Читать книгу "Ф. И. О. Три тетради"

24 марта

1. Вот, например, профиль. Смешная реакция отца на то, что девочка курносая. Курносая – значит не моя. Подозрительная курносость в семье, отмеченной длинноносостью. Я этого не знала; отцовские записки читаю только теперь. С собственным носом отношений долгое время не имела никаких: нос как нос, ничего особенного; мы в моем детстве и отрочестве мало смотрелись в зеркало, а фотографировались и того реже. Фотоаппарат был у дяди Саши в Симферополе. Так что фотографии случались главным образом летние, конец августа, скоро в школу… Но вот мы с мамой едем к портнихе. В магазинах нет почти никакой одежды, ткани же иногда «выкидывают» или «выбрасывают». У мамы есть портниха. Обычно это только для нее, но вот впервые – мне 15 лет – она берет меня с собой. Мне предназначается ярко-красный крепдешин с мелкими белыми ромашками – на блузку, в которой я прохожу весь университет и еще буду годами донашивать в Париже. У портнихи имеется любимая собака, боксер по имени Гриша. Гриша любит есть ржаной хлеб, раскрошенный в молоке, после чего громко пукает. Портниха (имени ее не помню) говорит – Гриша опять нафунил. Все смеются, Гриша смущается и с виноватым видом идет на место. У портнихи три зеркала: блузка уже скроена и смётана, мы приехали на примерку. Она ее на меня надевает и так ставит меня между зеркалами, что я вдруг вижу то, чего раньше никогда не видела, что видно быть не может, не должно. То, что видят другие, но не ты, хотя это про тебя: свою спину и свой профиль. Спина меня не интересует совершенно, зато профиль производит огромное впечатление, особенно горбатый нос, по-настоящему горбатый, с изломом. Это меня поражает «как гром среди ясного неба» или, скорее, как молния, ибо форма носа в профиль проносится и исчезает молниеносно, и в своей линии и в самом деле имеет нечто молниеобразное. Вскоре я сама понимаю, как этот фокус повторить при помощи большого зеркала в передней, маленького карманного зеркала из сумочки и одного зажмуренного глаза. По причине запоздалости открытия, а также его случайности, начинаю этот профиль обживать, пользуясь различными чужими, заимствованными образами: через пушкинский автопортрет (удивляясь, как он мог так прекрасно знать свой профиль), через кругликовско-цветаевский силуэт (силуэт, идеальная форма для профиля) и, наконец, апофеозом, через ахматовское: «А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет» (тоже, что ли, стояла прищурившись с карманным… хотя «прячет», то есть не видит, а знает; видит в фас, а знает в профиль).

2. Профиль – береговая линия лица, очерк личности: околичность. В профиле все география и все – просто графия, почерк, роспись. Профилем природа в тебе расписалась (в получении). Профиль – подпись, а значит, и имя. Профиль удостоверяет, подтверждает имя на античных монетах и медалях, врезанное, отлитое, впечатанное. История рисунка начинается с легенды (у Плиния Старшего) о дочери коринфского горшечника. Возлюбленный последней покидает ее, прощается с ней (дело было ночью, при свете свечи), и она обводит на стене контур его тени, его профиль. Отец горшечник заполняет профиль глиной и обжигает его вместе с другими горшками; получается рельеф, на память. Вот она – Зина-Мнемозина – и встала у основания изображения (в профиль).

3. В XV веке, во Флоренции, в самых снобских авангардных кругах, недолго просуществует мода на портреты в профиль, похожие на римские монеты. Пизанелло, Боттичелли, Мантенья отдадут этой моде дань. Но потом это быстро приестся. «Что в профиле тебе моем?» На медалях имя окружает профиль, замыкает его в круг, навеки. Медаль – памятник, опознавательный знак, магический амулет, адресованный потомкам, символ тайной и явной власти. Власть вершится «именем (и профилем) цезаря». Цезарю цезарево и т. д. Сам же цезарь на тебя не смотрит (кто ты такой, чтобы на тебя смотреть?), только своим горбатым носом и именем тебя к твоему месту (знай свой шесток!) припечатывает. Имя цезаря не умрет, как звук печальный. Это и не звук вовсе, а печать, то есть линия. Это «мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке».

Почему на непонятном?

Потому, что имя цезаря божественно. Он – деус. Во всяком случае после смерти деусом становится. А профиль (эйкон) его и имя (эпиграфе) становятся магическим иероглифом власти, путем в бессмертие. Вот почему у профильных портретов всегда такой цесарский апломб. При взгляде на них в душу закрадывается: горды-то до чего и не повернутся, власть! а власть – бессмертна.

Противоположность профильному портрету – икона.

4. На иконах, особенно после окончания периода иконоборчества и узаконения иконопочитания, рядом с изображением Христа, Богоматери, других действующих лиц евангельской истории, ангелов или святых, всегда ставится их имя. Без имени – нет иконы (как нет римской монеты), даже самой маленькой (если и есть, то такая икона неправильная, поклоняться ей нельзя). Но никогда ни на одной иконе лицо не в профиль. Всегда в фас. Все они смотрят на нас, спокойно и открыто, и каждый со своим именем.

Была, правда, одна такая история с профилем Иисуса.

Имело хождение (псевдо)письмо (псевдо)предшественника Пилата, римского губернатора Иудеи Публия Лентула (первая рукопись этого письма датируется XIV веком), в котором описывался некий человек по имени Cristus Jhesus (так!), немыслимой красоты, с каштановыми кудрями и серо-голубыми глазами, с особой красоты руками. В XV веке этот словесный «портрет» Иисуса получил широкое распространение, многими переписывался и цитировался и в Италии, и во Фландрии, причем одновременно с этим имел хождение и живописный профильный портрет Христа, выдававшийся за достоверный, то есть сделанный с натуры. Часто текст так называемого «письма Публия Лентула» и «достоверный» профильный портрет Иисуса фигурировали на створках диптиха или на одной гравюре. Этот портрет в профиль якобы, в свою очередь, копировал подлинник, вырезанный на изумруде и хранившийся в константинопольской сокровищнице, рядом с наконечником копья, которым Иисус был пронзен на кресте. Обе реликвии султан Баязид Второй подарил папе Иннокентию VII, примерно в 1492 году, в обмен на пленного брата султана, содержавшегося в Ватикане. Изумруд этот не сохранился, но его успели воспроизвести в виде бронзовой медали, которую размножили в сотне копий. А медаль воспроизвели в тысячах гравюр. Пользуясь этими гравюрами, художники и стали изображать Христа в профиль. Самый знаменитый пример – Христос в «Чудесном улове» по картону Рафаэля.

5. Медаль – волшебная карусель. Буквы бегут по кругу, имя бежит за буквами. Тот, кто читает, вертит медаль в руке. Вот имя кончилось, а вот уже опять начинается. Можно его читать без конца. И начинать можно с любого места. Вот по медали бежит, крутится-вертится, надпись квадратными буквами: FRANCISCVS.SFORTIA.VICECOMES.MARCHIO.ET.COMES.AC.CREMONE.D. – Франческо Сфорца, виконт, маркиз и граф, кремонский правитель. Посредине профиль с аккуратным носом, выдвинутым вперед подбородком и крепким затылком, сверху высокая шапка. Вслед за своим именем профиль крутится, и когда читаем ET.COMES.AC., он оказывается шапкой вниз. Из-под шапки виднеется полуха. Портрет в профиль – это почти всегда портрет уха; у уха же своя география. И иконография: человек-два-уха.

А теперь медаль перевернем.

На согретой ладонью стороне – та же карусель: бежит по круглому контуру OPVS.PISANI.PICTORIS. – произведение художника – маленького пизанца, то есть Пизанелло. И вот так, одним движением, из одной ладони в другую, от правителя Кремоны переходим к художнику, который нам тут свое имя оставил. А поскольку текста с этой стороны меньше (он же не граф, не правитель), то и буквы тут в два раза больше, чем со стороны правителя. Урок: чем меньше титулов, тем больше буквы. А посредине медали, на этой ее оборотной стороне, другой профиль, но не человечий, а лошадиный. Этот лошадиный профиль, в виде бюста, словно пародирует бюст Сфорцы. У лошади нос задран, ноздри дрожат, пасть открыта, зубы обнажены, под кожей жилы играют, как у античных лошадей, уши прижаты. Что это она? Боится ли чего? Или, напротив, в ярости? Под профилем испуганной ли, гневливой ли лошади, книги и меч. Это эмблемы для понимания характера того, кто изображен с другой стороны. Сфорца – кондотьер, наездник (лошадь), солдат, защитник (меч), но он и культурный человек (книги). Книги рядом с мечом: почитал – подрался и опять за книгу. Две стороны одной медали, одной жизни воина-гуманиста: активная и созерцательная. Этими книгами с мечом, помещенными рядом, нам напоминают, как Платон учил воспитывать правителя (в «Критии»). И у того же Платона есть и образ души в виде лошади. Душа правителя должна быть столь же дерзкой, сколь и мягкой, столь же яростной, сколь и опасливой. И вот эти два противоположных начала, описанных Платоном, в образе лошади, изображенной Пизанелло, и слились. Зубы ее в гневе скалятся, а уши в страхе прядут. И хоть понятно, что это все про того, кто с другой стороны изображен, а ведь имя-то здесь PISANI.PICTORIS.! И получается так, что при посредстве этой чудесной карусельной лошади, нам художник что-то о самом себе рассказывает. Скачи Пизанец! Пряди ушами конь! Пусть имя твое на арене мира вечно по кругу вертится, скачет галопом, пусть оно не умрет, раз уж ты на такой опус сподобился. А нос у лошади, в отличие от курносого Сфорцы, с горбинкой.

6. На античных интальях часто рядом с портретом в профиль имеется имя. Но не всегда понятно, имя ли это того, кто изображен, или того, кто изобразил. Например, профиль, подписанный «Солон», принимали за портрет Солона, а потом оказалось, что это была подпись художника. И у Марка, и у Луки, и у Матфея: «Покажите мне динарий: чье на нем изображение и надпись?» Кесарю кесарево – это, прежде всего, кесареву портрету (имаго), кесарева надпись.

7. Девочка Оля Ярхо (вернемся к ней) в этом своем профиле, который можно в сущности назвать типичным, ничего типичного не нашла, а только нашла его специфическим, отдельным, особенным, ее собственным, и с тех пор, когда у нее просили фотографию (и до сих пор, особенно если на книжную обложку), норовила подсунуть фото в профиль. Ей казалось, что не по фасу, а по профилю ее узнают вернее, признают лучше, запомнят надольше. А может даже «там» именно по профилю, как по следу (как в вопросе: вы специалист какого профиля? – своего собственного), как по отпечатку пальца, «там» где-то, где нас ждут и будут нас распознавать…

Как в анекдоте: Яша, так ведь я же тебя просто не узнал.

Короче, профиль есть для автора этих строк телесный эквивалент имени, комментарий к нему, иероглиф, то же самое имя, но написанное иным способом, с именем увязанное. (Не забудем еще мочку уха.) И такая же в профиле есть, как и в имени, неслучайная случайность, несхожее сходство, банальная оригинальность, собственная нарицательность и неизбывная преложность, восходящая снисходимость и распоследняя первость.

Такого, как у меня, горбатого носа не было ни у кого, ни у матери, ни у отца. У мамы вместо профиля местом «собственным» на теле была нога. Она гордилась своей неподражаемо совершенной ступней, которую ее подруга-архитектор рисовала, вместо греческой, к экзамену по рисунку с антиков.

Мне имя Елена, мне дело измена, отмена, из плена, из тлена…

8. С чем какое имя рифмуется, с носом или со ступней, – это отдельная тема. Не станем на ней особо останавливаться. Заметим лишь, что моя языческая варяжская «Ольга» рифмуется мало с чем и с кем, «Оля» же рифмуется с «волей», и мне одного этого уже вполне достаточно. По-русски я с некоторых пор, сама того не заметив, стала подписываться «в. оля» (то есть ваша Оля).

9. Но самое замечательное, что я когда-либо читала про имя (имена), заключено в первых четырех страницах десятой главы… (к сожалению, эта фраза в тетради осталась незаконченной).

Что ж до карусели, до манежа, до кручения и верчения имени, есть такое свойство (моей) памяти: ничего не помнить наверное, всякий раз узнанное забывать и снова этому учиться, вспоминать, восстанавливать и удивляться. Мне даже случалось написать словно впервые, а на самом деле во второй раз, очень сходный с предыдущим текст… По секрету, я не верю ни в какое знание, а только в повторение того, что знала когда-то. Сократ, куда бы мы ни шли и даже ни бежали, всегда ждет нас где-то рядом, за кустом.

25 марта

1. Снова об имени как карусели: существует такой знаменитый текст английского поэта Альфреда Теннисона: «…когда я бывал совершенно один. Часто это со мной случалось, когда я повторял про себя мое собственное имя до тех пор, пока внезапно, из напряженно-яркого сознания индивидуальности сама индивидуальность, казалось, не растворялась и не исчезала в безграничном бытии; это состояние отнюдь не было сумбурным, а яснейшим из ясных, вернейшим из верных, страннейшим из странных, явственно располагаясь за гранью слов, там, где смерть становится почти что вздорной бессмыслицей; утрата индивидуальности (если в этом дело) была, казалось, не угасанием, а единственно подлинной жизнью».

Все в этом отрывке Теннисона кажется на первый взгляд продуманным и прописанным наоборот, как это бывает свойственно откровениям. Из повторения имени собственного, данного в подтверждение отличия, именно тебе, а не кому-то другому, рождается чувство потери отдельности и слияния с неким единым, безграничным, безымянным бытием. Именно бытием, и даже Бытием, то есть с жизнью, противоположной смерти, смеющейся над смертью, ее, смерть, разрушающей.

О чем же тут у Теннисона речь?

2. Самое близкое по принципу повторения имени и результата, то есть чувства освобождения от смерти, мы находим в учении о постоянной или сердечной, или иначе Иисусовой, молитве святых пустынников первых веков христианства, тексты которых были собраны в сборник под названием «Филокалия», а по-русски «Добротолюбие». Эти тексты в дальнейшем вдохновили византийских монахов-молчальников, в первую очередь Григория Паламу и способствовали выработке учения исихастов. Это учение затем сосредоточилось на Афоне и там получило хождение среди русских монахов. Знаменитый текст «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», повествующий об опыте духовного преображения человека, посвятившего себя Иисусовой молитве, вышел впервые в свет в Казани в 1883 году под редакцией Паисия (Федорова), игумена Михайло-Архангельского Черемисского монастыря. В 1930 году этот текст был напечатан по-русски в Париже; за пять лет до этого, в 1925‐м, появился его немецкий перевод, в 1930‐м английский, в 1943‐м французский. Во Франции это до сих пор переиздаваемый и один из наиболее читаемых русских текстов. Английский перевод повлиял, в частности, на Сэлинджера, его читает героиня рассказа «Фрэнни и Зуи».

Странник из «Откровенных рассказов» (явно человек ученый, лишь симулирующий наивность) вдохновляется сначала первым посланием Павла к фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь» (5: 17), затем, штудируя библейский текст, находит в нем множество подобных же указаний и наконец читает слова Иисуса: «Именем моим будут изгонять бесов и будут говорить на языках, ранее им неведомых…» (Марк 16: 17–18). Метод молитвы преподан затем страннику неким старцем, читающим и почитающим «Филокалию»; впоследствии странник и сам ее себе приобретет и будет уже сам по ней дальше совершенствоваться. Молитва (вроде мантры), которую он повторяет бесконечное количество раз (то есть вначале определенное, заданное ему на день, количество, а затем постоянно), заключается во всего лишь нескольких словах и, главным образом, именно в повторении Имени: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Или еще проще: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня». Возможно, нам еще к этому придется вернуться, хотя бы лишь потому, что именно в этом контексте родилась удивительная «ересь», а именно – имяславие (имябожничество или ономатодоксия), послужившая поводом для написания мандельштамовского «И поныне на Афоне» и книги Павла Флоренского (бывшего одно время имяславцем) «Имена»… Боже мой, как все связано! Это чувство связи, доводящее до головокружения и оторопи, как-то тоже странным образом связано с именем.

3. В опыте Иисусовой молитвы речь идет о повторении не абы какого имени, а Имени особенного, собственного среди собственных и одновременно как бы и не собственного, ибо имя собственное, по словарному определению, является «именем кого-то, обозначением единичного предмета и лица, часто безо всякого отношения к его признакам», а тут произносится имя Бога. Постоянное повторение святого имени того, кто «смертью-смерть-попрал», согласованное с дыханием и приравненное к нему, физиологически и психологически «настроенное», превращает человека в существо духовное, то есть лишенное эго и становящееся сосудом чистой радости. Человек становится святым. В некотором смысле даже не важно, понимает человек, что он повторяет, или нет. В тех же «Откровенных рассказах» странник выслушивает признание некоего капитана о том, как он читал, по совету одного старца, Евангелие против алкоголизма, мало что в нем понимая (ибо по-славянски). Но, по мнению старца, это было и не так важно, ибо священный текст читался «против» бесов и пониматься должен был не читающим его, а этими самыми бесами; а они-то уж точно всё прекрасно понимали (и спасались бегством). От такого непонимающего чтения («глупой» славянской молитвы) полшага до магии и предрассудка, но в другую сторону другие полшага до душевного исцеления, ибо есть в этом непонимании, как и в этом повторении, высокая степень доверия, веселая интуиция бессмертия. И вот тут русский странник и Теннисон хоть и косвенно, но встречаются.

4. У Теннисона поэт повторяет свое собственное имя. Что же это такое? Пароксизм нарциссизма? Как у Маяковского в поэме «Владимир Маяковский»: а иногда мне больше всего нравится моя собственная фамилия? Но нет, отнюдь не чувство соблазнительной зеркальности руководит Теннисоном. Не оно позволяет смеяться над смертью. А что же тогда? «Что в имени тебе моем?» Ведь оно смертно. «Оно умрет, как звук…»

5. В юности мой муж многократно ездил в Индию и подолгу там жил, принимая участие в работе одной из редких философско-мистических школ Адваиты, допускавших мирян и иностранцев. Именно из уст наставника этой школы он впервые услышал этот отрывок Теннисона. В книге записанных на магнитофон (что редко), распечатанных и, по счастью, опубликованных (что еще реже) бесед отца этого наставника (на английском языке), бывшего также учителем Адваиты, есть глава под названием «Имя», поясняющая то, к чему интуитивно пришел Теннисон.

Ученик: Могу ли я задать вопрос об имени?

Учитель: Хорошо, имя, видите ли… а в чем смысл вашего вопроса? Почему и как даются имена вещам? В этом смысле? Так этому могут быть даны разные объяснения, этому есть разные причины, но я, конечно, предпочитаю сказать что-то, что я считаю очень, очень важным, основополагающим. Возьмем имя Р., данное вам вашими родителями. Подсознательно или бессознательно, но скорее подсознательно, они знают, о чем я говорю, то есть что должно быть что-то в вас постоянное. Разумеется, если посмотреть глубже, то мы придем вот к чему: ваше тело может меняться и меняется каждую минуту. Это стало быть меняется. То, что вы называете чувствами, восприятием, это тоже меняется. Ваше сознание тоже меняется. А они верят, что есть в вас что-то постоянное, неизменное. И чтобы это обозначить, вам дается имя. Зачем? Видите ли, это имя, даже если тело меняется, даже если восприятие меняется, если ваши мысли и эмоции и т. д. меняются, есть нечто неизменное в вас. И как иначе это может быть обозначено, как не через имя? Имя не меняется. Вы не готовы к тому, чтобы расстаться с вашим именем. Даже если ваши тело, чувства, восприятие, разум, все переменится, вы цепляетесь за имя, данное вам родителями. Что это имя означает? Оно означает неизменное в вас. И подобно этому, любой предмет, который встречается вам на пути, вы хотите сделать постоянным. Эти вещи могут возникать и исчезать, но вы не хотите, чтобы они исчезали, и потому даете им имена. Так вы им даете постоянное место (a permanent place), постоянство… Все вещи постоянны. У вас есть в самой глубине души чувство уверенности, что все постоянно. Но вы не можете удостовериться в этом и потому даете вещи одно и то же имя, приводя эту вещь к бессменной Реальности. Имя существует именно для этого. Вот как…

Ах вот стало быть как?!

6. Даже не продолжая чтение этой краткой главы, даже не вдаваясь в подробности этой изысканной метафизики, этой теории и этой мистики, чувство понимания возникает сразу. Ах вот как! Все наконец встает на свои места. Дело не в том, что ты один, одна, зовешься именем многих, а в том, что ты в качестве никогда себе не равной множественности переходных состояний, как постоянное становление и обудуществление, как непрестанное умирание и возрождение, зовешься одним и тем же именем. Вот ты сейчас пишешь, потом пойдешь пить чай, вот ты любила раньше, а теперь разлюбила. Вот волосы подстригла. Вот в другой город переехала или в новую квартиру. Была дочкой, стала мамой. Что во всем этом важно? Важна перемена. А если вот так: Ольга пишет, Ольга пьет чай, Ольга причесалась… все меняется вокруг, а Ольга не меняется, это общий знаменатель. Ольга – знак постоянства, причастности тому, что не видно глазами, но что мы чувствуем, по чему тоскуем, знак верности безвременному и непреходящему. Имя – бессмертно. Не потому, что мы что-то совершили такое, чтобы его обессмертить, а потому что имя собственное принадлежит к этой бессмертной реальности. Тот простой факт, что имя нам кто-то «дал», что мы его «носим», уже и есть залог перманентности, ибо этот факт выражает человеческое неприятие исчезновения живого и глубинную уверенность в том, что это исчезновение иллюзорно. Имя – любое имя – это то место, где мы «есть», не будем или были, а «есть». Ведь я не «была» Ольгой и не «буду» Ольгой, я просто Ольга, я «есть» Ольга, а значит, я «есть». И тем самым причастна к той реальности, которая не была или будет, которая не почему-то и не зачем-то, а которая просто «есть», не почему и не зачем. В качестве Ольги я есть. Никто и ничто этого не изменит, этого у меня не отнимет.

7. Вот именно: а как быть тем, у кого имя переменилось? Была Ляля, потом Ольга, стала Olga (с ударением на последнем слоге)? Как тут не отчаяться? Однако вполне возможно, что и в этом случае горевать не стоит. Ведь и у автора только что процитированного мною текста было три имени: в жизни его звали Шри Кришна Менон, учителем он стал под именем Атмананда (то есть Священно-радостно-подлинное-существо), а ученики его звали Гурунатан.

8. А вот Заболоцкий, присланный подругой Лёлей, названной при рождении Еленой, а теперь она Lola.

 
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, –
Не я один. Нас много. Я – живой…