Читать книгу "Ф. И. О. Три тетради"

26 марта

1. Я помню, как поражена была, когда мой парижский массажист – аристократ-иранец, воспитанный в буддистском монастыре в Японии (кого только не встретишь в Париже!), – в момент нажатия на какую-то особенно болезненную точку впервые троекратно произнес мое имя, по-французски, но все же с ударением на первом слоге. В ту минуту мне показалось, что будь я мертвой (а я таковой отчасти тогда и была), он бы меня, наверное, воскресил (может, так и было).

2. Что мне особенно нравится в словах Гурунатана, это то, что имена даются в «надежде» на длительность и даже перманентность в нас жизни. Потому, конечно, и детей в стародавние времена, когда они умирали как мухи, поначалу не называли; пока не назвали, вроде и нет никого, а если умрет, то и умрет никто, человек-два-уха, имярек. Это чувство надежды, связанной с именем, мне знакомо с детства – или вернее с отрочества – и связано с одним определенным воспоминанием, превращенным пятнадцатилетней писательницей О. Ярхо в рассказ под названием «На даче». Он у меня сохранился, причем в пяти вариантах, то есть ясно, что описанный в нем случай, ставший текстом, был для нее чем-то важным. Речь в рассказе шла о поездке данной девочки с ее школьным товарищем и его мамой к ним на дачу. Я помню (но в рассказе об этом не говорится), что моя мама отправила меня туда потому, что поехала сама хоронить своего дядю в Симферополь. Скоро и его жена, тетя Вера, умрет, и придет конец нашим ежегодным крымским каникулам, всегда начинавшимся и завершавшимся в Симферополе, в большом белом доме с толстыми стенами, не пропускавшими жару, в саду, под черешнями и абрикосами, в винограднике, на тенистых, сонных улицах пыльного южного города, научившего меня вечно-детскому чувству провинции.

Дача школьного приятеля располагалась в Переделкине; дедушка его был писателем. В рассказе описывались сначала набитая битком электричка, жара, тяжелые сумки, натирающие ноги сандалии, огромная (какие бывают только во сне и в поездах) женщина, пьющая кефир из надкусанного треугольного пакета и утирающая рот так, что кефирные брызги летят на соседей. Потом от станции они долго шли пешком, а дойдя до дома, упали все трое на постели и заснули. Пока они спали, прошел дождь. Проснувшись, вдохнув прохлады и сырости, они пошли рвать растущую вдоль забора крапиву и сварили из нее щи. После обеда мальчик и девочка (в рассказе они без имен) отправились на кладбище. Шли по размытой дождем дороге, ноги скользили по глине. За ними бежали грязные псы. У входа на кладбище псов дожидалась старуха с ведром приготовленной для них тюри. Дети пошли по тропе между могилами к тому месту, ради которого они сюда пришли. Это была могила поэта Пастернака. Там было много народу, так что сразу было понятно, куда идти. Они сели на скамейку и стали ждать, чтобы все ушли. Она качала ногой, он ее не больно стукнул по коленке. Ждали довольно долго, потому что люди менялись, одни приходили, другие уходили. Наконец они остались одни, достали книжку и стали читать стихи, глядя на выбитый в сером камне лошадиный профиль поэта с крестиком надо лбом. «Был всеми ощутим физически спокойный голос чей-то рядом». Напечатанный на прозрачной, как папиросная, бумаге роман со странным названием «Доктор Живаго» хранился по секрету в чемодане, на антресолях. Вокруг на кустах цвели мелкие белые розы и сильно пахли после дождя. Наконец они встали и пошли домой. Многие могилы были заброшены. И это вдруг им стало нестерпимо. Не сговариваясь, они нарвали веток, смастерили веники и стали подметать могилы, тереть таблички до тех пор, пока на них не проступали имена, которые они произносили вслух. Потом они нарвали роз и стали посыпать могилы лепестками. Девочка такой радости не испытывала с тех пор, когда лет пяти, на пляже, спасала от прилива божьих коровок в консервных банках. Но там спасалось живое, а тут? Имена? Или что-то еще? Дальше в рассказе говорилось о том, как по дороге домой они горланили дурацкие песни. И на этом все кончалось. Ничего в рассказе не говорилось (а я помню) о том, что, вернувшись на дачу, видимо от избытка пережитого, они разругались в дым и оставшиеся дни почти не разговаривали, так что девочка дружила, как большая, с его мамой и ее сводным братом, и с их очень тонкой, белокожей сестрой в полосатой тельняшке, в виде мини-платья, очень красивой, которая потом покончила с собой.

3. А вот про Живаго. Сам Пастернак рассказывал, что на него с детства производила невероятное впечатление молитва Христу, «сыну Бога Живаго». В его романе (одном из тех особенных произведений, названных именем героя) первое упоминание доктора такое: «Кого хоронят? – Живаго». То есть хоронят живого. Сильнее ни подумать, ни сказать невозможно. Но вот, открывая в очередной раз стоящего на полке Даля, я вдруг читаю его полное название: «Толковый словарь живаго великорусскаго языка», и все начинает двоиться, а Бог и Язык друг на друга накладываться.

4. И – опять же кстати – почему моя мама не взяла фамилию отца? Как это так случилось? Можно было не брать, но вокруг нас почти все пары носили (как смешно, что по-русски имя именно «носят», как кепку или сумку) одинаковую фамилию. А у нас так: мы с папой Ярхо, а мама отдельно – Медведкова, марку держала. Ведь не потому же не взяла, что Ярхо – фамилия еврейская? Или потому? Очень долго я вообще не знала, что это такое, «еврейское», и друзьям родителей бойко рапортовала, что «у нас в детском саду все русские, одна Светка из Промысловки»; они рыдали от смеха, и я давала на бис, не понимая, чему они так радуются. Светку белобрысую помню, а что это была за Промысловка? Может быть, поселок какой-нибудь на Севере. Когда же мне было лет шесть, папа показал мне свой паспорт, и там было написано «еврей». Внутренне я переполошилась. Что теперь мне с этим делать? Сразу подумала: это секрет. И еще: про «Промысловку» смешно, а про «еврея» нет. Так и стало «Ярхо-еврей» и все. Только фамилия и то, что в паспорте про это написано. Никаких других знаков отличительных.

Только фамилия. И еще чувство, что я не такая, как все, еще нетаковее, чем Светка.

Позднее, по моей просьбе, папа напишет замечательные воспоминания о своем детстве. Он назовет их «Из осколков памяти».

27 марта

1. Я получила от отца эти воспоминания в 1994 году (ему – 65 лет), по почте, в Париже. В конверте, присланном из Сан-Диего, где папа жил уже два года, лежал сложенный во множество раз, неразрезанный длиннющий лист бумаги, каких в природе не существует. Где он только такой достал? Свиток (сверток) или складень. Воспоминания доходили до выпускного вечера. Как я ни упрашивала его продолжить этот текст, он этого никогда не сделал (только добавил несколько развернутых ответов на мои конкретные вопросы). Главную цель своего рассказа папа определил как желание разобраться в своем «еврействе». И вот что он там, в частности, писал: «Не помню, когда я узнал о своей национальности (именно так! „еврей“ – национальность). В нашем доме не было ничего такого, что могло идентифицировать нас как евреев. Родители не соблюдали никаких еврейских обычаев, традиций, не отмечали еврейских праздников, у них не было книг на идише, не говоря уже об иврите. Я не был обрезан на восьмой день после рождения. Между собой отец и мать говорили, как правило, на русском языке и лишь изредка, когда не хотели, чтобы я понял, о чем они беседуют, переходили на идиш, который оба хорошо знали. Много лет спустя, когда я расспрашивал мать обо всем этом (отца уже не было в живых), она объяснила мне, что, во-первых, поскольку мы жили в русской среде, они хотели вырастить меня как „русского“, а во-вторых, в те времена учить ребенка еврейскому языку и держать дома книги на идише было небезопасно. Так или иначе, но я вырос и жил евреем только по паспорту».

Текст моего отца кажется мне настолько замечательным, что мне трудно остановиться, хочется привести его здесь целиком. Но нельзя. Он не мой. Да к тому же и довольно длинный. Так что я могу его здесь лишь пересказать, процитировав несколько отрывков. Очень быстро из этого текста становится понятным, что при полном отсутствии еврейской религии и языка и почти полном культуры… Все же на моей памяти была трудоемкая, сложная, колдовская, вечно что-то заблаговременно фарширующая бабушкина кухня, словно вобравшая в себя все, чего было нельзя, поглотившая и примирившая и религию, и культуру, и через названия блюд язык – фаршмак, гефилтефиш; а также некоторое количество отдельных слов, таких как кишен тухес, азохенвэй, шлимазл (я), и краткие, обрывочные рассказы, из которых я не понимала ничего, как, например, (с гордостью) о том, что «любая русская девушка была рада прийти к нам в дом в субботу зажигать свечи, только лишь ради того, чтобы поесть нашего белого хлеба». Помимо отметки в паспорте, вторым, если не первым и не главным, признаком еврейства была фамилия.

2. Вот тут начинаются сложности. Все начинает двоиться и троиться, и так далее, до бесконечности. Папу моего папы – моего дедушку Нёму (которого и дедушкой-то мне назвать трудно, ибо умер он за десять месяцев до моего рождения, то есть даже до моего зачатия) звали по паспорту Вениамин Иосифович Ярхо. Так мне всегда и казалось. Но вот папа сделал мне (помимо воспоминаний) еще один подарок – отдал мне то, что сохранилось от семейного архива. Я теперь (карантин мне в помощь) эти страницы и читаю, и постепенно узнаю, что за этим именем скрывалось на самом деле. А на самом деле (хотя существует ли это «самое дело» или и это иллюзия?), то есть по свидетельству о рождении, звали дедушку Нёму – Биньямин Иоселевич-Невахович Ярхо. Это свидетельство о рождении, вот оно, приведу его полностью:

Свидетельство № 150

(копия в учебное заведение)

Дано сие мною Слуцким и Несвижским раввином по просьбе Иоселя-Неваха Ярхо для представления в учебное заведение в том, что в метрической книге о родившихся евреях по городу Слуцку за 1897 год под № 174 имеется запись следующего содержания: 1897 года сентября 23 (Тишри 9-го) в городе Слуцке, у отца и матери Слуцкого общества Иосель-Невах Гиршев Ярхо; жена Хиена, дочь Биньямина, родился сын, коему при совершении обряда обрезания 30 сентября (16 Тишри) того же 1897 дано имя Биньямин.

В уверение сего подписью и приложением казенной печати свидетельствую. Город Слуцк апреля 7‐го дня 1909 г., Слуцкий и Несвижский раввин А. Эшманъ.

Сверял помощник городского старосты А. Миткевич.

Назвали, стало быть, в честь деда, отца матери Хиены (распространенное, похоже, женское имя, от корня на иврите «хен», означающего «милая, прелестная»).

В нотариальном заверении на этой копии, выданной 26 июня 1917 года, двадцатилетний Биньямин Иоселевич-Невахович Ярхо назван «кандидатом коммерции». Звание было связано с тем, что он «блестяще окончил коммерческое училище».

3. Дело было так. Мальчик Биньямин Ярхо в Слуцке проучился до 1915 года, а когда евреев стали из прифронтовой зоны выселять, он оказался на Украине, в городе Конотопе, и там доучился до диплома. Вот он:

Конотопское восьмиклассное Коммерческое училище, находящееся в ведении Министерства Торговли и Промышленности

Аттестат

Дан сей аттестат сыну мещанина Биньямину Иоселевичу-Неваховичу Ярхо, иудейского вероисповедания, родившемуся 23 сентября 1897 г., в том что он, вступив в Конотопское восьмиклассное Коммерческое училище в октябре 1915 года, при отличном поведении, обучался по 29 марта 1917 года и кончил полный курс учения. При прохождении учебного курса, а также на переводных и выпускных испытаниях он, Биньямин Ярхо, оказал следующие успехи:

в Законе Божием (хорошие),

в русском языке и словесности (отличные),

в немецком языке (отличные),

во французском языке (отличные),

в истории (отличные),

в географии (отличные),

в арифметике (отличные),

в алгебре (отличные),

в геометрии (отличные),

в тригонометрии (отличные),

в аналитической геометрии (отличные),

в естественной истории (хорошие),

в физике (хорошие),

в космографии (отличные),

в коммерческой арифметике (отличные),

в бухгалтерии (отличные),

в коммерческой корреспонденции (отличные),

в политической экономии (отличные),

в законоведении (отличные),

в химии и товароведении с технологией (отличные),

в коммерческой географии (отличные),

в каллиграфии, рисовании и черчении (хорошие).

На основании статьи 52 высочайше утвержденного 15 апреля 1896 года положения о коммерческих учебных заведениях, удостоен он, Биньямин Ярхо, звания личного почетного гражданина и кандидата коммерции и награжден серебряной медалью. Относительно отбывания воинской повинности и поступления на государственную службу на должности, требующие познания по коммерческой специальности, а равно в высшие специальные учебные заведения, пользуется он, Биньямин Ярхо, правами, предоставленными окончившим курс реальных училищ…

4. Недавно я случайно наткнулась на фотографию этого «восьмиклассного Коммерческого училища», которым город Конотоп, похоже, славился или по меньшей мере гордился. Большое казенное кирпичное здание, а перед ним студенты в темных брюках, светлых рубашках, с ремнем, пряжкой и в фуражке. Есть у меня такая фотография юного дедушки, в такой именно форме. Учился он, как мы видели, прекрасно, был отличником, окончил училище с серебряной медалью и удостоился за это «звания личного почетного гражданина», то есть получил в марте 1917 года право жить вне черты оседлости. Этим правом он не успел воспользоваться, ибо бушевала революция. В своей автобиографии, написанной в тревожном 1947 году, он писал следующее:

Родился 23 сентября 1897 года в г. Слуцке Минской губернии (ныне БССР) в семье ремесленника – дамского портного. (По словам отца, у прадедушки Иоселя-Неваха был свой магазин дамского платья.) В 1909 г. поступил в Слуцкое Коммерческое училище, откуда, по обстоятельствам военного времени, перевелся в 1915 г. в Конотопское Училище. Окончил Конотопское Коммерческое училище в 1917 г. и осенью того же 1917 г. поступил в Екатеринославский Горный Институт, однако вследствие тяжелых материальных условий я занимался мало. В 1919 и 1920 гг. служил в Красной Армии и в различных военно-продовольственных организациях в качестве рядового красноармейца. В августе 1920 г. был откомандирован для продолжения образования в Московскую Горную Академию, каковую и окончил в декабре 1924 года по металлургическому факультету.

Дальше в моем архиве (всего-то две папки) следует диплом вышеупомянутой Московской горной академии (в которой, по воспоминаниям отца, дедушка Нёма учился и дружил с Сашкой Бурыгой, ставшим затем писателем Александром Фадеевым):

Окончивший в 1924 г. полный курс наук в Московской Горной Академии по Металлургическому факультету, избравший специальность «Металлургия стали (Мартен)» и защитивший дипломный проект (работу) на тему «Спроектировать металлургический завод в условиях Богословского горного округа со специальной разработкой мартеновского отдела» по заданию профессора М. А. Павлова в публичном заседании факультета 20 декабря 1924 года Вениамин Иосифович Ярхо удостоен звания Горного Инженера…

Далее следуют аттестат доцента и диплом кандидата наук; работал дедушка на различных заводах инженером и главным инженером, а потом с 1930‐го по тот самый 1947‐й – преподавал в Бауманском институте. Главной его специальностью была сварка. Про свою семью он в автобиографии написал следующее:

Мать умерла в 1924 г., а отец погиб во время войны (он жил в гор. Слуцке БССР, откуда эвакуировался и очевидно погиб в дороге). Младший брат убит на фронте в 1943 г. Со мной вместе проживают: жена – врач, кандидат медицинских наук, и сын – ученик 10‐го класса. Жена работает ассистентом кафедры нервных болезней 2‐го Медицинского института.

5. Эта самая жена-врач – моя бабушка Рая, у которой я провела в детстве, особенно дошкольном, много времени, почти все выходные. Я знала, что звали ее кроме как «бабушка Рая» еще Раиса Вениаминовна Ярхо. И вот, читая теперь полученные от отца ее бумаги, понимаю, что и тут все не так просто. Свидетельства о ее рождении, к сожалению, не сохранилось, зато есть вот такое «Удостоверение № 823. Дано сие из Черняховской (местечко Черняхов) Мещанской Управы Житомирского Уезда Черняховской мещанке Рывке Бенционовой Шейнблат, в том, что она значится записанной по семейному списку под № 348, родилась 18 марта 1901 года…» На обороте – более поздние печати о прописке в Москве в 1924 и 1925 годах.

По расчетной книжке сестры ее Густы (которую мне любезно прислала моя троюродная сестра) я узнаю также, что в 1916 году они обе поступили на работу в качестве сестер милосердия во Всероссийский земский союз, по Юго-Западному фронту.

Следующий документ, ее касающийся, – диплом об окончании Второго мединститута:

Выдано настоящее свидетельство гражданке Шенблатт Рывке Эль-Бенционовне, родившейся в 1901 году, в марте месяце 18 числа в местечке Ходоркове Сквирского уезда (город Сквира), в том, что поступив в 1922 году во 2-ой Московский Государственный Университет, она закончила курс в 1929 году по Медицинскому факультету. В июне месяце 1929 года гражданка Шенблатт Рывка Эль-Бенционовна подверглась испытаниям в Государственной Квалификационной Комиссии по следующим дисциплинам:

патологической анатомии,

патологической физиологии,

гигиене экспериментальной,

гигиене социальной,

терапевтической клинике,

хирургической клинике,

акушерско-гинекологической клинике,

нервно-психиатрической клинике,

детской клинике,

глазной клинике,

клинике кожных и венерических болезней.

На основании постановления СНК РСФСР от 8 июня 1925 года пп. 11 и 12 «Положения о Государственных Квалификационных Комиссиях» гражданке Шенблатт Рывке Эль-Бенционовне присваивается квалификация ВРАЧА, что и удостоверяется подписями и приложением печати. Город Москва. 28 июня 1929 г.

Урожденная Шейнблат или Шенблатт, моя бабушка звалась, стало быть, типично декоративной фамилией, среди тех, что придумывались в конце XVIII века, когда в Австрии и Пруссии были введены для евреев обязательные фамилии. Тут пошли в ход цветы (блюме), розы (розен), листья (блат), камни (штейн) и горы (берг); появились Блюменфельды, Розенберги, Бернштейны (янтарь), Гринберги, Шейнблаты (блесколистые). Но и по имени бабушка звалась отнюдь не Раисой, а Рывкой (или Ривкой). Отец ее звался не Вениамином, а Эль-Бенционом (Божественным Сыном Сиона). Родилась она вовсе не в Бельцах, в Молдавии, как говорил мне мой отец, а в местечке неподалеку от Сквиры, на Украине.

Вот что еще пишет папа:

Ее мама умерла в 1912 году, отец примерно в 1917–1918. В семье было шесть детей, четверо девочек и двое мальчиков. По старшинству: (уже упомянутая) Густа, Муся, Маня, Рая (родилась 31 марта 1901 г., умерла 6 января 1990 г.), Зиновий и Сюня (арестован в 1930‐х годах, погиб в Гулаге). Густа, Муся, Рая и Зиновий (которого все звали Мотик) умерли в Москве. Мотик, который почему-то стал зваться Шейнблат-Левин, Зиновий Бенционович (1903–1981), был участником Гражданской, Финской и Великой Отечественной войн, последнюю закончил в звании майора.

Дальше в подаренном мне отцом архиве идет диплом кандидата наук:

Решением Совета Московского Медицинского Института НКЗдрава, ныне Министерства Здравоохранения РСФСР от 16 октября 1944 г. (протокол № 16) гражданке Ярхо Раисе Вениаминовне присуждена ученая степень кандидата медицинских наук. Москва. 4 мая 1949 г.

И трудовая книжка, из которой становится ясно, что бабушка, врач-невропатолог (это я знала с детства, ибо играла ее молоточками для простукивания коленок), работала в 1943‐м в Центральном институте курортологии; в 1944–1946 – в Нейрохирургическом институте (старшим научным сотрудником, а потом врачом сектора клинической нейрохирургии); в 1946–1950 – во 2‐м Медицинском институте, в клинике нервных болезней, откуда в 1950 году она была уволена «ввиду несоответствия занимаемой должности». С 1951 года она работала врачом-невропатологом в поликлинике МИИ СССР, с 1953 года – разгар дела врачей – во 2‐й Городской клинической больнице им. Вейсброда, а в 1957‐м вышла на пенсию.

Когда я, учась в университете, в 1984 году сдавала экзамен по «военной медицине», бабушка, которой было тогда 83 года, меня к нему готовила, проговаривая назубок все названия костей и мышц, в том числе на латыни, и объясняя мне систему кровообращения и прочие заумности, которые я в моей дырявой голове донесла, не расплескав, только до места сдачи экзамена. Но все это с темой, которая меня здесь занимает, мало связано. А вот что интересно, так это то, что дедушка с бабушкой, прожив вместе 35 лет, никогда официально не поженились. И когда моему отцу понадобилось подтвердить тот факт, что женщина по имени «Ярхо, Раиса Вениаминовна» приходится ему матерью, ему в этом отказали; ибо женщина, родившая его (по свидетельству о рождении), звалась «Шейнблат, Раиса Вениаминовна»: что тоже было, как мы видели, полуправдой. «Когда я спросил ее, как же она стала Ярхо без регистрации брака – продолжает мой отец в «Осколках памяти» – да еще поменяла и имя, и отчество, мать рассказала, что в 1930 году, когда начали выдавать первые советские паспорта, был такой беспорядок, что можно было получить паспорт на любые имя-фамилию безо всяких документов».

6. И что, право, за фамилия такая: Ярхо!?

В Библии есть раб-египтянин по имени Ярха, женившийся на дочери Шешана (1 Пар. 2: 34), от них произошло многочисленное потомство, вошедшее затем в состав колена Иудина: час от часу не легче.

7. А у меня вопрос: почему стала она Вениаминовной? Вениамином ведь был не отец, а муж. Не записалась ведь она «Раисой Вениаминовной Ярхо» как его дочь?! Но, похоже, все сестры Шейнблат записались «Вениаминовнами» значительно раньше. Как вообще в 1930 году произошло превращение «иудейского вероисповедания» в «еврейскую национальность»? И почему она (да и дедушка) не записалась, скажем, «Ярховыми» и русскими?

Интересно, что в семье бабушки, то есть у сквирских Шейнблатов (отец Эль-Бенцион Шейнблат тоже двоится: был он вроде бы школьным учителем, а потом оказывается, что кантором в синагоге, а может быть, и тем и этим?) из четырех сестер одна стала «выдавать себя за русскую», вышла замуж за генерала, взяла его фамилию и с семьей отношений не поддерживала. Ее дружно презирали. То есть воспитывать ребенка как русского было хорошо, а выдавать себя за русского было плохо. Все дело в предлоге…