Читать книгу "Ф. И. О. Три тетради"

20 марта

1. А эти страницы – вырванные из старого детского блокнота, что это?

На них дата: 1978 год.

И имя: О. Ярхо.

Такая была писательница. Писала короткие рассказы, эскизы с натуры. А на следующий 1979 год ее не стало. Померла. Испарилась. «Оли Ярхо» потом больше не было. 1978‐й – последний год в ее жизни. Вместе с утратой имени она и писать перестала. О чем же таком она писала, эта писательница – «О. Ярхо». Два «о», в начале и в конце, рифмуется; если играть в повешенного, будет «О-о». Но лучше в него не играть.

А Гоголь свою первую поэму подписал «О-о-о-о», то есть никОлай гОгОль-янОвски.

2. Вот один такой листок: «Нарцисс (подчеркнуто красным) пытался познать себя, осознать в пространстве. За это его наказали всемогущие боги. За это, а не за самовлюбленность. Множество самовлюбленных жили, здравствовали и были даже поощряемы. Самопознание же – божественное занятие, а боги не прощают, когда смертные, забывшись, путаются не в свои дела. Так была наказана искусная в ткачестве Арахна и Марсий, состязавшийся с Аполлоном в игре на флейте, и Актеон, залюбовавшийся телом девы Артемиды. И еще бы всемогущим не охранять от посягательств круг своей деятельности. Стыдно отличаться от смертных лишь сроком жизни». Ишь ты, философ пятнадцати лет. Философ, в мужском роде? Ну не «философиня» ведь? Хотя, может быть, теперь и можно, и даже нужно все заканчивать на «ня». Но тогда, в 1978 году, точно было нельзя. А «Ярхо» – не распознаешь, мужчина ли, женщина ли? Фамилия безгендерная. Если с одними инициалами, так и вовсе беда. Поди знай, кто за ней прячется. Да и фамилия ли это? Может это только вздох, в память о том, чего не было, что могло, да не случилось.

3. Вот другой листок. «Воскресный вечер». Странный такой рассказик. Для журнала «Мурзилка» или «Юный натуралист», или что там еще тогда было, не помню: «Я сижу с ногами в кресле, в углу моей комнаты, закутавшись в красную вязаную шаль. Напротив на диване сидит мальчик. Он невысок ростом и тонок: узкие бедра, запястья. Ходит прямо, высоко подняв голову и опустив плечи, а руки держит за спиной. У него пепельные волосы. Говорят, он хорош собой. Не знаю. Он говорит, а я сижу и слушаю. Он говорит о том, что у него плохое настроение, что он не хочет заниматься ничем, кроме живописи. Но через минуту – и живописью уже тоже не хочет. – А зачем? – говорит. Я не знаю зачем. Откуда мне знать? Но когда он умолкает, я начинаю говорить. Я говорю и накручиваю на пальцы левой руки длинные красные кисти, а потом запутанной левой с трудом и упорством завязываю пальцы правой. Вдруг я замечаю, что сижу в кресле со связанными кистями и удивляюсь этому. Я думаю: когда-нибудь я напишу рассказ, который будет называться „Автопортрет со связанными пальцами“».

Вот тебе и на. «Мальчик», без имени. Просто мальчик.

Вот еще рассказ. Тут главная героиня «девочка». Но его я пересказывать не стану, а пойду, пожалуй, выброшу его куда подальше. Он про сон, странный, страшный и на что-то уж слишком похожий.

Еще рассказ про «студента», читающего лекцию «юным историкам» в кружке при университете. Он объясняет им, что историк всегда выполняет заказ государства и что его долг – быть конформистом. При этом он смущенно улыбается и нервно покашливает. Опять нет имени: студента зовут студент.

Другой рассказ, снова про «мальчика», на перемене в школе. У него «виноватое лицо». Над ним издеваются, особенно один, «рыжий». Виноватоликий не противится, а, напротив того, даже старается рыжему подыгрывать. О чем это? И почему у этих мальчиков и девочек нет имени?

4. Дальше идет тетрадка с набросками воспоминаний из раннего детства. Одно из них про то, как няня водит девочку гулять на кладбище. Семья живет напротив Новодевичьего монастыря: кладбище при нем. На кладбище главное развлечение, когда играет оркестр, а это бывает, когда случаются похороны; тогда несут красный гроб с бархатной оборкой. Мама няне на кладбище водить девочку не позволяет. А няня все же водит, но всякий раз, для отвода глаз, спрашивает ее: ты куда хочешь, на кладбище или уже домой пойдем? – Конечно, на кладбище, какой вопрос! Какая ты, няня, глупая!

Другое про нашу комнату в коммуналке со стоящими на полу коробками; в них книги. На одной из них напечатано «масло коровье», зачеркнуто, поверх написано от руки: «стихи». Так, между маслом и стихами, девочка учится читать (и зачеркивать). Еще разное, и несколько страниц с росписью, и так и эдак: «Ярхо», «Ольга Ярхо», «О. Ярхо»…

5. У героев этих детских рассказов нет имен, зато у них есть автор, у них есть «я». Вот рассказ, где главная героиня так и называется «я». Я пью чай с халвой и слушаю музыку. Я живу (в настоящем времени) в большой, полупустой квартире. А вот и прошедшее время подоспело: «Я жил в этом странном месте уже неделю». Оказывается, «я» – не я, мужского рода. Но в следующей фразе уже «благодарила». Что же это за «я» такое – мальчик или девочка? Флобер, конечно, писал о том, что автор – всегда андрогин, не человек, который живет «под именем» автора, а автор, живущий под видом человека (метафизика).

6. Наконец в творчестве «О. Ярхо» появляется «герой». Происходит это летом, на практике, в полутемном подвале хранилища отдела Древнего Востока, «по которому иногда пробегала вся разноцветная и позвякивающая заведующая. Она раздавала бестолковые поручения, явно не зная, чем бы нас таким занять, и убегала снова. Тотчас же из соседней комнаты раздавался стук печатной машинки и тянуло табаком. У нас же снова становилось тихо, всякое подобие деятельности прекращалось. Мы садились на драный кожаный диван и, зная, что другому этот процесс доставляет столько же наслаждения, занимались выяснением отношений. Это была наша любимая игра. Туда он (другой „он“) и пришел к нам знакомиться. Мы его приняли главным образом потому, что так, с ним в придачу, выяснять отношения было интереснее. В наших на ходу сочиняемых пьесах появилось еще одно действующее лицо. Вскоре однако выяснилось, что он к нашей игре пригоден не был. Самые простые ситуации и невинные слова его отпугивали».

Что это за подростки, играющие «в выяснение отношений»?

7. Еще листок с записью: «Пятнадцать лет мне скоро минет, дождусь ли радостного дня. Пушкин». Под цитатой адрес: 129278, Москва, Рижский проезд, дом 17, кв. 111, Ярхо А. В. Это адрес папы. Он с нами больше не живет. Он живет у бабушки Раи – Раисы Вениаминовны Ярхо, в Сокольниках. В ее светлой квартире с окном-эркером, которое выходит в Сокольнический парк, большой и густой, как лес. Там сначала идут железнодорожные пути, мост через них, а потом лес, то есть парк. В 1976 году родители развелись. Поэтому через три года мне и сменят фамилию. А пока мне пятнадцать лет, меня зовут Оля Ярхо и я пишу рассказы. Когда фамилию сменят, я рассказы писать перестану, как будто вместе с той фамилией…

Но нет, это только как будто. Ибо в этой истории нет начала, нет середины, нет конца; нет выводов.

Эта история – карусель.

21 марта

1. «Он не звонил целую долгую зиму и в школе не подходил на переменах, а потом в первых числах марта, в первую оттепель, приехал без звонка, как ни в чем не бывало, как будто мы вчера расстались и договорились о встрече на сегодня. Он привез кучу подарков. В коробке от гаванских сигар лежали леденец, фишка от лото и черная корсажная лента с вышитыми на ней красными человечками и зелеными собаками. Но главным подарком была, конечно, сама коробка. Мы пили чай и говорили о том, что нам делать в этой жизни и в этой стране».

И последнее: целый довольно-таки длинный рассказ «На даче», герой которого назван то Алешей, то Ильей, то Никитой… Про рассказ этот потом; там есть важный момент про имя. А пока уточнение: у героев пятнадцатилетней писательницы Оли Ярхо либо, как мы уже видели, нет имен вовсе, либо их много, больше, чем требуется для одного героя.

2. А вот Заратустра у Ницше в главе «Выздоравливающий», в переводе с немецкого Ю. М. Антоновского (о, эти русские инициалы, никогда не знаешь, как кого зовут, даже такое редкое Ю. может быть и Юрием, и Юлием), так вот Заратустра, на странице 192 в издании Петербургского дома «Прометей» 1911 года, восклицает: «Для меня как существовало бы что-нибудь вне меня? Нет ничего вне нас! Но это забываем мы при всяком звуке и как отрадно, что забываем! Имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освежался вещами? Говорить – прекрасное безумие: говоря, танцует человек на всех вещах».

Дальше – о «лжи звуков». Имена – не о сути вещей, имена – это лишь игра. Те ли, другие ли, какая разница? Но какая сладкая это игра, как она освежает… как хочется нам именами напиться, умыться. Имена – как вода, текут, меняются, играют на порогах, обновляют журчанием… как хорошо! Любое имя подойдет. К одному лишь имени, даже самому звонкому, зачем нам привязываться? К тому ли, к этому? И что нам в именах искать, кроме их звука, их музыки, под которую так дивно танцевать? Если им поддаться, имена привяжут нас к отцам, отцы к могилам, могилы к мертвым. А зачем нам мертвые? Нам бы прыгнуть в жизнь, в золотой морской прибой. Между тайной личности и именем – Ницше поставил жизнь. А раз жизнь, пойдем купаться!

3. Вот и у Рембо:

 
Она найдена.
– Что? – Вечность.
Это море идущее
вместе с солнцем.
 

4. Снова у Ницше, в главе о «Великом томлении»: «О душа моя, я дал тебе новые имена и разноцветные игрушки и назвал тебя „судьбой“, „пространством пространств“, „пуповиной времени“ и „лазоревым колоколом“».

Вот как он шутит с нами, Заратустра, какие дает сам себе имена. Эти имена – пародии. Звучат они важно, серьезно, а ведь это он так смеется надо всеми тайными и явными значениями имен: и назвал он того-то так, как назвал, потому-то и потому-то… Так нет же, ничего не значат эти имена, а только звенят, поют, трещат, цокают как птицы, квакают, горланят и гортанят. Имена – трещотки.

5. Имя твое льдинкой на языке…

 
Имя твое, ах нельзя,
имя твое поцелуй в глаза…
 

Это у Цветаевой. У нее много про имена – разноцветные бирюльки, погремушки, драгоценности. «Как я люблю имена и знамена, волосы и голоса». В паре со знаменами, имя – декорум, в троице с волосами и голосами – это про что-то иное, прямо противоположное.

Так и имя Германтов сияет на княгине, носящей его, слишком обильным ожерельем. Это имя вносит в залы парижских салонов запах полей и лесов, запах французской земли. А под этим именем, как под сводом, в котором заключены и все стихии, и замки, и вода, и дух, носящийся над водой, «под» этим именем-небо-сводом, сидит, как под зонтиком, скучная женщина с мелкими прыщиками на подбородке и с презрительным взглядом, нарочно уставленным в стул, чтобы случайно не встретиться с кем-то живым, кто этой встречи не достоин. Какая прекрасная штука, какая звонкая шутка – имя. Как и с Ницше, с Прустом весело!

Имена у Ницше – это прощание (временное) с культурой, в которой не только собственные имена, но и все прочие имена вещей (нарицательные и порицательные) заключали в себе смысл (прорицательные), были похожи на эти вещи. Язык в этой традиции – придуман Божеством или его секретарями. Эй, Заратустра, не трогай язык, положи игрушку на место. Куда там, крутит ее, вертит. «Твой великий избавитель, о, душа моя, не имеющий имени, которому лишь будущие песни найдут впервые имя!»

Ах вот ты как!? Ах вот оно что!? Не сначала имя, а только потом. Хорошо же. Ладно. «Ибо я люблю тебя, вечность!» Дальше больше, и вот кульминация: «Называй меня, впрочем, как хочешь – я тот, кем я должен быть. Сам же себя называю я Заратустрой». Ни имени, ни отчества, ни фамилии. Плакала анкета. Отца-и-матери-непомнящий, в-звенящий-каскад-прыгающий, в-цветной-бубен-имен-бьющий принимает от других любое имя. А сам-то?..

По-французски, по-немецки, по-итальянски, на иврите: я «сам себя зову», je m’appelle, не странно ли? Такое вот лингвистическое ницшеанство. А по-английски «мое имя такое-то». По-русски же «меня зовут» (другие). А как ты сам себя зовешь? А никак, на что мне самому себя звать. А ему зачем-то понадобилось: «Сам же себя называю я Заратустрой». Что значит древнеперсидское (авестанское и даже диалектно-авестанское) слово «заратустра»? Да попросту «ведущий верблюда», что-то вроде верблюжьего пастуха…

6. В «Египетской марке» Мандельштама – сокровищнице образов и чувств, имеющих непосредственное отношение к нашей теме, – некий человек по имени Шапиро живет на Песках. «Я любил Шапиро за то, что ему был нужен мой отец. Пески, где он жил, были Сахарой… Я боялся, что на Песках поднимется смерч… Ночью, засыпая в кровати с ослабнувшей сеткой, при свете голубой финолинки, я не знал, что делать с Шапиро: подарить ли ему верблюда или коробку фиников, чтобы он не погиб на Песках…» Шапиро тоже вроде верблюжьего пастуха.

А тень Заратустры говорит Заратустре: «Вместе с тобой разучилась я вере в слова, в ценности и в великие имена. Когда бес меняет кожу, не отпадает ли тогда же и имя его? Ибо имя есть только кожа».

Вот это по-нашему!

7. «Что в имени тебе моем?»

А и верно, что? Бес и тот краше. Ни кожи, ни рожи. Ни имени толком. Пушкин! При чем тут «пушка»…

8. А только без веры в имена неуютно жить на свете. Как же жить без игрушек, в которые верить. Вот она уже, Тень Заратустры, и скисла, у-у-у, скуксилась, поскуливает: «Где дом мой? – говорит. – Дом ищу и искала и нигде не нашла». Ибо имя – кожа, но и дом – тоже. Нет имени, и дома не получишь. «О вечное везде, о вечное нигде, о вечное – напрасно!» А Заратустра ей говорит: «Ты, Тень, иди отдохни. У тебя сегодня был плохой день, ты не выспалась. А я побегу дальше один. А вечером у меня – танцы!»

Имени нет, дома нет, кожи и той нет, одни танцы у тебя на уме, верблюжий пастух! А жаль с тобой прощаться…

22 марта

1. «Душа ведь женщина, ей нравятся безделки».

2. У Платона в «Кратиле» Сократ рассуждает о смысле имен. В первой части он спорит с Гермогеном, который утверждает, что имена не имеют смысла, что это договор, конвенция. Какое бы имя вещи ни давалось, оно подлинное по принципу данности, и если вместо этого дается потом той же вещи иное имя, то и это второе имя тоже подлинное. Но Сократ, соглашаясь поначалу с Гермогеном, задается затем таким вопросом: кто же дает эти имена, которые почему-то принимаются за «верные»? Кто они, эти изготовители имен? А кто бы они ни были, отвечает сам себе Сократ, тот факт, что данное ими имя принимается за чистую монету, то есть становится именем, свидетельствует о их авторитете, то есть они – законодатели. А раз так, то в данных ими именах не может не быть смысла. Значит он есть. А раз он есть, то его можно обнаружить. Дальше Сократ предполагает, что во всяком случае часть имен (может быть не все) были подобраны для вещей (наиболее важных) с наибольшим тщанием по принципу сходства; может быть даже эти имена давались некоей высшей инстанцией, скорее всего превосходящей разумом человека. Эти древние имена (скорее всего, целые фразы о подлинном смысле вещей) со временем были искажены: в них исчезали одни и появлялись другие буквы, поэтому теперь в них этот смысл лишь мерцает и просвечивает, и его приходится угадывать. Вот пример. Душу так назвали (психе), потому что она оживляет тело дыханием и освежает его (анапсихон). Но это лишь поверхностное чтение. Если продолжать вслушиваться, то окажется, что душа находится в прямом родстве со словом природа (физис), поскольку является принципом, оживляющим всю природу. Такие имена – когда удается в них докопаться до смысла – подлинные; а докапываются часто поэты, Гомер с Гесиодом. Помимо серьезного смысла, там может быть и чистое удовольствие, ибо боги любят пошутить и подурачиться. Это чистое удовольствие от слов, говорит Сократ, не менее божественно, чем смысл; да и сам Сократ (Платон) ох как любит поиграть словами. «Во имя богов, оставим имена богов в покое…» Но куда там! Тут-то и возникает имя бога Пана, сына Гермеса. Как это случается в диалогах Платона, упоминание бога приходится на середину текста; оно разделяет два прямо противоположных взгляда (так в «Федре» речь «в капюшоне» от речи подлинной отделяется молитвой Эросу). Пан соединяет в себе две природы, высшую и низшую, и этим своим двуединством являет параллель речи, которая выражает «всё» (пан) и постоянно все приводит в движение и перемешивает, горнее с дольним, верное с фальшью. Ибо сам бог Пан сверху правдивый, гладкий и божественный, а снизу лживый, грязный и похож на козла. После чего, в разговоре с Кратилом, который в отличие от Гермогена верит в истинность имен, Сократ развенчивает имя: если бы имена были правдивыми (а ведь имена – это образы), они бы были двойниками вещей, и тогда никто не смог бы отличить вещь от имени. Вот Гермогена, например, назвали же чадом Гермеса. А зачем? Сам Сократ хотел бы походить на Пана, к нему обращался в молитве (последние строки «Федра»), прося дать ему внутреннюю красоту, а внешняя пусть насколько возможно свидетельствует о внутренней.

Имя – фармакон, одновременно и сверху и снизу, и внутри и снаружи, и чистое и грязное, и данное и взятое? Ни дать ни взять. Либо пан, либо пропал.

3. Однажды мне приснился огненный столп. Он на меня надвигался, приблизился и встал. Я увидела, что он был нестрашным, ибо внутри его был ангел. У него был меч в руке, а лицо было красным. Он сказал мне во сне свое имя. Проснувшись, я сказала это имя мужу и сразу его забыла. И теперь всякий раз, что хочу его вспомнить, спрашиваю у Филиппа и сразу же вновь забываю. Теперь я в эту тетрадь его запишу. Красного ангела зовут Осия. Есть такое имя в Библии; так зовут одного из двенадцати так называемых малых пророков. Осия жил в Самарии в VIII веке до н. э.; подлинная форма его имени – Хошеа, что будто бы означает «он спас». Писал Осия на северном диалекте, обличал, предсказывал, как пророкам положено. Господь велел ему жениться на блуднице, звали ее Гомерь.

4. «Что в имени тебе моем», было написано задолго до «Заратустры», 5 января 1830 года. А многие темы там уже наработаны.

 
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
(конечно, шум: пуш-ш-ш-кин).
Волны, плеснувшей в берег дальный.
Как звук ночной в лесу глухом.
 

Вот откуда «звук осторожный и глухой плода сорвавшегося с древа». Если это так, то это сказано у Мандельштама об имени; ибо имя его «мандельштам» значит и дерево и плод: «ствол (штам) миндального дерева (мандель)». И звук: «штам!»

5. «Что в имени тебе моем»: в этом родительном падеже «имени» есть и «меня» и «смени», то есть измена; а в звуке измены нет.

Имя умрет, ибо это звук, то есть вещь тварная, часть физики, мира природы, как море (звук-волна), как лес (ш-ш-ш-ш), как ствол дерева. Прошуршит, пропыхтит, прошипит и исчезнет.

Так и Цветаева (никто так Пушкина не любит, как она):

 
Мне имя Марина,
мне дело – измена,
я легкая пена морская.
 

У Пушкина волна, у нее пена. «Измена» у нее – не имя, а дело. Пушкин исчезнет как звук, Марина – как пена, как андерсоновская русалочка. Мне очень нравится это «мне имя»; оно позволяет избежать потустороннего «меня зовут»… кто зовет? куда зовут? Я их не знаю. Меня «они» никуда не «зовут»: сами-то они без имени! «Мне имя» – дело другое – выпало, выдалось, случилось, пришлось. Но дальше заносчиво. «Мне имя Марина». Подумаешь, Марина. Как подумаешь, так все… К тому же часто все от перевода (неправильного, кривого, косого).

6. А вот действительно хорошее имя: Аноним. На «А» начинается и всегда во всех каталогах книг ли, картин ли стоит на первом месте. Но подписываться им совсем почему-то не хочется. А почему? Вольтер опубликовал же «Кандида» анонимно, и все знали, что это он, даже лучше, чем если бы подписал; знали его, как говорят французы, как белого волка. Опять же как волка ни корми, он в лес…

А не определить ли мне жанр этого текста так: «в огороде бузина, а в Киеве дядька», или «с пятого на десятое». По-французски: «от петуха к ослу», какие-то Бременские музыканты получаются. Еще мне «из-под пятницы суббота» нравится, но это скорее про одежду, чем про кожу. Хотя имя ведь и одежда, причем многослойная.

По-французски еще можно «застегнуть Петра и Павла».

23 марта

1. Вернемся к ребенку, родившемуся в Институте гинекологии и акушерства на Большой Пироговской улице, у которого так и нет пока имени. Хотя, как мы уже заметили, не у него одного. Вот, к примеру, первые 99 (!) глав «Жизнеописания Тристрама Шенди»… Только в сотой главе герой получает наконец имя.

«Нет, нет, сказал мой отец Сюзанне. Я встаю. – Поздно, закричала Сюзанна, ребенок черен, как мои ботинки. – Трисмегистус, сказал мой отец. Но подожди, ты подобна дырявому сосуду, Сюзанна, добавил мой отец, и не сможешь донести Трисмегистуса в голове, не расплескав его вдоль всей галереи. – Ах вот как?! прокричала Сюзанна, второпях хлопнув дверью. – Если донесет, пусть меня пристрелят, сказал мой отец, соскочив в темноте с кровати и хватаясь за штаны…» И вот уже бежит, несется служанка Сюзанка по длинной галерее, стараясь не расплескать Трисмегистуса… но пока она бежит, имя, как вода из дуршлага, вытекает на пол.

Да, имя такая вещь странная, стоит его произнести, и как будто существует кто-то. За именем живое подтягивается. Такая вещь имя – бросовое, неважное, водянистое, плеск, шум. Игрушечное, а вместе и волшебное. Назовут и пиши пропало. То есть наоборот. Вот и уже помянутые Анатолий и Елена склонились над колыбелью… «Родной, что насчет имени тебе сказать, даже не знаю».

Далее идет описание внешности девочки: волосы такие, лоб такой, «губки» такие, «девка моя негритенок», «врач говорит, что она цыганка» (ну вот, собрала Елена для своего чада все образы «другого» воедино). А вот из записки подруги: «Поздравляю Медведкову с Медведковой-Ярхо» – как в воду глядела. Узнаю по ходу дела (то есть разбирая эту акушерско-гинекологическую переписку), что родилась эта безымянная пока (черная, синяя, курносая и толстая) цыганка с пуповиной на горле. Значение (предрассудок): дети, которые не хотят рождаться. А мать опять за свое: «Дочка – маленькая Ярхо. А какие у тебя предложения насчет имени?» И опять: «Сейчас 10.30 вечера. Вся палата дремлет, а мне не хочется. Где ты сегодня проводишь вечер? А я лежу и думаю, как же мы все-таки назовем дочь? Ты мне ни разу не сказал свое мнение. Все отшучивался. Что тебе Анна совсем не нравится? А к Катьке ты тоже плохо относишься? У нас в палате уже все с именами».

Толя пишет Лене: «Ну вот ты и мама, а я папа. И есть у нас теперь человек-два-уха. Ты ее уже видела? У нее все на месте? Она красивая? Да, все забывал тебе написать: число, как сказала Неля, самое счастливое у французов. Учти, француженка! Кстати, подумай, как назвать. Ко мне уже все пристают – как зовут? Я отвечаю: человек-два-уха».

И вот в последнюю минуту, перед самым выносом, записью, закрытием, выпиской, отец наконец созрел: «По поводу имени: мне нравятся имена Элла, Ляля (Оля) и Аленка (Елена)». Из этих трех мать выбрала второе: Ляля (Оля). Причем именно в таком порядке. И стала девочка, о которой тут косвенно идет речь (ибо книжка эта не про нее, а про имя), Лялей на все свое долгое дошкольное детство, и лишь в школу пошла «Оля Ярхо». Хотя по возвращении из школы домой и до самой смерти матери в 2011 году она оставалась «Лялей».

Так, не только две фамилии, но и два имени. А что это за Ляля? Почему Ляля? Почему столь многие вокруг девочки были Лялями и Лёлями? А сама Елена в детстве была Лилей (Лилькой). Так ее называли родственники. При всем при том отец предлагает два имени из трех в таком заведомо двойном варианте, и второе (Аленка) есть производное от все той же Елены, что его похоже не смущает, он это никак специально не оговаривает, ибо понятно, что звать будут не Еленой, а Аленкой.

Уже взрослой я спросила у отца, почему он выбрал для меня Ольгу, и получила вот такой тройной ответ:

1. Имя должно было хорошо сочетаться с отчеством. (И верно, Оля и Толя – почти одно и то же, и для вечно рифмовавшего папы это было очевидно; «Олька Анатольковна», только столько Олек! Но неважно. Все равно же Ольга только для официально-взрослой жизни, а для внутренней другое.)

2. Оно должно было содержать букву «л», чтобы можно было называть «Лялей», «Лёлей», «Лилей» и т. д. Анна же была невозможна из‐за «Нюрки».

3. Оно не должно было быть еврейским. (Ну вот, приехали!)

Домашнее имя должно было быть «-лькой», а внешнее – русским, а «Ольга» уж куда как русское, даже не славянское, а варяжское «Хольга», «Хельга», по-скандинавски «святая». Первая русская святая: «святая Святая», холли-оля.

2. Эта княгиня – бабушка святого Владимира, крестившего Русь, которая первой сама поехала в Константинополь и там приняла христианство – только значительно позднее заинтересовала меня в качестве тезки (а в моем детстве – это было одно из самых распространенных имен, так что в каждом классе, в каждой группе всегда было еще несколько Оль). Нет, имя собственное отнюдь не собственное, а как минимум собственно коллективное. Получив его даже в виде ложного, защитного, непохожего, скрывающего подлинное, мы получаем право членства в некоем кооперативе или клубе, открываем счет в каком-то банке, записываемся в некую библиотеку. У меня в этой библиотеке, на букву «О», которую я очень люблю (ибо это о-вал), на которую начинается мое имя и на которую некогда заканчивалась моя фамилия, на это самое «О как Ольга» стоит «Повесть временных лет». А в этой повести, прежде всего, прежде всякой мысли и знания, раздается стон, слышится плач: ибо убили древляне ее мужа и захотели ее самою отдать за их князя. Она же обманула их и живыми закопала в яме. Послов древлянских сожгла в бане. А потом и всю дружину изрубила. Так мстила Ольга за смерть мужа. А еще наслала на них обманом горящих голубей и всех их истребила до последнего. Обман, месть, смерть. Горящие птицы. Симпатичное ношу я имя. И на иконах она всегда изображается дамой весьма серьезной, даже грозной.

А дальше так. Год 6463 (955). «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла в Царьград. И был тогда царь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Она же, поразмыслив, ответила ему: «Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам – иначе не крещусь». И крестили ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом…» Потом стал ее патриарх наставлять, «она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая…» И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице – матери Константина Великого. Император снова стал ее просить за него замуж, но та: «Ты меня крестил, я теперь твоя дочь, а не жена».

Опять обманула или, если угодно, перехитрила, вокруг пальца обвела. Так Ольга стала Еленой, вдова – невестой, невеста – губкой, губка – дочерью. Языческое имя Ольга осталось позади, за Еленой, как сброшенная лягушачья кожа. «Ольга» же вернулась в историю через текст, хронику, анналы и прославилась именно как Ольга – путешественница, обманщица. При этом, крестившись, Ольга стала «Адамовной», «Ноевной» и «Авраамовной»; ибо с ней вместе вошли в русский текст библейские имена. Был у «них» Соломон, а у «нас» Ольга. Так в летописи.

3. Ни о чем таком мои родители не думали. «Перехитрила ты меня, Ольга», – сказал ей Константин. И меня ты, Ольга, перехитрила – стала Olga (с ударением на последнем слоге). И теперь уже насовсем. А в том русско-советском детстве я жила, откликаясь на два имени; дома Олей становилась, только когда ругали. Никогда о том, что в «Ляле» есть что-то еврейское или намек на еврейское, нечто созвучное с Лией, с Леей, с Лилит, не догадывалась. Когда же я впервые посмотрела фильм Витторио де Сика «Сады Финци-Контини» (по одноименному роману Джорджио Бассани), то поняла, что в Италии имя Ольга было типично еврейским и что там его следовало во времена фашизма скрывать.

А главную героиню «Садов Финци-Контини» звали Миколь; гестаповец в момент фатального ареста (дальше Аушвиц) зовет ее Николь, но она терпеливо поправляет его – Миколь. А Миколь, Микаль, Михаль, Михаэль – это дочь Саула, отданная по любви в жены молодому Давиду; означает это имя-теофор – «тот, кто как Бог».

4. В книге Виктора Клемперера «LTI, язык Третьего рейха» есть глава об именах. Там рассказывается, как нацизм идеологизировал и эту область. Арийцам пристало носить германские имена; дети стали Зигфридами и Хильдегардами. Христианские имена практически исчезли, а ветхозаветные для арийцев были официально запрещены. Евреям же вменялось носить еврейские имена, причем тоже не ветхозаветные, а уменьшительно-идишистские, местечковые: Вогеле, Менделе. «Ну вот снова, помимо собственной воли, я возвращаюсь к рассуждению о вещах еврейских, – пишет Клемперер. – Моя ли это вина или вина предмета, изучаемого в этой книге?»

5. Имена – пестрые игрушки, крутятся, как шары на елке, то одним боком повернутся, то другим. Перевертыши. Оборотни. Нет в них смысла. Зачем – имена? Что это такое? А ничего, пустота, некое количество воздуха, место, вход в которое имя закрывает как заслонка. Эта заслонка (она же занавеска или вывеска, как «мистер Сандерс», под которой жил Винни Пух, но мне нравится заслонка) как-то с нами связана, но как – непонятно. Как «шум печальный»… Или, в том же стихотворении Пушкина, как «след».

 
Оно (имя) на памятном листке
Оставит мертвый след…
 

«Мертвый след» – нечто чужое, данное нам при рождении, с тем чтобы мы наполнили это нечто собой, то есть жизнью и смыслом; обжили, превратили в «себя» и оставили за собой, позади, уже своим, но и прозрачным, для других. Имя дается нам нарицательным, а собственным становится. Или вот еще: при рождении выдается нам форма конца. Тело нам тоже дается, как нечто к нам отношение имеющее весьма косвенное. И мы его тоже на свой вкус и лад обживаем. Тело – форма на вырос, в нем заключен проект, промысел, в котором мы постепенно распознаем себя. Имя и тело – места узнавания.

А есть еще профиль.