154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 10

Текст книги "Спи ко мне"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 17 декабря 2014, 02:17


Автор книги: Ольга Лукас


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава семнадцатая. Мара и её пьеса


У директора премии был гипнотический голос. Бархат, пропитанный коньяком. Повергающий в транс и обращающий в слух. Этот голос хотелось слушать как музыку, не вдумываясь в смысл, который он пытается до вас донести.

Многие так и делали: слушали, а заслушавшись, улетали за облака. Голос стихал, облака рассеивались, но собеседники уже стыдились переспрашивать – чтобы обладатель чарующего колдовского голоса не подумал, будто они такие дураки, что с первого раза понять не могут.

В один прекрасный вечер на удочку этого голоса попались сразу двое: Марина Безъязыкова, она же Мара, и Пётр Тётушкин, он же Петя, молодой филолог из Санкт-Петербурга. Директор премии умолк, потом улыбнулся, как утомлённый добрыми делами волшебник, положил на стол договор, и рыбки угодили в сети.

По этому договору Мара и Петя должны были в течение полугода вычитывать рукописи, которые со всех концов страны придут на премию «Алло, мы ищем сценарий». Рыбки послушно расписались там, где заботливый волшебник, или кто-то из его помощников, поставил простым карандашом едва заметные галочки.

Обладатель голоса исчез. Наваждение рассеялось. Мара и Петя остались наедине с рукописями.

– Вот повезло мне! – сказал Петя. – Неделю назад приехал в Москву, и уже вляпался. Ты сумму прописью разглядела? Которую мы получим в случае выполнения и так далее?

Мара прочитала сумму прописью.

– Два раза сходить в Макдональдс, и потом ещё месяц с шиком ездить на метро! – ярился Петя. – Вот что на эти деньги в вашей Москве можно. А я квартиру хотел снять! Размечтался.

– А всю эту неделю ты где жил? Неужели на вокзале? – спросила Мара.

– Не, у друга. В Алтуфьево, знаешь, по серой ветке. А, ну да, знаешь. Но там однушка, а он с девушкой съехаться хочет. Так что я в их уютном гнёздышке буду уже лишний.

– Ты можешь какое-то время пожить у меня, – предложила Мара, – у меня две комнаты.

Так они стали читать рукописи – каждый в своей комнате. Очень быстро Петя нашел себе сразу несколько подработок. Он вёл колонку о книгах в глянцевом журнале для школьниц, рассказывал о книгах на радио в передаче для пенсионеров, писал о книгах на оппозиционном Интернет-сайте, проводил встречи с писателями в книжных магазинах. То и дело какая-нибудь подработка накрывалась – но ей на смену приходили две новые. Петя очень быстро обживался в столице.

Каждый день, помимо положенного количества рукописей, он прочитывал хотя бы одну книгу. То есть не прочитывал, конечно, а пролистывал, просматривал, находил, от чего оттолкнуться, а чаще – к чему прицепиться, и дело было готово.

Ещё он писал статьи, приуроченные к дням рождения или смерти известных писателей, и заранее предлагал разным журналам. Когда одну и ту же статью принимали сразу в двух изданиях, он просил дать ему время на доработку, менял местами слова и абзацы, добавлял цитат и отсылал готовый материал заказчику. Однажды Мара спросила, почему он так привязан к датам, и Петя ответил гордо: «Я мыслю информационными поводами!»

– Слушай, я понял, почему мы купились на голос нашего обворожительного директора, – сказал он как-то раз за ужином. – Булку передай мне, пожалуйста. И масло. Ага, спасибо. Так вот… слушай, фиговая булка у вас в Москве… так вот… что я хотел? Надо стиралку запустить, вот что. Нет, не то… Дай-ка ещё колбасы. А, вот. Я же провёл журналистское расследование. Он бывший актёр.

– Кто? – Мара не поспевала за причудливыми скачками Петиной мысли.

– Да директор наш. Колбаска, кстати – во! – Петя поднял вверх большой палец, слизнул с него масло. – Знаешь почему? Питерская потому что.

– А директор наш какое отношение к этой колбасе имеет?

– Никакого. Просто я же ем её сейчас. Не могу не реагировать. А что директор? А, да, директор. Ты «Театр у микрофона» помнишь? Наш красавчик там лет двадцать служил, пока лавочку не прикрыли. Так что его единственный инструмент – голос.

– Ну и в чём расследование? Я знаю, что он участвовал в радиопостановках, – ответила Мара. – Давай допивай чай, мой посуду, а я пока стиральную машинку запущу – и пора браться за дело. Потому что сейчас наш единственный инструмент – время.

– Нет, – возразил Петя, – время – наш единственный материал. Причём – расходный. Мы должны его экономить. И я придумал как!

По мысли Пети, читку рукописей надо было довести до автоматизма. Каждый день они по очереди будут читать вслух определённое количество работ. Десять процентов прочитанного будут переправлять на следующий уровень, режиссёрам и продюсерам – членам жюри премии.

– Нам, конечно, шлют одно только феерическое дерьмецо! – размахивая пустой кружкой, восклицал Петя. – Но это нас не касается. Будем выбирать то, что меньше пахнет и по цвету не такое противное.

Утром, днём или вечером – когда у Пети было свободное время – они вдвоём садились на кухне и читали. Читали пьесы, сценарии, рассказы, повести, романы, наброски, дневниковые записи. О бандитах читали, о работниках офиса, о том, как героя никто не понимает, и о том, как автор не понимает своего героя, о гибели мира и спасении мира, о нашествии инопланетян, о сытой, но скучной жизни пожилых эмигрантов, о французской жизни (глазами провинциалки, ни разу не выезжавшей за пределы родной области), и так далее, и так далее.

– А ну-ка, перечитай ещё раз, – говорил Петя (или Мара), услышав что-то выдающееся (со знаком плюс или минус).

– Изволь. «Алёша дёрнул за рычаг гранаты и спрятался в поросли дубняка».

– За рычаг гранату дёрнул? Ай, молодец, Алёшенька. Полный восторг. Теперь моя очередь читать.

Наступила весна, потом лето. Петя зарабатывал уже достаточно для того, чтобы снять где-нибудь комнату, но он как будто забыл о том, что Мара приютила его только на время. В его оправдание следует сказать, что дома он бывал редко, пол и посуду мыл по первому требованию, и с ним было легко и весело. Поэтому хозяйка всё откладывала и откладывала разговор о переезде. «Вот закончим вычитку, и он сам уедет», – говорила она себе.

С некоторых пор у Мары появилась тайна. Почти год назад она написала пьесу. Сопротивлялась этому, сколько могла – ведь ничего нового создать уже нельзя, ей ли, дипломированному филологу, не знать этого? Но, вопреки всем сомнениям, пьеса была написана, и было в ней что-то такое, что не давало покоя. Как на место преступления, возвращалась Мара к своей рукописи и перечитывала – целиком или частями.

Показать её друзьям она не могла. Все они тоже были дипломированными филологами и прекрасно знали, что ничего нового создать уже нельзя. И тайна зрела под спудом, ожидая возможности выйти наружу.

Однажды у Пети образовался свободный день, и он предложил за раз вычитать трёхдневную норму. «А потом отдохнём от этой муры, а то мне перед сном кажется, что на меня деревянный сюртук надели, и он мне жмёт во всех местах!» – признался он.

Запаслись едой, чаем, сигаретами. Работали споро, ловко отпуская комментарии по поводу прочитанного. Ненароком нашли совершеннейший бриллиант, читали и словно бы видели всё, что описывает автор. Посмотрели на подпись – узнали лауреата всех театральных премий. Сделали перерыв.

А потом какой-то чёрт дёрнул Мару за руку. И, когда настала её очередь, она стала читать свою пьесу.

Уже после первых двух реплик поняла, что всё не то, не так, и вслух звучит как-то жалко, неправдоподобно. Куда-то делось ощущение полёта.

– Путаница с двойниками! Какой креатив попёр! – прокомментировал Петя. – Слушай, но эту тему, кажется, исчерпали ещё в семнадцатом веке. Диагноз: очередное сомнительное дерьмецо второй свежести.

– Погоди диагноз ставить, – попросила Мара, – может быть, там другая идея. Я чувствую.

Она часто выступала в роли адвоката неизвестных ей конкурсантов, поэтому Петя не заподозрил её в личной заинтересованности.

– Всё может быть. Если ты так думаешь… Ну, почитай из середины, – разрешил он, – а я покурю пока.

Он открыл форточку и впустил в кухню детские голоса и скрип качелей. Мара бездумно перелистнула страницы, потом стала читать из середины. Как назло, попалась сцена, которую невозможно было понять, не зная всего, что было до того.

– Да не, ерунда какая-то, – сказал Петя, – образованный графоман. Слишком гладенько всё. Вышел на пенсию, дети выросли. Чего ещё делать?

– Точно не годится? – спросила Мара.

– Не, в отвал. Давай, моя очередь читать.

Снова читали, всё было как в дыму. Хотя Петя, когда курил, чуть не по пояс высовывался в форточку. Вечером ему позвонили, и он, сложив на груди руки в индийском приветствии намасте, сказал:

– Меня тут зовут на одну презентацию. Я буду вынужден тебя оставить.

– Тебе за это заплатят? – безучастно спросила Мара.

– Нет, но будет богатый фуршет. Я принесу оттуда что-нибудь вкусное, а ты пока в тишине почитаешь, поработаешь. Ничего ведь, если ты дочитаешь сама? Там осталось всего-то штук пять. А завтра-послезавтра – выходной.

Петя ушел. Мара достала с полки «Записки о Шерлоке Холмсе» и читала до самого возвращения Пети. Потом сказала, что те пять рукописей не подходят. От Пети приятно пахло свежевыпитым коньяком. Он поставил на стол початую бутылочку, которую умыкнул с фуршета. Мара выпила целый стакан. Потом Петя обнял её. А она обняла его. И, обнявшись, они шагнули в его комнату.

Прошли означенные в договоре шесть месяцев. В последнюю неделю на Мару и Петю обрушился целый вал рукописей, так что они снова разделились и читали каждый у себя. Соединялись только ночью.

Потом обладатель чудесного гипнотического голоса выплатил им указанную в договоре сумму и даже добавил от себя по двести долларов. И тут Петя вспомнил, что поселился у Мары только на время. А теперь пора и честь знать. Дело в том, что из Петербурга приехала его девушка. Она закончила учебу, и родители сняли ей квартиру в Москве. Она думает, что он у друга остановился – ну, это ведь так, мы же всегда будем друзьями, мы никогда не потеряемся и т. д.

Мара немножко поплакала, когда он уехал. Потом достала с полки «Гарри Поттера» и перечитала от начала до конца, прерываясь только на сон. А потом – потом переписала пьесу полностью. И, переписав, поняла – вот оно. Да, ничего нового создать уже нельзя. Но всё то, что создаётся – оно так или иначе новое. Человек ведь тоже берёт половину генов от папы, половину от мамы. А при этом почему-то считается, что родился совершенно отдельный, новый индивидуум.

На следующий день Мара совсем успокоилась и пошла на первое попавшееся собеседование, о котором прочитала на сайте job.ru – и так попала в агентство «Прямой и Весёлый».

– Вот козёл какой! – не удержалась Кэт.

Они сидели в кофейне напротив метро «Марксистская». Сначала Кэт выпросила почитать пьесу, потом предложила зайти куда-нибудь после работы, поболтать. Потом сама вызвалась оплатить заказ.

– Да, именно козёл! – повторила она. – Он, значит, тобой воспользовался, и ничего не дал взамен.

– Это я им воспользовалась, – ответила Мара, – Чтоб оживить персонажей пьесы. Им внутреннего огня не хватало, а у меня своего нет. И я позаимствовала огонь у Пети.

– У-у, повезло козлище, – с завистью протянула Кэт. – Я бы хотела, чтоб кто-то загорелся – от меня. И я бы точно знала, что пусть не я создала шедевр, но зато я дала для него искру… Докажешь, вкусный чизкейк? Жаль, у нас в Архангельске пока не научились такие делать … Погоди, так получается, что ты никому свою пьесу ещё не показывала? Кроме этого козла, но он не в счет. Я первым читателем буду?

– Показывала кое-кому. Помнишь, директор премии с чарующим голосом? Я позвонила ему, и он помог встретиться с одним режиссёром. Режиссёр прочитал пьесу. Или просмотрел. Не знаю. Потом пригласил меня и говорит: «Вы, барышня, наверное, Чехова очень любите?» «Ну да», – ответила я. «Это видно, – ухмыльнулся он. – Лучше почитайте мою монографию “Искусство создания сценической композиции”. Тогда поговорим». «Вы, наверное, себя очень любите, – не удержалась я. – Это видно. Почитайте лучше Чехова». После такого разговора о сотрудничестве не могло быть и речи.

Кэт засмеялась, живо представив ситуацию.

– Но это же не единственный режиссёр в мире, – сказала она. – Поискала бы другого. Отправила бы пьесу во все театры.

– Ты не представляешь, сколько в стране таких, как я, немолодых молодых авторов. Никому не известных, да и не нужных.

– И представлять не хочу. Я бы всё равно отправила. Если будешь сидеть и молчать – кто узнает, что у тебя есть гениальная пьеса?

– О да, гениальнее некуда. Мельпомена и Талия в четыре руки уже плетут мне лавровый венок. Классики древности в смятении. Призрак Мольера удалился на Меркурий, в кратер своего имени, и сказал, что никого не хочет видеть в ближайшие лет пятьсот. Призрак Шекспира от зависти помешался и велел назвать себя призраком отца Гамлета. Призрак Чехова пока сохраняет внешнее спокойствие, улыбается и пьёт шампанское, но и он уже на грани нервного срыва. Ну и так далее. Ты прочитай, прежде чем хвалить. И вообще – уже заполночь. По домам пора.

– Вот попандос! – вскочила с места Кэт. – Как оно быстро летит, наше время! Это ведь я домой уже не успеваю! Маршрутки в двенадцать перестают ходить.

– Это где у нас такой ужас? Ты где живёшь, бедное дитя? – участливо спросила Мара.

– В одном уютном, тёплом, тёмном местечке на букву «Ж».

– В Жулебино, что ли?

– В жопе! Но зато плачу за отдельную квартиру смехотворные копейки. Только если маршрутка всё – значит, всё. Значит, хрен доедешь. И машины там раз в час проезжают. Слушай, можно я у тебя сегодня переночую? Ты говоришь, у тебя две комнаты…

Сказала – и пожалела о своих словах. Только что Мара ещё была полна сострадания к человеку, которому так неудобно добираться до дома – и вдруг голос её стал холодно-официальным, взгляд чужим.

– Извини, не получится, – ответила она, – я пока не готова пускать в свой дом новых постояльцев. Сколько с меня?

– Да я угощаю же, – напомнила Кэт.

– Нет, зачем же. Тебе ещё такси вызывать. Тысячи будет достаточно? Спасибо за приятный вечер.

Мара расплатилась, поднялась с места и двинулась к выходу. Кэт посмотрела ей вслед, потом слямзила со стола и сунула в карман неиспользованный пакетик с сахаром. Попросила счет. Достала из рюкзака телефон, выбрала нужный номер.

– Вас приветствует служба приёма заказов «Такси Вперёд!», – ответил ласковый синтетический голос.


Глава восемнадцатая. Закат над Зелёным морем


Наташа ещё могла отличить явь от сна, но сон от яви – уже нет. Хрупкий мир стал продолжением реальности. Прозрачный пассаж, в котором располагалась мастерская Рыбы, затесался среди лофт-апартаментов Саввинской набережной. Шумный базар с разноцветными овощами и фруктами стал частью Усачевского рынка. А старинный парк, в котором иногда гуляют миражные лошади, наверняка был продолжением Новодевичьего кладбища. Там в стене обязательно есть потайная дверь, надо как-нибудь сходить и проверить.

Наташа свободно ориентировалась в пространстве сна: могла найти мастерскую Рыбы даже с закрытыми глазами. Хотя погодите. Если она спит – то глаза её закрыты даже тогда, когда они широко открыты. Но не будем придираться к словам, потому что уже появился вдали прозрачный пассаж, его стены и крыша сверкают на солнце так, что кажется, будто здание охвачено огнём.

Наташа подошла поближе. По стене второго этажа скользил, как на коньках, какой-то человек. Видно, это был мойщик окон, потому что его коньки больше напоминали широкие щётки. Но как он умудрялся удерживаться на стене параллельно земле? Наверное, в хрупком мире особый закон тяготения, который не распространяется на мойщиков окон. Отполированные стены сияли так, что было больно смотреть, но человек продолжал выписывать кренделя своей показательной программы.

Зеркальный шар у входа недовольно звенел хрустальными подвесками: его тревожили шаги отвесного конькобежца. Внутри пассажа как всегда было торжественно и пусто. Тени, звуки и шорохи наполняли его.

Прозрачная стена мастерской бесшумно отъехала в сторону. Рыба сидел за рабочим столом, прямо перед ним висел плазменный экран, на котором, вместо изображения очередного заказа, выделялись чёткие контуры развёртки сложной геометрической фигуры. Наташа подошла поближе: чуть склонив голову, Рыба собирал какой-то предмет из деталей, вырезанных из местной разновидности очень плотного картона.

Уговор был такой: тот, кто спит, не должен отвлекать того, кто бодрствует. Ведь бодрствующий находится в своей реальности, требующей иногда скучных, нелогичных глупостей. Как объяснить Рыбе, что вовремя сдать в бухгалтерию расходную ведомость за месяц Наташе важнее, чем ощутить на своей шее прикосновение его губ? Нет, не так – что важнее, тут даже объяснять не надо – конечно, она с радостью отшвырнёт скучные чеки и квитанции, и выберет его. Но потом он проснётся, а она останется там, среди разбросанных квитанций и чеков.

Так и сейчас. Может быть, Рыба собирает машинку или паровозик для маленького противного аристократика? Которому приспичило срочно получить игрушку из рук именно этого мастера. Скоро поделка будет готова, и в окошке загорится огонёк.

Почувствовав Наташино присутствие, Рыба молча притянул её к себе, обнял – и снова вернулся к своему занятию. Она безропотно отошла в сторону.

Рыба сопел, менял местами детали, бормотал под нос привычное «Чтоб тебя ветром унесло!» По променаду, освещенному солнцем, пробившимся сквозь прозрачную крышу, прогуливались тени и люди. Наташа хорошо различала целые группы нарядных граждан. Должно быть, некоторые здешние жители так хотят похвалиться своими прекрасными одеждами, что это желание делает их видимыми даже для гостя из другого мира.

– Всё, – отвлёк от размышлений голос Рыбы. – На сегодня – всё.

Наташа подошла поближе. На столе стояла… стояло… покоилось… Ну, вот если взять маленькую копию Египетской пирамиды, несимметрично срезать углы, а на каждую плоскость прилепить домики, наподобие ласточкиных гнёзд – вот оно и получится.

– Какое…. странное, – сказала Наташа. – Это что и зачем?

– Это моя учёба. Видишь?

Рыба дотронулся пальцем до монитора и сдвинул развёртку в сторону. Теперь перед ним было изображение точно такой же маленькой пирамидки с гнёздами.

– А для чего это надо вообще?

– Чтоб глаза не ленились. И ум. Я и так слишком долго возился.

Оказалось, что все мастера несколько раз в год собирают и разбирают подобные головоломки или выполняют ещё какие-нибудь задания, специально разработанные учеными. Оценок никто не ставит, каждый мастер сам оценивает свой результат.

– Но зачем тебе учиться? – удивилась Наташа. – Ты же и так всё умеешь.

– Мастера учатся всю жизнь. Сначала учатся для того, чтобы их допустили до работы с материалом. Потом учатся в процессе работы. Потом – в перерывах между работой. Чтобы удержаться в столице, надо постоянно учиться.

– А художники тоже учатся?

– Нет. Им нельзя учиться своему ремеслу у других людей. Они проходят путь во тьме и одиночестве с самого начала. Набивают шишки, пока не получат умение от духов, с которыми танцуют на границе видимого мира. Я слышал о художниках давних времён, которые дерзнули учиться. Некоторым повезло, они смогли стать мастерами. Остальные погибли – они сделались никем. После этого вышел указ, под страхом всех наказаний запрещающий учить художников.

– А если мастер перестанет учиться – что с ним будет?

– Он растеряет умения. Вряд ли погибнет – внутри мы достаточно прочные. Но с жизнью в столице он может распрощаться. Добро пожаловать на окраину.

Рыбу передёрнуло от этой мысли – видно, «окраина» для него была чем-то сродни ссылке в Сибирь на вечное поселение.

Наташа вспомнила истории, которые старожилы агентства рассказывали о юности Прямого и Весёлого. Должно быть, в те времена друзья-совладельцы были мастерами – и очень хорошими мастерами. Пока не перестали учиться. Теперь они – никто. Отправить бы их на окраину жизни!

– А у вас есть такие люди… такой специальный отдельный лар… Вот они живут, ничего не делают, а всё равно живут? – спросила Наташа.

– Вообще ничего? – уточнил Рыба. – Или ничего такого, что можно увидеть глазами?

– Вообще ничего! Ничегошеньки! Коптят небо, потребляют всё подряд, другие им завидуют. Наверное, аристократы, да?

– О нет, им есть что делать. Они должны подчиняться строгим законам, жить безупречно, чтобы не уронить свою честь. Даже если ты рождён художником в семье аристократов – ты не станешь художником. Будешь плохим аристократом, который тратит все силы на то, чтобы жить по правилам. И духи к тебе не пробьются.

– Зачем же нужны такие правила?

– Аристократы принимают законы, по которым живёт вся Просвещенная Империя. Тот, кто создаёт законы для других, сам должен соблюдать ещё более строгие законы.

– Ага, значит, аристократы всё же производят кое-что – законы. Не подходит. Неужели у вас совсем нет людей, которые живут в своё удовольствие? Чтобы всё у них было, и ничего им за это не было?

– Таких я не видел. Разве что на окраинах. Если твой род, твоя семья кормит тебя, а ты упиваешься бездельем. Не могу представить себе такой род, но на окраинах чего не случится.

Похоже, для Рыбы и ему подобных «окраина» – явление несколько иного порядка, нежели Сибирь. Это миф о загробной жизни. Может быть, нет никаких окраин. А может быть, они только снятся столице Просвещенной Империи. Они ей снятся, а она в них верит.

Рыба выключил монитор и сдвинул его к потолку. Потом огляделся по сторонам и поместил пирамидку с гнёздами на свободную полку.

– Вот ты собрал эту хреновину, а дальше что? – тоскливо спросила Наташа. – Теперь ещё чашки лепить будешь, да?

Нарядные люди праздно прогуливались за прозрачной стеной. Это только с виду они такие беззаботные, а на самом деле каждый соблюдает строгие правила.

Рыба неторопливо вытер руки специальным жестким полотенцем, как он делал всегда после работы, снял свои смешные нарукавники и только после этого сообщил, что сегодня у него – день учебы. Он трезво оценил свой уровень, немного ужаснулся и теперь свободен. К тому же он подготовил для Наташи сюрприз. Сегодня один художник будет представлять в Галерее на набережной свою новую картину.

Они вышли из мастерской и влились в поток горожан, мирно текущий по бульварам и проспектам столицы.

– А к маме твоей когда поедем? – напомнила Наташа. – Неужели ты не хочешь найти путь от тебя ко мне?

– Очень хочу. Я поговорил с секретарём матери. Удивительно, но она уже знает, что у меня появилась какая-то особенная подруга. И потому настаивает, чтобы я непременно привёз к ней тебя. Каждое утро секретарь сообщает мне о свободных часах и минутах. Как только они совпадут…

Рыба говорил что-то ещё, но упоминание о «свободных часах и минутах» встревожило Наташу – словно она не доделала важную работу и напрочь об этом забыла. Маленький смерч возник где-то на периферии сознания. На него, как на катушку, наматывалось изображение – скоро смерч сметёт, вернее, намотает на себя весь хрупкий мир, а Наташу унесёт за тридевять земель. Почувствовав, что ноги её отрываются от земли, она обхватила Рыбу за плечи, прижалась к нему, закрыла глаза. Но даже с закрытыми глазами Наташа видела материализовавшееся воплощение своей тревоги. Смертельная воронка приближалась, но вращалась всё медленнее, как будто в ней заканчивался завод. Потом замерла и рассыпалась на крошечные цветные квадратики, которые растаяли в воздухе без следа. Тревога мало-помалу отступила. Наташа разжала руки.

– Представляешь, – стараясь говорить насмешливо и легко, сказала она, – Стоило вспомнить про работу, и меня чуть ветром не унесло.

– Я так и не понял, что ты делаешь на своей работе? – спросил Рыба. – Почему она вытворяет с тобой такие фокусы?

– Это сложно объяснить. Я чувствую, как жернова постепенно перемалывают меня, делая мукой для корпоративного пирога. И, о ужас, я сама своей работой привожу в движение эти жернова. Я продаю воздух. Даже нет. Я продаю представление о том, что воздух, которым можно дышать бесплатно, надо покупать. Ты каждый день делаешь своими руками что-то материальное. А я ничего не произвожу. Я – офисный планктон. Я только суечусь и молочу кулачонками воздух. Который потом пытаюсь кому-то продать. Когда я умру – не останется ничего полезного. Ничего, что помнило бы обо мне. От этого я особенно устаю. Потому что зачем я тогда?

– Когда я умру, надо мной можно будет насыпать курган из чашек, которые я сделал. Но я живу не для того, чтобы делать чашки, поверь.

– А для чего?

– Чтобы жить. Есть, пить, гулять, дышать, курить. Чтобы сниться тебе. Чтобы ты снилась мне.

Они свернули на тихую улицу. Чуть закопченные деревянные избушки, похожие на печки-буржуйки, торчали по обе стороны. Они стояли на кривеньких изогнутых ножках, обвитых серебристо-серым плющом, и казались одинаковыми, если бы не резьба: все дома были украшены по-своему. Как если бы собрались народные умельцы с разных концов земли, и каждый вырезал на вверенном ему строении свои национальные узоры. Наташа поманила Рыбу в заросли плюща. Серебристо-серые плотные листья скрывали от посторонних глаз уютную беседку с широкой скамьёй, обитой мягким материалом. До показа картины оставалась ещё масса времени.

Так бывает в хрупком мире: Наташа оглядывается по сторонам, видит дверь, которую раньше не замечала, открывает её и обнаруживает комнату, или просто матрас, висящий в пустоте. Она найдёт такой матрас даже в пустыне, если рядом будет Рыба.

По улице, мимо резных закопченных домов, прогуливались ни о чём не подозревающие граждане в нарядных костюмах. А тем временем в тайнике, совсем рядом с ними, в гуще серебристо-серых зарослей, сон и явь сливались в одно.

– Ну вот, теперь я готова к встрече с искусством! – объявила Наташа, помогая Рыбе освободиться из объятий плюща. Застёгивая свои крючки, он основательно запутался и чуть не остался в беседке навсегда, в качестве детали интерьера.

Они миновали квартал избушек на курьих ножках и вышли на набережную. К воде сбегали ступени, у причала стояли яхты, чем-то похожие на двухэтажные колымаги, что двигались по улицам города. Но всё-таки средства водного транспорта больше отвечали требованиям безопасности. Хорошо, что здешние жители понимают хотя бы это: лучше прослыть владельцем не самого оригинального корыта, чем уйти на дно вместе с тремя тоннами завитушек. А может быть, все самые нелепые лодки утонули, и это – естественный отбор?

– Хотел бы я знать, в каком мире останется душа наших отношений. – задумчиво произнёс Рыба.

– Почему – «останется»? – удивилась Наташа. – Что за пессимизм?

– Но ведь однажды – может быть, очень нескоро – мы умрём. И душа наших отношений будет искать воплощения.

– Брр. У вас же, вроде бы, нет никакой религии, кроме той, что художники – суть шаманы.

– Шаманы?

– В нашем мире ваших художников иногда называют шаманами. То есть наших тех, кто как ваши художники. Неважно. Так значит, вы тоже верите в души? И у вас есть свои на этот счёт теории? Или это какая-нибудь эзотерика с другого континента? Что такое для вас – душа отношений? Может быть, у нас тоже такое есть, только называется иначе.

– Душа отношений – в любом мире душа отношений. Представь, что два человека начинают общаться как-то особенно ярко – любить, уважать, ненавидеть, поклоняться. Не важен градус, не имеет значения направление. Важна взаимная избранность. И в тот момент, когда двое выделяют друг друга из толпы – зарождается душа отношений. И пока отношения живы – душа растёт и наполняется силами. Даже у отношений двух государств может быть своя душа. И у отношений двух групп людей. Но любые отношения однажды заканчиваются.

– И душа умирает?

– Нет. Душа готова воплотиться. Воплотиться в младенца.

– Значит, сначала появляется душа, а когда умирают те, кто её породил – она рождается уже у других людей, в виде ребёнка?

– Ну, если грубо вырубать из камня – то да, именно так.

– А когда человек умирает, куда воплощается его душа? В нового человека?

– Этого никто не знает. Может быть, она уходит в другой мир. Или воплощается в дерево.

– А как же жизнь после смерти? В хрупком мире никто в неё не верит?

– Есть много сказок про оживших мертвецов. Это выдумки, созданные рассказчиками-мастерами для увеселения. Они развлекают, но не рассказывают о том, что есть на самом деле.

– Жутковато жить, если после смерти тебя ожидает неизвестность. Мне больше нравится верить в переселение душ.

– Во что бы ты ни верила – ты не можешь этого знать наверняка. А значит, тебя всё равно ожидает неизвестность, – ответил Рыба.

С залива налетел порыв ветра, вероломный и внезапный. Пронёсся, как сверхзвуковой самолёт, вырвал с корнем синие ромашки, разметал горку расписных подушек, сушившихся на солнце, сорвал с Наташи шляпу, зашвырнул её далеко от набережной – и снова всё стихло.

– Бежим за ней, скорее! – крикнула Наташа.

– Так ветром же унесло, – отвечал Рыба, не трогаясь с места.

– Ну так я и говорю – бежим!

– Забудь. То, что уносит ветер, надо забыть.

И про шляпу больше не вспоминали. При следующей встрече Рыба подарил Наташе новую.

Сильный ветер был в хрупком мире редкостью. Чуть позже Наташа заметит, что с ветром здесь не состязаются, не спорят, не мерятся силами. Если что-то сделал ветер – значит, такова его воля.

Теперь прояснился смысл выражения «Чтоб тебя ветром унесло». Всё, что уносил ветер – забывали. И когда ветер уносился прочь – забывали и о нём тоже.

Галерея, в которой был намечен показ картины, оказалась небольшим скромно украшенным зданием с высокими куполообразными потолками. Оно чем-то походило на католический храм – обнаружились даже деревянные скамеечки для прихожан. Наташа поискала глазами орган – но он был задёрнут занавесью из небеленого холста, не разукрашенного даже какими-нибудь дешевыми стразами.

Все, кому повезло достать билеты на премьеру, приехали заранее и, должно быть, расселись по своим местам. Наташа видела тени, слышала обрывки разговоров, даже различала некоторых людей – немногих. Наверное, большинство из тех, кто пришел сюда, думают о картине, а не о том, как показать свои наряды.

– С-садись, – прошептал Рыба. Он очень волновался. И все тоже очень волновались. Это был первый показ работы, которую художник создавал двадцать лет. Последняя его картина до сих пор остаётся непревзойдённым шедевром.

«Интересно, – подумала Наташа, – что в наше время можно рисовать двадцать лет? Это же не “Явление Христа народу”. И каково это – каждый день, двадцать лет подряд, вставать, идти делать что-то одно? Одно и то же? Какое же это творчество? Это рутина, станок почище любого другого. Ведь уже вписался в это, и нельзя уйти. И каким уверенным надо быть. А вдруг ты двадцать лет подряд делал не шедевр, а фуфло?»

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации