Текст книги "Куратор"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kurator-266919.jpg)
Автор книги: Оуэн Кинг
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
События, которые привели к свержению королевского правительства
Часть II
Беллоу, сын министра королевского правительства, подозвал Лайонела и предложил ему взять выходной и посетить Плавучий морг. Можно осмотреть труп Йовена, скверного посудника, покусившегося на убийство министра Вестховера.
После расследования, постановившего, что министр совершенно безвинен, невостребованное тело стало собственностью города, и власти решили выставить его в Плавучем морге, где тела известных преступников и прочих ненормальных индивидуумов сохранялись во льду и химикалиях и были доступны для всеобщего обозрения. Расположение морга на реке, как считалось, способствовало гигиене и предотвращало распространение болезней. Йовен находился в морге уже больше месяца.
Лайонел заподозрил подвох. Мнения о Беллоу он держался самого низкого.
– С чего вдруг ты решил там побывать?
– Так развлечься же хочется! – Беллоу невесело засмеялся и протяжно зевнул. Разговор происходил в университетской гостиной. Министерский сынок сидел развалясь, перебросив ногу через подлокотник кресла. – С утра меня прям осенило: «А сходить посмотреть на прожженного преступника?» Светлая у меня голова на плечах, раз меня осеняют столь блестящие идеи-то? Я говорю себе: спрошу вот первого, кто войдет, не составит ли он мне компанию. И тут входит Дейкин с расстегнутой ширинкой. Тогда я говорю себе: следующего спрошу, кто войдет и кто не дурак, и входишь ты, Лайонел! У меня прям отлегло – ты же не дурак, вечно о чем-то думаешь. Я хочу съездить в морг с тем, у кого в голове мозги, а не дерьмо. Ну, что скажешь? Признайся, заманчиво же забросить книжки на денек и проветриться! Будет тебе образование на выезде.
Это было почти смешно, а чувство юмора у Лайонела имело свои пределы. Как он слышал, Беллоу учебников отродясь не открывал и образованием не интересовался – ни полевым, ни камеральным. Профильным предметом Беллоу можно было считать привычку зонтиком задирать горничным юбки, а непрофилирующим – вопрос, нет ли у кого настроения сходить пожрать.
Лайонел знал о своей репутации ботаника и носил ее без сожаления и даже с некоторой гордостью. Поэтому он как-то рассчитывал, что уж к нему-то Беллоу потянется в последнюю очередь.
Беллоу совершенно не был популярен в университете. Если прилежание Лайонела снискало некоторую симпатию, то привычка Беллоу хвастаться своими деньгами и успехами у проституток не принесла ему ни одного приятеля.
Однако Йовен Лайонела действительно интересовал, в этом Беллоу не ошибся.
Газетные отчеты, в которых всячески выпячивалась «самооборона» министра финансов, неизменно коробили Лайонела. За вычетом конкретных персоналий и специфических обстоятельств происшествия оставались трое мужчин с пистолетом против одного, вооруженного тарелкой.
Были и иные алогичности, с недавних пор не дававшие ему покоя: старый официант из университетской столовой, который, примостившись на ящике на заднем дворе, перебирал объедки, тщательно очищая куриные кости и откладывая остатки мяса на салфетку, чтобы забрать домой; студенты вроде Беллоу, не проявлявшие интереса к занятиям, однако числившиеся в университетских списках по единственной причине – их родственники занимали посты в правительстве; необъяснимость того факта, что национальная великая армия вела войну за тысячу миль, по другую сторону океана, и при этом жизнь вокруг текла как обычно, ибо ни у Лайонела, ни у его знакомых не служили ни родственники, ни приятели. Можно было искренне забыть, что идет война, настоящая война под национальным флагом страны.
Лайонел сказал, что съездит с Беллоу в Плавучий морг.
– Класс! Вестховер с моим папашей дружбаны с самых тех пор, как они тут учились, – продолжал трепаться министерский сынок. – Как тебе идейка: может, один из нас когда-нибудь тоже пристрелит психа и наши сыновья пойдут поглазеть на его труп! Во ржачно-то будет, Лайонел!
Δ
От университета они поехали на трамвае на западную окраину города, где был пришвартован Плавучий морг. Беллоу, захвативший с собой фляжку, с ходу прицепился к какой-то нищенке, настаивая, чтобы она с ним выпила.
Женщина сидела напротив. Каштановые, с сильной проседью волосы, оплывшие черты лица – почти старуха. Она утопала в заплатках и лохмотьях, а мятые бумажные цветы, пришпиленные к обвислой коричневой шляпе, подрагивали в такт тряске вагона.
– Да ты понюхай, а потом будешь отказываться! – уговаривал Беллоу, размахивая фляжкой с отвинченным колпачком под носом у нищенки. Сидевшему рядом с ним Лайонелу не требовалось подносить к носу флягу, чтобы уловить запах: этим пойлом разило даже от кожи Беллоу.
Женщина испуганно обнимала непокрытую корзину у себя на коленях, наполненную поцарапанными дверными ручками, ржавыми петлями и непонятными бронзовыми штуковинами, и отвечала ручейком слов на незнакомом языке. Лайонел предположил, что женщина набрала хлама в обвалившихся постройках или на мусорных кучах, и вспомнил официанта, руки которого покрывали старческие пятна; он обирал волоконца мяса с куриных костей, бережно откладывая свою добычу на салфетку. Жизнь Лайонела спокойно текла в университете, тогда как другие люди вытягивались в нитку, чтобы выжить.
– Она тебя не понимает, – сказал Лайонел, желая, чтобы Беллоу оставил нищенку в покое. Министерский сынок и ухом не повел, убеждая женщину:
– Если ты сделаешь глоток этой живительной влаги, я куплю твою лучшую дверную ручку. Черт, да я и худшую куплю! А теперь, раз мы договорились по чесноку, давай сюда дверную ручку, а затем я дам тебе отхлебнуть. – Беллоу отпил, рыгнул и помахал фляжкой: – Видишь? Прямо мед на языке!
Женщина испуганно улыбнулась и что-то затараторила.
– Не понимаю я твоей тарабарщины, – отмахнулся Беллоу. – Будем пить или нет?
Нищенка поспешно сошла, едва дождавшись следующей остановки.
Беллоу пьяно засмеялся.
– Бедняки бывают ужасными снобами, скажи? – Он протянул фляжку Лайонелу, приподняв бровь.
Лайонел знал, что Беллоу полный дурак, но не предвидел, каково будет провести несколько часов в его обществе. Предприятие грозило обернуться публичным позором.
– Нет, спасибо, – отказался он.
Беллоу снова зашелся смехом.
– Мне больше достанется!
Трамвай покатил дальше, и дорожный компаньон Лайонела почувствовал тягу к описанию проплывавших за окном сцен.
– О, глянь! – Беллоу указал на выцветший дом, чиненый досками разных цветов. Под дверным молотком висела серая перчатка. – Эта означает, что жильцы заражены холерой и умирают. Ну что за кретины! Нельзя пить оттуда, куда гадишь и мочишься, – когда ж до них дойдет?
Вдоль трамвайных путей появились рыночные лотки, заваленные одеждой.
– Если у тебя закончится запас грязных тряпок, рекомендую пополнить дефицит, – съязвил Беллоу. Женщины в платках перебирали груды барахла. На махристом коричневом платке одной из них читались буквы «УКА». До Лайонела не сразу дошло, что платок выкроен из мешка для муки.
Дорога шла под гору, следуя особенностям городского рельефа – холмы на севере, Лис в низине.
– Смотри, смотри! – оживился Беллоу, тыча пальцем в стекло. Жилистый старик в одном жилете, с голыми руками, сводил мула по деревянной лестнице со второго этажа. С каждым шагом мула со ступеней сыпалась грязь, и вся постройка содрогалась от фундамента до крыши. Трамвай проехал мимо, прежде чем Лайонел успел разглядеть, благополучно ли спустились мул и его погонщик.
– Как считаешь, у них законный брак или они так, по любви? – Беллоу отпил из фляги. – Не захочешь – обалдеешь. Каждая тварь находит способ выживать.
Лайонел хотел сказать, что это люди, но понимал – Беллоу и это вышутит.
Мелом на кирпичных и дощатых стенах были написаны объявления:
«Семейный пансион на ночь»
«Братство докеров в 10 на обычном месте»
«Дешевый превосходный поташ Дримма»
«Опытный костоправ – спросите Колла наверху в задних комнатах».
Дымок, сочившийся из труб, торчавших из крыш и стен, был угольно-черным из-за всякой дряни и мусора, который жгли вместо дров; от химической вони во рту появлялся вкус дегтя. Когда трамвай свернул к реке, к тяжелому духу гари добавились запахи рыбы, речного ила и прочих субстанций. Из заводских труб ниже Южного моста валили серые клубы, размазываясь по небу; их рвал на ленты ветер над заливом. Этот более светлый дым принес ноту свежей краски, щекотал ноздри и давил изнутри на глаза, заставляя Лайонела сгорать от неловкости на удобном трамвайном сиденье.
– А сколько тут прелестных кошечек! – ехидничал Беллоу.
Кошек и в самом деле было много: они сидели на крышах, подоконниках и лестницах. Лайонел даже заметил кота, восседавшего на закопченной спине купидона на карнизе. Завернув полосатый серый хвост шестеркой, кот сонными желтыми глазами рассматривал грязное небо.
Беллоу одобрительно продолжал:
– Они борются с грызунами, а в суровую зиму вот тебе и мясо в супе. Местные клянутся, что ни-ни – дескать, кошки священны, но это вранье: и жрали раньше, и будут впредь, не сомневайся. Когда припрет, лопаешь своих слуг. Такой закон у человечества.
Маршрут заканчивался на западной набережной возле Южного моста. Плавучий морг был пришвартован в полумиле от остановки. На мосту у балюстрады Лайонел заметил группу детворы.
– Кажется, это называется «мало-помалу», – сообщил Беллоу. – Стараются попасть камнями в мусор на реке. Излюбленный спорт у маленьких кретинов, верь не верь.
Здесь берега Фейр были совсем отлогие. На отмелях старатели в закатанных штанах промывали песок, и хотя до осени было далеко, губы у них были синие от холодной воды, плескавшейся вокруг босых ног.
– На! – Беллоу припечатал фляжку к груди Лайонела, и на этот раз тот выпил.
Δ
Передавая фляжку друг другу, они ждали в очереди на пристани, откуда на Корабль-морг были перекинуты сходни. Когда фляжка опустела, Беллоу достал вторую.
На борт Плавучего морга допускались по двое желающих зараз. Большинство возвращалось на пристань с явным облегчением и даже в приподнятом настроении.
– Ничего в нем особенного! Не понимаю, с чего Вестховеру вообще заблажило в него стрелять, когда он мог переломить его пополам, как палку! – сказал какой-то мужчина своему спутнику, проходя мимо. По качеству одежды и шляп и по частным экипажам, ожидавшим на перекрестке, было понятно, что это представители лучших классов.
От спиртного у Лайонела развязался язык.
– Только богачам придет в голову швырять деньги на подобные зрелища.
– Ха! – войдя в раж, гаркнул Беллоу. – Мы таки умеем развлекаться!
Захмелев, Лайонел сознательно не противоречил разбушевавшемуся Беллоу. Сынок члена правительства ничего не значил: тут люди жили в одной комнате со своими ослами и работали посиневшие от холода дети. Но Лайонел больше не считал, что сам он значит намного больше. Очередь медленно укорачивалась – они продвигались вперед.
У края пристани они вручили смотрителю два четвертака, получив взамен по клочку ваты заткнуть ноздри.
Беллоу нахмурился.
– Он же на холоде лежит, не протух?
– Сохранность у него нормальная, это от химикалий, которые не дают ему портиться. – Мешки под глазами сторожа набрякли до самых ноздрей, а кожа была какая-то растертая, словно он спал в сетях лицом вниз. – Не волнуйтесь, джентльмены, вы не зря потратите деньги, – добавил он, и то, как он произнес «джентльмены», заставило Лайонела отвести взгляд.
Они с Беллоу плотно заткнули ватой ноздри.
Лайонел первым прошел по расшатанным, огороженным цепями дощатым мосткам, соединявшим Корабль-морг с берегом, и ступил на скользкую палубу.
– Я прямо думал, этот смотритель меня расцелует, – хохотнул, догоняя его, Беллоу. – Ты небось ревнуешь, Лайонел! Небось завидуешь, что он не захотел расцеловать и тебя?
Лайонел, не сдержавшись, в упор глянул на Беллоу:
– Ты заткнешься, наконец?
Резкость его тона словно бы удивила Беллоу.
– Я просто прикалываюсь, приятель, – сказал он.
Переделанный из малого торгового судна, Корабль-морг так давно стоял на приколе, что корпус оброс ракушками до самого фальшборта. Ржавчина местами насквозь проела трубу, гребное колесо покрылось плотным слоем темно-зеленой слизи. Доски палубы всхлипывали и хлюпали под ногами.
Через рубку Лайонел и Беллоу по короткому трапу спустились в темноватый подпалубный трюм. В длинном помещении с низким потолком на деревянной платформе под висячей лампой стояла серая от окислов оцинкованная ванна в форме гроба, но шире и немного глубже. Воздух был затхлый и холодный. Вдоль стен стояли ведра с ледяными глыбами. Несмотря на вату в ноздрях, Лайонел почувствовал сладковатый медицинский запах.
Беллоу обошел ванну с правой стороны, Лайонел – с левой. Между ними, наполовину погруженный в суп из изумрудно-зеленой жидкости с плавающими кусками льда, лежал труп Йовена. Несмотря на малые размеры мертвого тела, Лайонел почувствовал, что не может воспринять этого человека целиком. Взгляд Лайонела блуждал от бугристого купола черепа с пятью волосинками, прилипшими к коже, к закрытым сморщенным векам, острому подбородку, лужицам зеленой жидкости, собравшимся в углублениях ключиц, узкой груди с двумя следами от пистолетных пуль – черными бескровными дырами, одна под другой, и к крупным, непропорционально большим для Йовена рукам, покоившимся ладонями вверх, с утолщенными суставами и грубыми мозолями там, где полагалось быть подушечкам пальцев.
Лайонел не мог отвести взгляд от этих мозолей, от которых после многодневного вымачивания начали отслаиваться крошечные полоски кожи. Ему вновь вспомнился официант, бережно очищавший куриные кости, обирая каждый кусочек мяса.
Лайонелу стало нехорошо, он отступил от ванны – и вдруг словно впервые целиком увидел мертвеца, лежащего во льду и химическом растворе. Наполовину надвинутая крышка контейнера закрывала покойника до пояса – Йовен будто лежал под одеялом. Он выглядел объектом жуткого жертвоприношения.
Все было неправильно. Все. Весь их мир. Лайонел давно это подозревал, но сейчас убедился окончательно.
– Честно говоря, – сказал Беллоу, – я бы, наверное, выглядел не лучше. Такая обстановка никого не красит.
От слов сочувствия Лайонела переполнило облегчение.
– Верно, – сказал он.
Беллоу вынул из пиджака вторую фляжку и постоял, пристроив руку на край ванны. Края ватных комков, торчавших из ноздрей Беллоу, трепетали от его дыхания. Он хмыкнул, указывая на ярко-зеленую жижу:
– Не стал бы я пробовать эту живительную влагу, даже на спор. За все деньги мира не стал бы.
– Да уж, – согласился Лайонел.
– Вот тебе и да уж, – Беллоу выпил. Беспощадный свет висячей лампы заливал труп Йовена. Корабль поскрипывал. Лайонел вдруг подумал о реке за стенками трюма, катящей свои воды к океану, и услышал собственный всхлип.
– Ты готов идти?
– Почти. – Беллоу убрал фляжку. – Вот только спрошу его кое о чем.
Сынок члена правительства нагнулся над телом, почти касаясь носом кончика носа Йовена:
– Я одно хочу знать: ты сожалеешь?
– Ты что делаешь? – Слова Лайонела прозвучали негромко, словно он боялся, что Йовен проснется. – Перестань!
Если Беллоу и слышал его, он не подал виду. Ватные концы раздувались, когда он засопел сильнее. Свободной рукой Беллоу взялся за губы мертвеца и, стиснув их так, что они выпятились, принялся возить их взад-вперед. Голос, которым Беллоу озвучил якобы ответ Йовена, вышел брюзгливым и ноющим:
– О да, о да, я о-очень сожале-ею, о-очень!
Беллоу поднял налитые кровью глаза:
– Что скажешь, Лайонел? Принять нам его извинения?
– Пожалуйста, – проговорил Лайонел. К горлу у него подступил комок, во рту появился вкус выпитого ранее.
Беллоу прищелкнул языком.
– Нет, я этого сделать не могу. Такое быдло всегда уверено, что раз у него в карманах начало побрякивать, так сразу в благородные угодил, хотя это всего-то слепая удача. Повезло ему, ясно? Ты должен радоваться, что тебе так свезло! В моче моего папаши больше благородства, чем в тебе. – Беллоу вынул из кармана опасную бритву и открыл ее. – Сейчас зуб возьму на сувенир, и мы покинем этот плавучий отстойник.
Δ
Миновала полночь, когда ушли последние зеваки и смотритель, которого звали Зейнс, поднялся на борт и нагнулся втянуть сходни. На сходнях сидел кот. Драгоценные камни в его ошейнике сверкали в ночи. Кот был черный, с белой манишкой и белым подбородком. Он сидел аккуратно и выжидал.
Зейнс уважал старую религию. Он снял фуражку и отступил в сторону.
– Будь благословен, друг.
Кот взбежал на борт, не удостоив Зейнса взглядом, пересек палубу и исчез за дверью рубки.
Сторож спустился в трюм и нашел кота на Йовене: пушистый визитер уселся на сухом островке груди мертвеца, впившись в бескровную кожу когтями. Пристально глядя в лицо трупа, кот ровно мурчал.
Зейнс, прижимая фуражку к груди, подобрался ближе, машинально бормоча ежедневную молитву:
– Благослови меня, друг, и взгляни на меня благосклонно, и укажи мне путь…
Смотритель понимал, что присутствует при свершении чуда.
Кот, мурча, с усилием терся лбом о грудь Йовена, словно бодая его. Река ровно шептала что-то снаружи, поглаживая ребра судна. Ледяные глыбы в ванне с покойником звякали о цинковые стенки.
Спустя некоторое время кот словно бы унялся. Он перестал тереться, зевнул, потянулся и соскочил с груди Йовена на пол.
Не обращая внимания на Зейнса, черный с белым гость взбежал по трапу на палубу, позванивая ошейником, и спрыгнул на пристань за секунду до того, как швартовы Корабля-морга ослабли и, медленно развернувшись, сползли с кнехтов.
Зейнс перевел взгляд на покойника. Губы Йовена приоткрылись.
Δ
Лайонел проснулся в своих комнатах с похмельной головой и в рубашке, запачканной рвотой. Он быстро умылся и через силу погнал себя в университетскую библиотеку. Остаток утра он, не обращая внимания на оглушительную головную боль, писал свой страстный «Моральный призыв к улучшению жизни бедных и безгласых». Закончив, Лайонел отпер редакцию университетской газеты и на печатном станке принялся делать оттиски.
Салют
К Ди лейтенант вернулся в приподнятом настроении. Они вошли в кабину одного из выставочных локомотивов, Роберт сел на место машиниста, а Ди оседлала его.
– Помаши же людям, грязная девчонка! Помаши всем, кто смотрит, как мы проносимся мимо!
За плечом Роберта усердно работавший восковой кочегар наклонился вперед с пустой лопатой в руках, дабы накормить железную пасть топки, тоже пустой, но выкрашенной изнутри красной краской для обозначения огненного жара. Кочегар стоял голый до пояса, темно-синие подтяжки свешивались до колен, а стеклянные глаза были повернуты так, будто он разговаривал с машинистом. Однако сейчас машиниста заслоняли Роберт и Ди, поэтому казалось, что кочегар безмолвно наблюдает за тем, чем они занимаются. Ди позабавила эта мысль, и она некоторое время тешилась ею, пока ее лейтенант, по своему обыкновению, болтал не умолкая.
Она представила, как восковой кочегар продолжает орудовать лопатой, не отводя глаз, и погружает лопату в уголь, и поднимает, и подбрасывает в топку, и снова всаживает лопату в уголь, задавая свой ритм, и поднимает, и всаживает… От кочегара должно разить на всю кабину, подумалось Ди, но не по́том, а углем и сажей, разить так, будто уголь овладел им, будто сам он сделан из сажи. В словах не было надобности, только его глаза и ее глаза – и сила, с которой они старались расколоть друг друга.
Ди была близка к оргазму, когда Роберт вздрогнул, застонал и дернул за веревку свистка. Паровоз оглушительно закричал на весь третий этаж музея. Ди в одно мгновенье словно выбросило обратно в реальность.
– Ох, черт, – хрипло засмеялся Роберт. – Кажется, мы врезались.
Пальцы Ди проникли в кудрявую поросль у него на груди. Ей хотелось выдернуть эти волосы с корнем.
– Жаль, – сказала она, убрала руку и слезла на пол.
– Что ты делаешь? Дора? Ты что, оставишь меня голого на поезде, несущемся… Господи, я даже не знаю, куда мчится этот поезд!
Ди быстро оделась. Когда Роберт спустился с локомотива, она уже сидела на ближайшей скамье, делая пометки в записной книжке.
– Не нравится мне этот кочегар – у него какое-то двусмысленное выражение лица… Что ты пишешь?
– Уголь или дрова для топки.
– Для какой? Для бойлера в подвале? Но ты же не считаешь, что в этом бараке холодно?
Она на секунду подняла глаза и заметила, что Роберт вытирается клетчатым платком, раньше торчавшим из заднего кармана кочегара. В ушах у нее до сих пор звенело от паровозного свистка.
– Топка в кабине паровоза пуста. Можно подумать, что кочегар бросает в топку воздух.
– О, а я и не знал, что ты планируешь всерьез за это взяться. Молодец! – Он огляделся, держа липкий платок на отлете. – Тебе бы быть леди и владелицей усадьбы, Дора. У тебя отличная голова для всяких мелочей, которых мужчина не замечает без подсказок женщины.
Дора следила за ним, уже зная, что он забросит платок под вагон. Роберт так и сделал.
– Поздно, – сказала она. – При новом порядке леди уже не будет, и лордов тоже.
Это замечание заставило Роберта нахмуриться. Он поднял с пола брюки и встряхнул их.
– Это верно.
На семейной фотографии, которую Роберт держал у себя в комнате, мать казалась маленькой, как воробушек, со стиснутыми у талии руками: она явно испытывала неловкость, позируя перед фотокамерой. Что-то с ней теперь станется, подумал Роберт. В самом деле, как же быть с родителями? В Ди еще не утихло раздражение от паровозного свистка и носового платка, но от этих вопросов она смягчилась. В ее лейтенанте жил Бобби, ответственный за эти проделки, и именно внутренний Бобби не хотел видеть неизбежных последствий революции для родителей-землевладельцев.
Ее лейтенант начал рассказывать об интервью, записывать которое его вызвали накануне в кабинет главного судьи. Бывший министр финансов подробно излагал, как Корона, сдавая внаем государственную армию, одновременно вкладывала огромные суммы в тайные торговые сделки с другими странами ради собственного обогащения.
– Притом что в Лисе есть люди, которые зимой умирают от удушья, потому что приходится спать вплотную по многу человек, чтобы не замерзнуть!
Ди слышала и о вещах пострашнее, но сейчас лишь кивнула.
Солнце село, в галерею вошли сумерки. Машинист и кочегар на своем паровозе превратились в два безликих силуэта. Ди первой поднималась по лестнице, а Роберт шел сзади и рассказывал, как министр заявил – он убил Йовена лишь потому, что на миг заразился от посудника безумием.
– Я подобных россказней в жизни не слышал! Он не испытывает ни малейших угрызений совести, можешь в это поверить, Дора?
– Нет, – отозвалась Ди, хотя поверить она, конечно, могла. Не все богатые молодые люди в университете держались таких передовых взглядов, как у Роберта. Было полно и тех, кто счел бы действия Вестховера более чем обоснованными, – например тот же сынок члена правительства, который требовал, чтобы горничная подносила ему плевательницу отхаркнуть табачную слюну. Ди забеспокоилась, уж не на облаке ли жил ее лейтенант: на нынешней стадии обновления нации его удивление выглядело несколько экстравагантным.
Когда они поднялись на пятый этаж, Ди подвела его к хижине старателя, которую выбрала в качестве своей комнаты – там стояла единственная во всем музее кровать. Ди заменила грязные холщовые простыни на тонкое постельное белье, взятое из комнат сынка члена правительства, пристроила на маленький стол вторую лампу, кувшин воды и стаканы. Будучи частью экспозиции, хижина не имела крыши и насчитывала всего три стены – заднюю и боковые, поэтому Ди, чтобы замкнуть пространство, натянула поперек одну из старых простыней. Стены, кстати, были довольно прочными, сложенными из неошкуренных бревен, а щели замазаны глиной.
Ди зажгла лампу.
Роберт перестал говорить о полной испорченности министра финансов и остановился у порога.
– Ты реально собираешься тут жить? В хижине бродяги?
– Это музейный экспонат. Хозяин стоит в стеклянном ручье, моет золото. Моя обязанность – смотреть за музеем. Я давала подписку о верности новому режиму. Мне нужно где-то жить.
Роберт шагнул в хижину.
– А что, если бесприютные призраки, лишенные крова после пожара в Обществе чародеев, переберутся сюда, вселятся в восковые манекены, и начнут расхаживать по галереям? Знаешь, Дора, будь я призраком, первым делом вселился бы в одного из этих восковых мужчин и набросился на тебя.
– Мне это не приходило в голову, – сказала Ди. – Думаешь, мне стоит беспокоиться?
– Пожалуй, лучше выбросить из головы эту идею. Но ты же понимаешь, что я не смогу оставаться у тебя каждую ночь?
Его шутливый тон, с которым Дора всегда легко мирилась, начинал раздражать. Ди понимала, что такое обязанности, лучше, чем когда-нибудь будет понимать Роберт.
Но она ответила ровно:
– Разумеется. Я запру двери.
– У нас не хватает людей – часть войск пришлось отправить разбираться с сопротивленцами, окопавшимися на Тракте. У меня все-таки воинское звание, долг.
Это проливало свет на ситуацию с кавалерией, покидавшей город, о чем утром говорила Бет.
– Все так серьезно?
– Нет. Остатки регулярной армии застряли по самую задницу в снегах за тысячи миль отсюда. Это всего лишь недобитки, но они заняли выгодную позицию на Тракте, а наше командование хочет избежать прямой атаки. Уже ведутся переговоры… вернее, переговоры о переговорах. – Он пересек хижину в три шага и нагнулся осмотреть кровать. – Это нас замедляет, затрудняет организацию выборов и определение юридических процедур, но этим и ограничивается наносимый нам вред.
– Но потом все станет как обычно? Заводы заработают, по реке пойдут корабли?
– Все станет даже лучше, – пообещал ее лейтенант, щупая простыню двумя пальцами. – Странно, но у этого старателя шелковые простыни. Это лишено исторической точности.
– Может, он напал на золотую жилу?
Роберт не нашелся что возразить, пожал плечами и присел на кровать. Покачавшись и сокрушенно вздохнув насчет пружинистости, он прилег на бок, подперев голову кулаком и свесив ноги с края кровати.
– Будет трудно.
– Мы справимся. – Прежде чем Ди могла присоединиться к Роберту, нужно было пройтись по музею и погасить свет. – Я вернусь через несколько минут.
Она взяла лампу со стола.
– Дора?
– Да, лейтенант?
Он пристально вглядывался в нее, рассеянно водя по усам согнутым пальцем. В свете лампы его волосы казались лакированными.
– Прости, что я иногда заговариваюсь. Это же скучно, вся эта политика…
– Лейтенант…
– Порой мне хочется, чтобы ты называла меня Робертом.
– Хорошо, Роберт.
– Ты в курсе, что я знаю и ценю, какая ты умная? Мне неважно, что ты работала. Ты столь же прекрасна, как и любая женщина.
В его тоне появилась некая странность – в нем слышалось раскаяние. Неужели виной тому шелковые простыни? Если бы он спросил, откуда они взялись, Ди сказала бы правду: она их реквизировала. Причем она не сомневалась, что Роберт бы ее одобрил. Но почему он словно извинялся за ее поступок? Получалось, он чувствовал свою вину перед ней, что тоже было нелогично. Чем он мог ее обидеть? Они не давали друг другу клятв, которые могли бы нарушить; Ди никогда не просила ни о чем подобном. Все ее родственники умерли; все, что у нее есть, – она сама, а теперь еще и музей.
– Спасибо, Роберт, – сказала она. – Ты очень добр ко мне.
Он улыбнулся и хлопнулся спиной на кровать.
– Я постараюсь не заснуть, пока ты ходишь. Но обещать не могу.
Она сказала: «Ладно» – и сделала движение к двери.
– Послушай, – не выдержал ее лейтенант, неловко кашлянув, – если сержант Ван Гур, который подписал нам постановление, вдруг явится сюда, а меня не будет, немедленно найди меня. Не медли, не проводи ему экскурсию, ничего такого не делай, а тут же отправляйся меня искать. Тревожиться не о чем, он хороший человек, разве что простоватый. Но некоторые вещи он понимает по-своему, поэтому лучше, чтобы разговоры с ним вел я. Если он появится здесь, немедленно зови меня, обещаешь?
Ди пообещала и вышла, однако этот разговор не давал ей покоя. Роберт хотел что-то сказать, но умалчивал о главном.
Чтобы дойти до лестницы, сначала пришлось миновать стеклянный ручей, таинственно-темный и взблескивающий серебристыми рыбами. Через несколько шагов начинался фруктовый сад из трех деревянных яблонь. Одноглазый сборщик, чью торбу она одолжила, стоял под центральной яблоней и словно бы выжидательно глядел на Ди.
– Ты не знаешь, что он имел в виду? – спросила его Ди, но сборщик, разумеется, не знал, и она пошла дальше.
Спустившись на первый этаж, она проверила засов на дверях, выключила настенные светильники и поднялась к следующей галерее. Погасив лампы на втором этаже, Ди впервые заметила, как лунный свет меняет лица двух каменщиков, стоявших у стены высотой до половины человеческого роста, в каплях старого цемента. Веселые улыбки превратились в болезненные гримасы, будто они устали друг от друга, от шуточек, запахов и звуков друг друга. И кто их обвинит? Если бессмертные не начинают рано или поздно мечтать о смерти, они наверняка хотят смерти других бессмертных.
На третьем этаже Ди приблизилась к темному локомотиву и пошарила под вагоном. Нащупав грязный носовой платок, она спрятала его в карман фартука, чтобы потом выстирать. За окном заухала сова. Ее сдавленная невнятная жалоба проникла через тонкие музейные окна и так испугала Ди, что она едва не выронила лампу. Когда сова закричала второй раз, Ди почти не обратила внимания и погасила свет на четвертом этаже, погрузив во тьму банковских кассиров, телеграфного оператора и учительницу в маленьком классе, чья челка была хулигански срезана ножницами. Прежде чем направиться к лестнице, Ди остановилась у окна, выходящего на сгоревшее здание Общества, и взглянула на пепелище. На куче щебня сидела, вылизываясь, белая кошка, подчеркнуто безразличная к угрозам совы.
На пятом этаже Ди снова подошла к фруктовым деревьям и пожелала сборщику доброй ночи, после чего направилась к стеклянному ручью.
– Пожалуйста! – завопил сборщик фруктов, но с его голосом было что-то не так, будто он схватил сильный насморк. «Пожалуй…» прозвучало искаженно, скомканно и хрипло, а «…ста» пронзительно взорвалось. Ди замерла. Хлопнул выстрел, и умолявший – настоящий человек, не восковой манекен – замолчал.
Δ
Минуту или две спустя тяжелая дверь черного хода посольства распахнулась. Ди уже перешла к окнам, выходившим на каменный дворик. Она вздрогнула, но осталась на месте. Солдат, который вышел из посольства, нес на плече что-то длинное, замотанное в ткань. Сверток мог оказаться и скатанным ковром, но Ди понимала, что это не ковер: в свете луны она отчетливо видела темные пятна на ткани.
Солдат был без рубашки. Его густая черная борода, закрывавшая щеки, подбородок и шею, превращалась в курчавую темную поросль на широкой груди. Сбоку на брюках были нашиты лампасы, на ремне висела кобура с пистолетом, но на макушке красовался цилиндр с повязанным шарфом, какие носят кучера. Длинный сверток солдат нес без видимых усилий.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?