный дом, и он влетел в стекло. Инка дотронулась до твердого плотного шрама кончиком языка и почувствовала, как немедленно откликается, каменно напрягается все его большое, еще мальчишеское, не совсем складное тело. И все, что он делал, казалось правильным, естественным, желанным. И даже разлившаяся вдруг внизу живота резкая боль не испугала, казалось, что так и нужно, что это своеобразный момент посвящения, не такая уж дорогая плата за это счастье полного соединения. Голова закружилась, и в глазах расплавилось золото качавшихся над головами подсолнухов. Инка тоненько всхлипнула и впилась зубами в Володино пахнущее солнцем и пылью плечо.

Потом он отодвинулся, сел, смущенно оправил одежду, вытащил из кармана рубашки помятую пачку папирос, закурил.

– Ух ты, где взял? – спросила Инка, одергивая сарафан.

– У деда стащил, – Володя избегал смотреть ей в глаза, старательно, словно выполняя важнейшее задание, чиркал спичкой.

Голубое колечко дыма поднялось и лениво закачалось в жарком плотном воздухе.

– Мы не должны были, – отвернувшись, буркнул Володя. – Это неправильно, плохо…

– Почему? – с искренним недоумением спросила Инка.

В голове не укладывалось, почему плохо, неправильно, если это такое счастье.

– Ты же моя сестра, я не могу, – Володя обернулся. Глаза его были больными, горящими. – Если бы кто-то из пацанов такое сделал, я бы его прибил…

– Дурачок ты, – сказала Инка, потянулась к нему, сунула голову под руку, вдохнула жаркий, кружащий голову запах его кожи, свежего пота, рубашки, шепнула куда-то под мышку. – Я ведь люблю тебя. Люблю!

– И я тебя люблю, Инка, – горячо заверил он. – Больше всего на свете люблю, я за тебя кого угодно порву! Но мы же не можем, мы родственники. Помнишь, что бабка рассказывала…

– Ну и что? – Инка вывернулась, обожгла его бешеными глазами. – Это же когда случилось? До революции! Люди тогда темные были, дикие. Батюшку какого-то слушались. А нам ничего этого не нужно. Захотим – и поженимся, и никакая церковь нам не страшна.

– Поженимся? – переспросил Володя. – А что матери наши скажут? Они же с ума сойдут. А дети? Ты ведь знаешь, у двоюродных дети могут получиться… нездоровые…