Текст книги "Азы волшебства: Принципы магического взаимодействия с миром. Магия домашних растений: волшебство у вас в саду и на балконе. Магия трав от А до Я: Полная энциклопедия волшебных растений"

Что такое надлежащее состояние сознания, о котором я упомянул выше? Ритуал, выполненный поверхностно, мало что дает. Шаманское путешествие требует транса, поэтому напрашивается вывод, что и другие ритуалы требует некоего «трансоподобного» состояния. В действительности ритуал должен выполняться в состоянии гиперосознанности, то есть в состоянии сознания, характеризуемом одновременно ясностью и спокойствием. Во время ритуала вы не анализируете и не устанавливаете символических связей. Вы просто выполняете его, полностью находясь в настоящем. Поначалу бывает трудно достигать состояния осознанности. Я выяснил, что лучший способ это сделать – потратить какое-то время на подготовку ритуальных орудий, воспринимая каждое из них всеми возможными чувствами. Например, я беру жезл и напоминаю себе, что он символизирует мой контроль над стихией огня, и ощущаю при этом его текстуру, вижу его цвет и форму и т. д. Я могу воскурить благовоние и сказать или подумать: «Это благовоние – мои молитвы», – вдыхая при этом его запах и созерцая завитки дыма. Главное – задействовать все чувства и в максимальной степени осознавать «здесь и сейчас» ритуального пространства. Если вы слышите звуки за пределами ритуального круга, следует отфильтровывать их как посторонние. По этой же причине для ритуала лучше выбирать по-настоящему чистую комнату, чтобы не отвлекаться из-за беспорядка и хлама, валяющегося вне круга. Суть в том, чтобы присутствовать в ритуале в материальном смысле. Устанавливая с каждым из его элементов физическую связь, вы автоматически налаживаете связь метафорическую и символическую.

Приведу пример, который поможет вам понять, что я подразумеваю под средством очищения сознания. Возьмем простой акт зажжения свечи. Один вариант – просто сказать: «Я хочу любви», – и зажечь свечу. Эффект будет нулевым или, во всяком случае, незначительным. Другой вариант – подробно разъяснить: «Итак, свеча символизирует волю, свет символизирует изменения, а розовый цвет – любовь», – и проделать при этом необходимую подготовительную работу. Но проблема в том, что в данном случае вы по-прежнему не уделяете внимания самой свече. Ваш ум поглощен означаемыми, а не означающими, а ведь магия работает, манипулируя означающими, чтобы изменить означаемые. Поэтому вы должны заранее выбрать материалы, основываясь на их символическом значении. И затем, используя их, медленно произносить заклинание, визуализируя каждую фразу. Вы чувствуете текстуру спички. Вы обоняете запах свечи. Вы позволяете себе полностью сфокусироваться на свече – не на том, что она означает, а на ней самой. Вы зажигаете спичку. Вы чувствуете запах серы собственными ноздрями. Вы подносите огонек к фитилю и смотрите, как он занимается. Вы чувствуете жар огня. Вы вдыхаете аромат масла. И так далее. Другими словами, вы выполняете ритуал, полностью осознавая сами действия, а не то, что они означают. Ваше сознание – если вы проделали необходимую подготовительную работу – уже знает, что они означают.

Ритуалы происходят в физическом мире, но соединяют этот физический мир с высочайшим уровнем абстракции – сюжетами, которые организуют наши метафоры. Язык начинается не со слова, а с мифа, и магия начинается не с духов и богов, а с материального мира. Даже высшая форма магии – теургия, или инвокация богов, – работает среди символов материального мира, манипулируя ими с целью воссоздания мифов, в которых обитают боги.

Термин теургия происходит от двух греческих слов, означающих «бог» и «деяние, работа». Соответственно, теургия – это «божественное деяние», каковым по природе своей является и любой другой религиозный ритуал. Теургией обычно называют особую традиционную практику неоплатонизма, сформировавшегося в основном после возникновения христианства. Она имеет два направления, у каждого был свой основоположник. Плотин – сторонник спокойных размышлений о природе богов: например, говорит он, человек может размышлять о протяженности Вселенной, а затем мысленно упразднить все границы[188]188
  Плотин. Эннеады.


[Закрыть]. Ямвлих, ученик Плотина, полагал, что для многих людей эта практика будет слишком сложной. По его мнению, человек проводит ритуал, чтобы перейти из материального мира – низшего из всех миров в неоплатонизме – в высший мир идей. Мир идей, по Ямвлиху, – это то, что я называю мифами, то есть сюжетами, организующими метафоры. Так, например, в нем есть идеальный человек, с которым мы себя постоянно сравниваем, и это сравнение является основой морали.

Ямвлиху мы во многом обязаны существованием нынешней западной мистериальной традиции. Его идеи проникли и в христианство. Ямвлих отстаивает ритуал определенного типа, в котором производятся манипуляции с символами божественных сил (физическими объектами), призванные воспроизвести некие архетипические мифологические истории. Так, традиционное жертвоприношение можно истолковать как «инсценировку» мифа об апофеозе – скажем, о самосожжении Геркулеса на костре. Теургист использует физический ритуал, чтобы загрузить свое сознание мифологическими идеями, выраженными в ритуальных действиях. К сожалению, у нас недостаточно информации о том, как выглядел эллинистический теургический ритуал[189]189
  Ямвлих. О мистериях.8


[Закрыть]. Но его можно реконструировать на основе того, что мы видим в магических практиках, не относящихся к неоплатонической традиции. Один из примеров – теофагия, практика, работающая в мире мифов и метафор. Теофагия – это ритуализированное поедание бога в символическом или мистическом смысле. Это распространенный ритуал и, как нам кажется, у него не один источник, он возник независимо во многих местах. Возможно, генетически он связан с другим распространенным ритуалом – жертвоприношением. В жертвоприношении предмет (часто пищевая субстанция) ритуально уничтожается (зачастую сжигается) и передается нужному богу. Нередко в качестве жертвы выступают животные, так как они представляют определенную ценность. От сжигания животного до пикника на природе – один шаг, и во многих культурах жертвоприношения превратились именно в нечто подобное. Когда участники церемонии отведывают приготовленной пищи, жертвоприношение превращается в ритуал причастия, в котором боги и люди едят вместе. Тот факт, что не все жертвоприношения включают в себя причастие, может указывать на более позднее добавление данного обряда. Например, древние греки полностью сжигали пожертвование, так что это была искупительная жертва[190]190
  Burkert, Walter. Greek Religion. John Raffan, trans. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.


[Закрыть]. Причастие не есть теофагия – пища принадлежит богам и людям одновременно, но не отождествляется ни с теми, ни с другими.

Теофагия имеет место, когда верующий явно идентифицирует еду как бога или, по крайней мере, как символ бога. Например, в католическом причастии хлеб отождествляется с Христом: «Сие есть тело мое». В других видах причастия такое отождествление присутствует в различной степени. Например, в ритуале причастия, при котором присутствовал я, священнослужитель предлагал хлеб и вино, поясняя, что они напоминают нам о Тайной Вечере, но символизируют не личность божества, а сообщество, которое собралось во имя этого божества. Таким образом, мы ели абстрактную идею, а не бога. Среди других ритуалов теофагии можно назвать обряд народа йоруба, реконструированный и описанный Яном Фрайзом в книге «Визуальная магия». В этом ритуале жрец молится на чашу с жидкостью и призывает в нее своих богов, затем выпивает жидкость, впуская их внутрь[191]191
  Fries, Jan. Visual Magick: A Manual of Freestyle Shamanism. Oxford, UK: Mandrake, 1992.


[Закрыть].

В отличие от некоторых форм практической магии, разработанных для преодоления бесполезных кодов, эти ритуалы работают в рамках установленных кодов, формируя новые метафорические связи. Код поедания особенно силен. Когда в литературе описывается, как персонажи едят, это означает, что между ними существует какая-то общность. По тому, как протекает процесс принятия пищи, можно предсказать, насколько хорошо эта общность будет работать. Поедание – это еще и акт агрессии, а также акт превращения и присвоения. Когда мы поедаем пищу, она становится частью нас самих, тем, чем мы завладеваем навечно. Поцелуи, оральный секс, улыбка, показывание языка – все эти действия связаны с идеей поедания и превращения. Поедание также разрушает границы между внутренним и внешним. В процессе еды внешнее становится внутренним. В этом отношении поедание действует в рамках метафоры «внешнее – это другой, внутреннее – это я» и способствует включению высшего Иного в собственное «Я».

Сама ритуальная практика может быть разной. Во многих культурах теофагия заключается лишь в обращенной к божеству просьбе войти в пищу, которая будет съедена. В других культурах она сопровождается длинными заклинаниями. В традиционном британском ведьмовстве, разновидности языческой магии, отличающейся от Викки, хлеб и вино «заговариваются» или посвящаются богу и богине соответственно. Они поглощаются и становятся частью верующего. В зависимости от применения ритуала это приобщение может протекать в виде причастия или полномасштабной теофагии[192]192
  Artisson, Robin. The Witching Way of the Hollow Hill: The Gramarye of the Folk Who Dwell Below the Mound. [No location]: Veritas Numquam Perit, 2006.


[Закрыть]. Однако во всех ритуалах есть нечто общее: субстанция, которую собираются поглощать, вербально или символически отождествляется с божеством. Практикующий теофагию принимает пищу ритуальным, осмысленным способом.

Теофагия действует на всех уровнях: символа, кода, метафоры и мифа. Пища как символ соотносится с кодом поедания, связанного с идеями превращения и присвоения. Код способствует созданию метафоры «я есть бог» из метафоры «пища есть бог». И если в мифе о божестве присутствует какой-то элемент апофеоза, какой-то мостик между человеческим и божественным, как в случае с Христом или Дионисом, то метафора связывает нас с этим мифом. Верующий заимствует какое-то качество божества, переживая малый апофеоз. В практической магии цепочка другая: код модифицируют, чтобы изменить расстановку символов. Но эти две операции не так уж сильно разнятся, поскольку верующий без труда может использовать апофеоз для перестройки кодов, которые становятся ему подвластны.

Иногда бывает трудно сформулировать разницу между кодом и, например, метафорой или между метафорой и мифом. На практике границы между этими способами организации символов весьма расплывчаты. Мы можем свести довольно сложную структуру, о которой я рассказывал в данной главе, к трем уровням. Первый – уровень символов, где Х обозначает Y. Второй – уровень кода и метафоры, где мы узнаем, как интерпретировать символы. И третий – уровень мифа и сюжета, который дает нам понять, что означают данные интерпретации. Практикующему магу стоит помнить, что все эти уровни описывают способы организации и обработки информации и что воспринимаемый нами мир, которым мы пытаемся манипулировать при помощи магии, – не что иное, как история, которую материя рассказывает сознанию. Мы можем изменить ее сюжет, возразив материи посредством мифа.

Глава 10
Внутренняя речь: Янус в словах

Язык – дверь между телом и сознанием, материей и идеей, но дверь эта выполняет две функции. У Януса, римского бога дверей и ворот, было два лица: одно – смотрящее вперед, другое – назад. Он и открывал и закрывал вход – то же самое делает и дверь. Язык, подобно двери, может открыть нам доступ к самым возвышенным магическим мистериям, тавматургии и теургии. Однако он может и перекрыть нашу способность ясно мыслить или верить в возможность изменения собственной жизни.

Язык служит нам картой. Как карта, он описывает территорию, но не совсем полно. Совершенной карты быть не может, поскольку такая карта должна иметь тот же размер, что и отображаемая ей вещь. Более того, она должна быть сделана из того же материала. Карта, независимо от уровня сложности, «суммирует» территорию так же, как язык – наши представления о реальности. На карте маленький треугольник может представлять гору, а ряд треугольников – горную цепь, даже если каждый конкретный пик имеет особую форму, не треугольную, не пирамидальную и не конусовидную. Таким же образом слово собака может означать любое количество животных: в одном разговоре это будет черный щенок лабрадора, в другом – взрослая лайка или чихуахуа. Конечно, вы вправе сказать, что существует реальный вид животных, называемых собаками, или, если использовать более точную «карту», созданную специально для этой цели, Canis lupus familiaris. Безусловно, это так. Но давайте представим ситуацию, в которой мы с вами видим некую странную кошку, разгуливающую по подоконнику, и я говорю при этом: «Вы видите эту собаку?» Вы, думая, что я ошибся, приняв кошку за собаку, отвечаете: «Да». Я прилепил абсолютно неправильный ярлык к событию, но тем не менее был понят.

Язык не только неточно отражает реальность – во многих случаях он не отображает реальность вообще, в том числе те высшие ее сферы, о которых мы говорим в магии. Один из способов обойти эту проблему – использовать жаргон. Так, в английском языке нет терминов, обозначающих малопонятную и таинственную сущность субатомных частиц, поэтому мы придумываем новые слова, говоря, например, о кварках. В оккультизме мы рассуждаем о частях души и нередко обращаемся к ивриту: руах – ум, нефеш – животная душа, нешема – интуиция, хиа – жизненная сила. Жаргон подобен специализированной карте, которая более точно отображает конкретную территорию. Другой способ обойти проблему неточности языка – использовать нечто превербальное, прибегая к символам. Например, в «Золотой Заре» и в орденах, близких к ней, иногда фигурируют странные уравнения типа 2 = 1 или 2 = 0. Они представляют определенные состояния сознания или мистические откровения, которые сложно описать словами. Так, уравнение 2 = 1 описывает осознание того, что все наши дихотомии, все наши представления об оппозициях вроде «мужское – женское», «свет – тьма», «добро – зло» при ближайшем рассмотрении «схлопываются». С другой стороны, 2 = 0 символизирует понимание того, что противоречия не только сливаются в одно, но и отменяют друг друга, оставляя после себя некую многозначительную тишину.

Одна из причин, по которым нам требуются символы, обозначающие ощущение недуальности, заключается в том, что язык по природе своей подтверждает дуальность каждым словом. Каждое слово является означающим, представляющим означаемое. Если означающее не указывает на означаемое, мы воспринимаем его как бессмыслицу. Возьмем для примера стоп-сигнал: чтобы он был эффективным, нам нужен сам знак и водитель, который понимает значение символа. Точно так же, если я скажу пирожное, то это будет означающее, указывающее на некую разновидность десертов. Но если я скажу корасум, то у этого означающего не будет означаемого. Это тарабарщина, не имеющая семантического содержания (хотя, как я уже говорил, она может иметь содержание прагматическое, зависящее от интонации, с которой я ее произношу). Соответственно, вся семантика зиждется на дуализме означающего/означаемого. Более того, грамматическое или синтаксическое значение также строится на бинарных оппозициях. Каждое словосочетание состоит из двух частей: ядра и дополнения[193]193
  В российской традиции более распространены термины главный компонент и зависимый компонент. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Дополнение завершает ядро. Так, в предложном словосочетании в доме, предлог в – ядро, а доме – дополнение[194]194
  Не является словосочетанием в русском синтаксисе. – Примеч. ред.


[Закрыть]. Чтобы фраза была завершенной, или синтаксически значимой, в ней должны присутствовать обе части. Одно словосочетание может выступать в качестве ядра другого, и такая «модульность» делает язык бесконечно продуктивным. Я могу составить бесчисленное множество предложений, просто соединяя словосочетания. Но если высшая реальность, как говорят мистики, действительно едина, то язык не может отображать ее восприятие, поскольку он бинарен по сути своей.

Но действительно ли это так? Жак Деррида обращает внимание на то, что при ближайшем рассмотрении наши бинарные оппозиции противоречат сами себе[195]195
  Невозможно процитировать какую-то одну работу в связи с этой идеей, поскольку она составляет суть деконструкции Деррида. Если вы хотите получить четкий образец данного метода, можете найти его в книге Деррида «О грамматологии». – Примеч. авт.


[Закрыть]. Свет обнаруживается во тьме, мужское – в женском, и наоборот. Мы творим значение, не распознавая бинарные различия, но создавая их. Возможно, что человеческое сознание бинарно само по себе. И это подтверждается тем фактом, что синтаксическая структура языка бинарна на самом глубоком, наиболее абстрактном уровне: каждое словосочетание разбивается на две, и только на две части: ядро и дополнение. Более того, наш мозг тоже бинарен: левое полушарие отвечает за логику, а правое – за интуицию[196]196
  Вот прекрасный пример того, о чем говорит Деррида! Внимательно изучив схему работы мозга при различных видах деятельности, вы обнаружите, что даже при «левополушарной» работе правая часть мозга остается активной, и наоборот. Но в нашем сознании все способы мышления разделены на две категории: логическое и образное. – Примеч. авт.


[Закрыть]. Но даже если наше сознание бинарно, то высший разум, частью которого оно является, не таков. Мы знаем это, поскольку можем анализировать наши оппозиции в реальности и наблюдать их «схлопывание». К примеру, жизнь и смерть кажутся абсолютно противоположными категориями. Огонь делает нечто похожее на то, что делает жизнь: распространяется, дышит, съедает, оставляя после себя мусор, но он неживой. Или вирусы: они не способны размножаться самостоятельно и не имеют метаболизма – и то и другое необходимо, чтобы считаться живым. Но их нельзя считать и мертвыми, так как они передают генетическую информацию и эволюционируют – а это тоже свойства жизни. Мы не знаем, где проходит эта грань, потому что в действительности жизнь и смерть – это вовсе не бинарная оппозиция, но части одного и того же процесса.

Основополагающее понимание реальности не бинарно, но унитарно[197]197
  Кто-то скажет, что на самом деле оно не бинарно и не унитарно, а многообразно. И все же бесчисленные атомы объединены в одну Вселенную. Я бы хотел подчеркнуть, что это совсем не обязательно аргумент в пользу монотеизма. Данное утверждение может быть справедливым как при едином Боге, так и при множестве богов или даже при их отсутствии (если вы понимаете слово Бог определенным образом). – Примеч. авт.


[Закрыть]. Мы знаем это, поскольку видим, что его манифестация – реальность – унитарна. Существуют тысячи вещей, но все они работают вместе. Я осознал это, когда стал больше задумываться о пище, которую ем. Например, если я ем много фаст-фуда, то чувствую вялость и головную боль. Но когда подкреплюсь собственноручно приготовленной едой из свежих продуктов, мне гораздо лучше. Я также начал размышлять о том, в какой момент еда в процессе пищеварения становится мной, и не смог зафиксировать данный момент. Возможно, это происходит еще до того, как я почувствую вкус пищи, то есть прежде чем соответствующие молекулы прикрепятся к вкусовым рецепторам. Как известно, это временная связь, но ведь и протеины, которые поступают в мои клетки сразу после ланча, находятся там лишь временно. В конце концов они заменяются другими. Процесс жизни – это процесс постоянного изменения.

Во время еды я нередко совершаю своего рода молитву, но в отличие от христиан не изливаю ее в словах. Поглощая пищу, я представляю происхождение каждого из ее компонентов и думаю о том, что должно было произойти, чтобы эта еда стала для меня доступной. Самый обыкновенный сандвич требует полей пшеницы, солнечных и дождливых дней, фермеров разных специальностей, поездов и кораблей, гуртов скота, океанов рыбы, целых экосистем. Сандвич, который я ем на ланч, – это фундаментальный и необходимый компонент известной мне Вселенной. Возможно, зерно для сандвича мог бы вырастить и другой фермер, но тогда это был бы уже другой сандвич. Я навсегда становлюсь участником всего хорошего и всего плохого, что было связано с приготовлением этого куска пищи. Если с животными плохо обращались, я причастен к этому – пусть не виновен, но все-таки причастен. Если с животными обращались хорошо, то в это есть и мой вклад. Я – участник мира, я и есть мир.

Не существует дуализма «Я» и Иного – мы становимся одним в языке, так как в противном случае общение было бы невозможно, а Вселенная лишилась бы красоты, которую она в себе несет. Представьте, что у нас нет абстракций и каждая вещь имеет свое собственное имя, собственное название. Имя есть у каждого дерева, у каждого животного, а не просто у каждого вида, а моя рука называется не так, как ваша. При таком бесконечном множестве слов общение было бы невозможно. Мы должны обобщать – это наша тюрьма. Но это и ключ, открывающий двери, поскольку при помощи абстракции мы можем общаться, а за счет общения я могу воспринимать вас как вас. И я беру эту чашку кофе, и вдыхаю его аромат, и пью его так, словно это что-то отдельное от меня. Но я знаю, что в действительности кофе, я, мое рабочее место, моя квартира, мой город, моя страна, мой мир – все это атомы, которые на ином уровне реальности состоят из витков вероятности, которые на следующем уровне реальности являются морями информации со своими приливами и отливами. Но на этом уровне реальности язык покидает нас, и мы сталкиваемся с невыразимым.

Когда Уильям Джеймс писал свое «Многообразие религиозного опыта», он выявил ряд общих черт, объединяющих религиозные переживания во всех религиях мира. Одной из них была невыразимость опыта – в большинстве случаев его невозможно описать[198]198
  James, William. The Varieties of Religious Experiences. New York: Modern Library, 1999 [1902].


[Закрыть]. Эта невыразимость кажется загадочной, поскольку у нас редко возникают проблемы с выражением той или иной идеи при помощи языка. Но все эти идеи и впечатления основаны на дуальности, а мистический – как и магический – опыт выходит за ее пределы. Один студент недавно спросил меня: «Когда мистик переживает опыт недуальности, возвращается ли он затем в обычный мир или остается в этой недуальности?» Я задумался на несколько мгновений, так как, хотя и мог ответить на этот вопрос, любой ответ был бы неполным. И наконец сказал: «Ваш вопрос предполагает оппозицию обычного мира и опыта недуальности, которой на самом деле здесь нет». Это был неудовлетворительный ответ. Это был вообще не ответ. Но это было лучшее, что я мог сделать, описывая непостижимое.

Я мог бы объяснить, что мистик должен вернуться обратно к языку – как рыба, выпрыгнув из воды, должна в нее вернуться, – но уже измененный опытом недуальности, и с этого момента он будет относиться к языку более внимательно. А то иногда мистик перестает воспринимать человека как часть целого, которой, как он знает, тот является, и начинает относиться к нему как к отдельной личности. Мы бываем крайне разочарованы, когда такое случается с нашими духовными лидерами или кумирами: если папа носит Prada – значит, он материалист. Если мастера дзен застали пьяным – значит, он все время нас обманывал. Но мы исходим из представления о том, что есть совершенное и несовершенное и что наши духовные лидеры должны быть совершенны. В действительности все есть совершенное несовершенство и все мы участвуем в нем не как сторонние наблюдатели, а как игроки.

Я слышал и еще одно объяснение: дескать, дуальности, к которой можно было бы вернуться после опыта недуальности, больше нет, поэтому мистик остается совершенным. Несовершенны представления окружающих, поскольку они находятся в плену дуальности. Когда просветленный мастер дзен напивается, он делает это, чтобы чему-то нас научить. Когда адепт, находясь за рулем, орет на других водителей (как я сам частенько делаю, особенно в одном пригороде Чикаго), он просто таким необычным способом выражает свое сострадание.

Я предпочитаю первое из этих двух объяснений – второе кажется мне сомнительным, но на самом деле ни одно из них не является абсолютно верным или абсолютно ложным. В реальности этот вопрос не имеет смысла, поскольку он предполагает ответ там, где его быть не может. Оба варианта – ложь, потому что они выражены в словах, а опыт недуальности находится за пределами того, что можно выразить словами. В этом опыте мы поднимаемся над своими мелкими страхами и надеждами, чтобы за одно мгновение окинуть взглядом временной ландшафт нашей жизни, и возвращаемся с мыслью: «Значит, все хорошо». Но мы не можем объяснить, почему все хорошо, ведь то, что мы знаем, невозможно выразить словами. Граница языка – это граница дуальности.

Мы используем слова, чтобы ограничивать себя и еще одним, менее эзотерическим способом. Если вы на самом деле не стремитесь к видению неразличимого, то неспособность языка выразить его не слишком сильно влияет на вашу жизнь. Но для большинства из нас язык создает еще одно препятствие, влияющее на нашу повседневную деятельность. Психологи-когнитивисты говорят о бесконечном диалоге в нашем сознании как о внутренней речи. Внутренняя речь может быть позитивной или негативной. Наши настроения, чувства и даже действия обычно основаны на этой внутренней речи в гораздо большей степени, нежели на внешних раздражителях. Например, есть знаменитая дзенская притча о монахе, который путешествовал пешком по стране. Он сбился в темноте с дороги и пробирался, спотыкаясь, среди деревьев, камней и зарослей кустарника. Наконец, утомленный до предела и измученный жаждой, он упал, моля об отдыхе и воде. Его рука нащупала чашу, полную воды, он жадно напился и заснул, благодарный за дарованную ему влагу. Проснувшись утром, он увидел, что сосуд, принятый им за чашу с чистой водой, – это разбитый человеческий череп, полный личинок, червей и мерзкой зеленой тины. Его стало тошнить, и в этот момент он внезапно понял, что ему не было плохо до тех пор, пока он не осознал, что именно выпил. Если бы он остался в неведении, то никакой тошноты бы не было.

Внутренняя речь – это то, что мы говорим себе об увиденных вещах, которые вызывают у нас эмоции. Так, мы видим ярко окрашенные обертки, выброшенные в не предназначенном для этого месте, и думаем: «Как стыдно, что кто-то намусорил. Люди не должны разбрасывать мусор повсюду!» А ведь мы могли бы подумать: «Какие веселенькие яркие бумажки!» Конечно, мусорить нехорошо, и лучшее, что можно сделать, – это поднять бумажки и выбросить их в урну. Но суть здесь в другом: мы огорчаемся, когда размышляем о том, что люди должны делать, и чувствуем себя нормально, когда просто констатируем факт. Иногда мы вполне оправданно испытываем определенные эмоции и говорим себе определенные вещи – было бы бесчеловечно стать свидетелем трагедии и не подумать: «Это было ужасно!» Но гораздо чаще мы переживаем эмоции, основанные на негативной внутренней речи, которые не имеют почти никакого отношения к реальности. А это все равно что следовать неточным и даже намеренно искаженным картам.

Негативная внутренняя речь порождает ощущения тревоги, бессилия и депрессии. К примеру, перед вами может стоять какая-то неприятная задача – допустим, рассылка резюме, – и всякий раз, сталкиваясь с ней, вы чувствуете тревогу или желание отсрочить ее выполнение. Если вы тщательно проанализируете свои мысли и ощущения, то поймете, что ваш внутренний монолог становится примерно таким: «Будет очень много работы… Это в любом случае не поможет» и т. п. Психологи предлагают несколько способов борьбы с провоцирующими беспокойство внутренними монологами. Так, некоторые студенты чувствуют сильную тревогу во время экзаменов. Психологи предлагают бороться с негативными мыслями, просто говоря им «Стоп!», а затем заменяя более позитивными. Допустим, студент думает: «Мне надо больше заниматься. Наверное, я провалюсь!» В какой-то момент он может мысленно сказать: «Стоп! Я занимался шесть часов и повторял материал всю неделю. Я знаю достаточно, чтобы сдать этот экзамен». Можно заменять негативные мысли, записывая их и письменно на них отвечая. В процессе письма что-то помогает нам сохранять объективность по отношению к мыслям, которые, будучи невысказанными и ненаписанными, способны становиться всепоглощающими. Депрессивную мысль «Никто меня не любит» можно заменить чем-то вроде «Некоторые люди любят меня, в том числе моя жена и дети». Зачастую негативный внутренний монолог выглядит глупо или нелепо, когда нам удается его записать. Порой такой записи бывает достаточно, чтобы изменить его.