Читать книгу "Шоколадные туфельки. Рассказы"

Мелочи жизни

В поле для статуса написано: «О чём вы думаете?». Мой мужчина тоже любит задавать этот вопрос. Сегодня решила ответить честно: «Почему-то в последнее время сыр перестал плавиться, и корочка не получается. Он тупо поджаривается и на рыбе, и на картошке, и на мясе». Френд долго ржал, а потом вполне серьёзно выдал: «Как можно думать о такой ерунде?»

Мы порассуждали о том, что может сыры уже не те, или у меня стали руки расти из другого места. А когда я задала встречный вопрос – а ты о чём думаешь, спокойно ответил, что уже два раза гонял «ласточку» в сервис, перебрал всё, что мог в гараже, а она всё равно почему-то не заводится, если на улице – 20…

Реплика в сторону

Одна из самых интимных, проникающих медицинских процедур, называется гастроскопия. Кто испытал, тот поймёт. Так вот, вытащила сегодня из меня врач этот гастроскоп и говорит медсестре: «Готовьтесь, через полчала едем в реанимацию. Сейчас подготовлю документы». Пока она поворачивала голову в мою сторону, перед моими глазами пронеслась вся жизнь, и помаячило, по крайней мере, три страшных диагноза – язва с прободением, пиелонефрит какой-нибудь, ну и он, который сидит в пруду. А она так спокойно продолжает:

– Ольга Борисовна, не вижу ничего страшного, немного обострился ваш лёгкий гастрит

– А в прошлый раз была только гиперемия… – Простонала я в ответ.

– Она и сейчас есть. – Ответила врач, повернулась и ушла заполнять мою карту.

Страсти по дивану

В середине восьмидесятых прошлого века я жила в столице. Однажды, как самую молодую, послал меня директор на товарищеский суд в один из ДЭЗов. А судилась наша сотрудница со своей соседкой. По советским законам, на товарищеский суд всегда приглашали представителей организации, где работали судившиеся товарищи. А кому охота? Правильно, ни кому. Ты комсомолка? Да! Вот и иди, посиди на слушаниях дела. На вопрос, а в чём там суть, директор только махнул рукой. Знал бы он, что там совсем не банальная бытовуха, а бытовуха не банальная, пошёл бы сам.

Итак. В одну из квартир большого панельного дома въехала пожилая дама. И с её приездом, во всём подъезде, люди потеряли ночной покой. Каждую ночь из квартиры этой дамы доносились непонятные звуки. Свидетельница «А», старушка совсем не московского вида, скорее похожая на жительницу глухой деревушки, изобразила эти звуки голосом: «У-у, аха…» Вступив в словесную перепалку с ответчицей, свидетельница «А» обвинила её в неподобающих возрасту ночных занятиях. Сейчас бы ответчице напрямую заявили, что она ночи напролёт занимается сексом, и её стоны, не дают спать соседям с первого по девятый этаж. Но в восьмидесятые двадцатого ей культурно намекнули на то, что церковь называет блудом. Так выразился интеллигентного вида старикан с тростью.

Ответчица, била себя в грудь и уверяла, что проживает одна, и блудить по ночам ей просто не с кем. Заявительница (сотрудница нашей организации) предъявила записанные на кассетный магнитофон звуки, которые доносятся по ночам из квартиры ответчицы. Магнитофон был включен на запись почти всю ночь и таких: «У-у, аха…» накопилось на три часа прослушивания.

Нашлись и фотографии, правда не очень чёткие, как из квартиры ответчицы в шесть утра выходит мужчина. Фотограф (сосед сверху) случайно спускался со своей собакой по лестнице, потому что лифт не работал, а не дожидался специально с фотоаппаратом на площадке. Ответчица заявила, что это был её взрослый сын, который ночевал у неё перед отъездом в другой город. От неё до вокзала, всего одна остановка на метро, а из его дома нужно сделать три пересадки.

Этот же сосед с фотоаппаратом, предоставил суду несколько фотографий использованных презервативов, снятых в разное время под балконом ответчицы. На что она резонно заметила, что даже если бы и имела любовника, презервативы ей давно ни к чему, дети уже не получатся.

Потом выступил сотрудник ДЭЗа – пропитый дядечка лет сорока, который бывал, по долгу службы, в квартире ответчицы и показал, что застал ответчицу за накрытым столом с алкогольными напитками в компании двух старичков и одной старушки. Они даже ему предлагали присоединиться к застолью, якобы у хозяйки квартиры был день рождения, но он отказался.

В последнем слове, ответчица заявила, что ни разу не слышала по ночам никаких: «У-у, аха…", и её с кем – то путают. Тут начался невообразимый гвалт и в процессе общего спора, кто-то, размахивая руками, задел ответчицу за ухо, из которого выпал слуховой аппарат. Никто, кроме меня, не обратил на это внимания, так как ответчица быстро вставила его на место. А я подошла к председателю суда и тихонько поделилась своим наблюдением.

Председатель суда встрепенулся и позвонил в колокольчик. В наступившей тишине его голос прозвучал, как глас с небес:

– Прошу всех проследовать в квартиру ответчицы для судебного эксперимента!

Идти было недалеко, и вот вся честная компания собралась на площадке около квартиры ответчицы. Председатель суда и ещё несколько человек, в том числе и я, зашли в квартиру вместе с хозяйкой, где ей предложили лечь на свой диван и повернуться с боку на бок. Сначала без слухового аппарата, потом надеть его и снова поворочаться на диване.

– Ой, – сказала ответчица, – я больше здесь спать не буду. Мне просто не хотелось перебираться в спальню после кино по телевизору.

У-у, аха…

Собачья карма

Николай и его престарелая мать, поменяли свою трёхкомнатную квартиру в центре, на двушку в захолустье с большой доплатой, нужно было выплатить долг по алиментам за четыре года. Николай, неделю беспробудно пил, когда узнал, что суд обязал его работать, чтобы платить эти самые алименты. А он уже привык не работать. У матери была неплохая пенсия, ещё она приторговывала овощами и ягодами с огорода, на жизнь хватало. Не хватало только на алименты. Когда деньги, выделенные Николаю матерью на карманные расходы, закончились, он побрился, и явился в службу занятости.

– Дворник, в вашем ЖЭУ, десять восемьсот на руки. – Сказал равнодушный инспектор.

Николай прикинул, что когда вычтут алименты, останется семь тысяч, и можно будет не брать у матери «карманные», кормить его мать будет и так. А то, что рядом с домом – вообще красота, он не любил перемещаться по городу.

В работу втянулся быстро. Как-никак «своё хозяйство» – небольшой двор двухэтажных «деревяшек», тихий и уютный. Николай быстро привёл его в порядок, и даже начал подрабатывать – ходить на общие дворницкие «акции», убирать бесхозные территории. Жизнь почти наладилась, и он уже не вспоминал, как остался без работы по сокращению штатов на родной стройке, и почти семь лет просидел на шее, сначала жены, потом матери.

Однажды, к концу общей уборки, заявилась бригадирша с каким-то хлыщом в кожаном плаще и бесформенной шляпе. Хлыщ, по очереди, подходил к каждому дворнику, и что-то говорил. Многие брезгливо отворачивались, и отходили, некоторые переспрашивали, и тоже отходили. Дошла очередь и до Николая. Хлыщ представился Петровым из какой-то организации, занимавшейся сокращением численности безнадзорных животных. Он без предисловий предложил Николаю разбрасывать в своём районе отраву для собак и кошек, оплата по таксе – вторая зарплата, без вычета налога. Николай ничего не ответил этому Петрову, и отошёл к своим мужикам, послушать, что они говорят. Но дворники разговаривали совсем о другом, и Николай понял, что эта тема игнорируется не зря. Люди либо не хотят этим заниматься, либо афишировать свою причастность. Ведь кто-то же эту отраву разбрасывает? Николай много раз слышал разговоры, что в городе гибнут собаки, только понюхав какие-то отравленные куски мяса. И даже знал, что этих отравителей называют догхантеры.

Через несколько дней, Николаю позвонила бригадирша, и приказала явиться к ней в кабинет для разговора. Когда Николай увидел в кабинете бригадирши того самого хлыща по фамилии Петров, он почему-то не удивился. А когда Петров снова сделал ему предложение «подработать», Николай, неожиданно для себя, согласился.

– Ты только ничего не говори нашим. – Сказала бригадирша, после того, как Петров ушёл, и сунула ему мятую тысячу.

– Это зачем? – Удивился Николай.

– Ну, считай, премия. – Усмехнулась бригадирша.

Николай понял, почему в инструкции, которую ему выдал Петров, рекомендовалось разбрасывать отраву только ночью, после трёх часов. В это время по городу ходили стайки бродячих собак, бесшумно и быстро передвигаясь по улицам. Они внезапно возникали из темноты перед запоздалыми пешеходами, пугая их до полусмерти.

Когда Николай «отработал» первые два месяца, как он сам себе говорил – «на отраве», бригадирша снова вызвала его к себе.

– Вот. – Вместо привычных пакетиков с мелко нарезанным салом, она протянула ему пластиковую «полторашку» с розовой жидкостью. – Разбрызгаешь на снегу на протоптанных тропинках, там, где жильцы гуляют с собаками.

– Но ведь они травят только бродячих? – Удивился Николай.

– Не твоего ума дело! – Рявкнула бригадирша, и бросила ему пятитысячную купюру «премии».

Дворники, то и дело судачили, и гадали о том, кто же теперь сотрудничает с Петровым. Ленка, которая раньше промышляла на собачьей смерти, давно уволилась, а потом и вовсе умерла от рака.

Наступило лето, и задания, которые давали Николаю Петров и бригадирша, перешли на индивидуальный план. Ему показывали фотографию собаки, называли адрес, по которому она живет, и давали плотно заклеенный пакетик из обёрточной бумаги.

– Сам не открывай, – строжилась бригадирша. – Только дашь понюхать, сразу выбрасывай в мусорный контейнер. – И совала в руку две пятитысячных.

Когда дело дошло до собак, живущих в его доме, Николай воспротивился:

– У себя во дворе гадить не буду, и точка!

– Ты чего? – Бригадирша повысила голос. – Только попробуй отказаться, я тебя ославлю на всё ЖЕУ, руки никто не подаст.

Но Николая разоблачили жильцы, с первой же его попытки отравить красивого, молодого пса – метиса кавказской овчарки. Николай долго втирался в доверие к его хозяйке, делал вид, что хочет с ним поиграть. Но пёс всегда истошно на него лаял, видимо чувствовал недобрые мысли Николая. Да к тому же, Николай сильно боялся эту собаку, и всегда вздрагивал, как только пёс подавал голос. Когда прошли все сроки отчётности за проделанную работу, бригадирша покрыла Николая трёхэтажным матом, и пригрозила уволить из ЖЭУ по статье за прогул. Николай, и в правду, прогулял три дня после майских праздников – задержался на огороде, потому что не мог прийти в себя после обильных возлияний с соседом.

И вот, приняв для храбрости стакан водки, Николай спустился во двор, где пожилая хозяйка выгуливала своего кавказца – полукровку, сидя на скамейке. Как только пёс увидел Николая, он оскалился и зарычал. Николай присел перед ним на корточки на безопасном расстоянии, и заговорил с хозяйкой. Пёс постепенно успокоился, и Николай уже достал пакет с отравой, чтобы в удобный момент сунуть его под нос собаке. И вдруг он услышал, как кто-то сверху кричит хозяйке пса, чтобы она гнала от себя в шею, этого дворника. Николай сообразил, что это про него, но решил сделать вид, что его это не касается. Тем более что пожилая женщина не услышала, что ей кричали с балкона, и продолжала спокойно с ним разговаривать. Когда крики сверху прекратились, Николай испугался, что тот, кто кричал, сейчас спустится вниз и ему несдобровать. Он наспех попрощался, и попытался подняться, но стакан водки не дал ему сделать это быстро, и через секунду он получил увесистого пинка под зад, и уткнулся носом в морду кавказца. Почувствовав дыхание пса, Николай приготовился, ощутить на своём лице его клыки. Но чья-то рука схватила его за шиворот, и отбросила от собаки.

Через три дня, Николай отравился к своему старому знакомому Василию, который жил на садовом участке в пригороде. Он честно всё рассказал Василию о своей «подработке» отравителем собак, и спросил совета, как ему быть дальше. Бригадирша сживала его со свету угрозами, рассказать обо всём в конторе, а не ходить на работу он не мог. Нарушить постановление суда было ещё страшнее, чем разоблачение перед коллективом ЖЭУ.

Василий, молча, выслушал покаянную речь приятеля, и так же молча, врезал ему кулаком под дых. Потом они пили водку, и Василий, не переставая, материл Николая за то, что тот продал душу дьяволу, губя души невинных животных. Когда водка кончилась, Василий выгнал Николая, и велел, больше не показываться ему на глаза. «А то собак спущу!» – пригрозил на прощанье Василий.

Николай пошёл домой пешком, потому, что автобусы уже не ходили. Темнело быстро, и когда впереди показалась теплотрасса, Николай с облегчением подумал, что ещё до сумерек доберётся до освещённых улиц, а там и до дома недалеко. Но через несколько шагов ему сдавило грудь, и он завалился на бок, хватая ртом воздух.

Николая нашли через два дня. Он так и лежал на боку с отрытым ртом и остекленевшими глазами.

Кортик

Быль

– Ну, вот и добрались! – Агния Николаевна по-хозяйски уселась, на аккуратно застеленную кровать. – Вы чего стоите, как неродные? Несите сюда чемоданы! А корзину, зачем в комнату тащишь? Там продукты, сейчас буду обед готовить, Таська до ночи на работе, а Лариска с бабушкой, наверное, нас встречать пошли!

Братья – семнадцатилетний Юрка и четырнадцатилетний Борис, немного повздорив между собой, занесли в комнату чемоданы и молча, встали перед матерью.

– Опять встали, печку кто растопит?

– Юркина очередь. – Проворчал Борька. – А я погулять хочу. Там Мишка Скворцов…

– Мам, он всегда убегает гулять, хоть бы дров принёс!

– Правильно говоришь, Юра! Борька, принеси дров и беги к своему Скворцову. – Борис тут же рванул на улицу. – Да не упади с лестницы, несётся как угорелый! Юр, радио включи!

Голос диктора заканчивал какую-то фразу: «…ветского Информбюро!»

– Юрка, сделай тише, что так громко то!

– У тёти Таси ручка сломана, тише не делается. – Юрка не слушал, что говорит диктор, но удивился, что молчит мать, разбиравшая корзину с едой. И повернулся посмотреть, может, вышла. А мать сидела у стола, прижав к груди свёрток с хлебом, бледная и растерянная.

Вечером, когда вернулась тётя Тася, они с матерью пошли в комендатуру, искать отца. А Юрку с Борькой оставили водиться с малявкой Лариской.

– Как думаешь, эта война надолго?

– Не знаю. Мой призыв через год. Я хотел в кавалерию. А теперь кавалерию, наверное, отменят. У немцев танки, я в газете читал, против них кавалерия не устоит.

– Да, танки железные, а кони живые. Лариска, а ты танки видела?

Лариска промолчала. Ей очень хотелось спать, а глупые братья пристают с какими-то танками. Но, подумав, сказала:

– Танки я в кино видела, про белых. Их наши все сломали!

– Эх ты, двоечница! Не сломали, а подорвали!

– Я не двоешница, у меня только по шистописанию шетвёрка! – И Лариска разревелась, не столько от обиды, сколько от усталости. Мама с тётей Агнюшей куда-то ушли и не накормили. Мама обещала, что когда приедет тётя Агнюша, будем, кашу с мясом есть. А на столе лежали только зелёные яблоки и большая буханка чёрного хлеба.

– Да не реви, ты, дура! – Прикрикнул на неё Юрка. – Борька дразниться, а ты ревёшь, как маленькая!

Но тут вошли усталые женщины – их матери, следом шёл отец мальчишек – офицер, капитан пограничник. Он прямо с поезда был отправлен военным патрулём в городскую комендатуру. Сказал, что скоро вернётся, а пришёл, только теперь, затемно.

Уже засыпая, Борька слышал, как взрослые разговаривают за столом. Отпуск отменяется, потому что отца направляют в Ново-Николаевск на призывной пункт, проводить строевую подготовку с новобранцами. А Юрка уже осенью поступит в военное училище на ускоренный курс и к совершеннолетию станет младшим лейтенантом. «Вот везёт!» – подумал Борька. – «Уже и служить на войну возьмут».

Мать вернулась из мастерских пораньше. Она несла на руке недошитую шинель.

– Борь, поставь нагреть воды, скоро Юрка приедет на побывку. Хоть отмою его.

Юрка лежал в госпитале, недалеко от Томска, со смешным, с точки зрения Борьки, ранением – в самую пятую точку. Юркина часть сопровождала подводы с ранеными, которых вывозили с места военных действий. Минёры проложили дорогу через минное поле. А Юрка решил покрасоваться перед молоденькими медсёстрами и прогарцевал вдоль строя, немного обогнав его. Вот тут-то, красавец конь и задел задней ногой мину. Никто от взрыва не пострадал, даже конь остался невредимым. А Юрку догнали четыре осколка. Борька злился, что все пацаны во дворе уже знали, про смешное Юркино ранение, и посмеивались за Борькиной спиной. Это бабушка и мама рассказали всем соседям, про приключившееся с Юркой несчастье, а те разнесли эту новость на весь двор и на всю Розочку. Хоть бы уж не говорили, куда его ранило!

Мать уселась за швейную машинку, чтобы дошить шинель и гоняла Борьку туда сюда по хозяйству. Одно было хорошо, в честь Лёнькиного приезда, зарубили курицу, купленную на рынке за пол-литра спирта.

Вечером, мать пошла в мастерские, сдать пошитую шинель, а бабушка вышла во двор поболтать с соседками. Братья разговаривали про войну, и даже подросшая Лариска прислушивалась к их разговору, хоть и делала вид, что внимательно читает учебник.

Борька прекрасно понимал, что братец сильно преувеличивает, свои военные подвиги. Но всё равно, с замиранием сердца, слушал про бомбёжки, налёты мессеров на санитарные поезда, и долгие переходы через минные поля с обозами медсанбатов. А, Юрий, закончив рассказ про то, как он, чуть не самолично, вывел целый вагон раненых в укрытие, когда поезд нещадно бомбили с воздуха, вдруг вспомнил, про свою новую военную форму.

– А ты видел, что теперь вместо лычек ввели погоны?

– Да. Отец уже два раза в новой форме приезжал.

– А кортик ему тоже выдали?

– Не знаю…

– Вот смотри! – И Юрка достал из вещмешка офицерский кортик.

– Дай посмотреть!

– Не дам, маленький ещё, порежешься. Он острый, как бритва!

– Кто это маленький? Мне скоро уже семнадцать стукнет, и я в училище пойду, как ты! А потом на фронт!

– Как же, отпустит тебя мать в училище! Сам слышал, как она отцу говорила, что до призыва никуда ты не пойдёшь, а там и война может кончиться!

Борька просто рассвирепел. Он знал, что родители не хотят, чтобы он учился в военном училище, но надеялся, что всё-таки отпустят. И на медкомиссию сходил, где к его великому счастью, поставили заветный штамп – «Годен». Только ждал подходящего момента, чтобы уговорить мать. Отец разрешит, если мама отпустит.

– Что ты такое говоришь, дурак! Я что не успею на фронт, по-твоему, попасть?

– Да, запросто. Не знаешь, как немцев гонят? Скоро до границ доберутся, а там до Германии рукой подать. – Юрка говорил спокойно, с лёгкой усмешкой, всем видом показывая своё превосходство боевого офицера, над Борькой, безусым мальчишкой. – А я вот долечусь, и ещё успею повоевать!

– Знаю я, какой ты боец! Так хорошо драпал, что ранили в самую задницу!

И тут Борька услышал, как мимо его уха что-то просвистело. Оглянувшись, он увидел, что в дверном косяке торчит Юркин кортик, а на пороге, с открытым ртом, стоит бабушка. Тут заревела Лариска, и Борька, опрометью, выскочил на улицу. Он слышал, как запричитала бабушка, а Юрка что-то бурчал ей в ответ.

Всю ночь Борька просидел в старом сарае, дрожа от холода. Мать дважды выходила на улицу и звала его. Но он не отозвался. Слёзы душили его.

Утром неожиданно объявился отец, и увёз Юрку на вокзал в трофейной легковушке.

Спустя десять лет, Борис демобилизовался, и приехал к родителям. Они обосновались в новом посёлке военных, на строительстве секретного производства. Встречали моряка Тихоокеанского флота, старшину второй статьи, с генеральскими почестями. Мать с тёткой наготовили, как на свадьбу. Три месяца экономили отцовский паёк, чтобы накрыть на стол, как раньше, до войны. Приехал и Юрий с женой и дочкой. Крепко обнявшись, братья разговорились.

– Куда думаешь, устраиваться? А то давай к нам, в милицию. Нам сейчас люди, ой как нужны.

– Да нет, в милицию не пойду. Отец договорился, чтобы меня послали в Ленинград на офицерские курсы. А потом вернусь сюда, буду под его крылом служить на строительстве.

– Понятно. – Юрий посмотрел Борису прямо в глаза. – А кортик, помнишь?

Борис молчал, опустив голову.

– Ты прости меня, брат. Я вот принёс, если хочешь, возьми, пусть у тебя будет. – И Юрий подал брату, тот самый кортик, которым чуть не убил его в далёком сорок четвёртом.

Борис не взял. Он, молча, встал и вышел из комнаты. Но через минуту вернулся. Он держал в руках кортик, ножны которого были отделаны богатой инкрустацией.

– Зачем мне твой, у меня свой есть.

– Откуда, тебе же по званию не положено…

– Это мне Батя – капитан первого ранга Колесов подарил, когда в запас увольнялся. Тут дарственная надпись есть. – И Борис протянул кортик брату.

– «Борису Шлыкову, за геройский поступок и мужество во время тушения пожара в походе, 22 августа 1945 года, порт следования – Порт-Артур» – прочитал вслух Юрий.