Электронная библиотека » Павел Амнуэль » » онлайн чтение - страница 8


  • Текст добавлен: 21 декабря 2013, 04:52


Автор книги: Павел Амнуэль


Жанр: Научная фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Что? Кого?

Себя, конечно. Понять мы способны только себя, и только через себя (если мы себя поняли) способны понять мир. Человек, не понимающий себя, не может стать хорошим специалистом ни в чем – даже в любви он будет нелеп и ни на что не годен, потому что, не понимая себя, не поймет и женщину, не поймет, что она – единственная, а остальные лишь фон, чтобы ее неповторимость стала более очевидной.

Если бы я не понял себя в ту ночь, я не понял бы и того, что значила для меня Лючия и что она не могла значить ни для кого другого.

Если бы я не понял себя…

Мы были вместе? Нет, хотя что-то между нами произошло, и это что-то имело столько разных названий, что упоминать какое-то одно означало бы – пренебречь остальными, а упомянуть все было невозможно, потому что среди этих названий есть и такие, какие не произносятся вслух и даже не думаются, а только чувствуются.

Мы были одним существом? Да, конечно. Мы всегда были одним существом, я не нашел в этом ничего нового.

Мы просто были с Лючией – здесь и сейчас, а также там и потом, а еще где-то и прежде, и когда наступило утро (оно все-таки наступило, хотя мне казалось, что ночь не закончится никогда), я увидел себя ее глазами, а она увидела себя моим взглядом, мы лежали, обнявшись, на ее кровати, простыни были смяты, подушки разбросаны, у меня на мгновение мелькнула мысль о том, что, если бы нас мог увидеть Вериано… впрочем, разве он стал бы изображать из себя ревнивого мужа?

Я осторожно отлепился от Лючии, поцеловал ее в плечо, вдохнул прозрачный, как крыло бабочки, запах ее тела, и, привстав, поднял с пола свои часы (я еще помнил, как бросил их, сняв с руки!).

Восемь тридцать четыре. В Сан-Тинторетто нужно быть в одиннадцать, а это значит…

Мне не пришлось будить Лючию – она проснулась сама, почувствовав возникшее во мне беспокойство.

– Не бойся, – сказала она, не открывая глаз, – мы не опоздаем. Я быстро. Ты лучше придумай что-нибудь на завтрак.

– Не знал, что ты любишь завтракать в постели, – сказал я.

– Я…

– Не говори, – сказал я. – Хочу сам. Ты предпочитаешь по утрам хорошо прожаренные тосты, намазанные густым вареньем – лучше малиновым.

– Да.

– И кофе, но не очень крепкий. Половину ложечки. И три ложечки сахара.

– Да.

– И лимон.

– Конечно. Кофе без лимона – это…

– Слышал бы тебя какой-нибудь англиканец…

Она, наконец, открыла глаза и оглядела меня, будто увидела впервые. Я тоже увидел Лючию впервые – во всяком случае, впервые при ярком солнечном освещении, – несколько минут мы разглядывали друг друга, и каждый из нас… нет, не думал, это не мысль была, а ощущение… каждый пытался ощутить: а не сделать ли нам…

– Так что англиканец? – спросила Лючия, приняв решение, и мне не оставалось ничего другого, как последовать ее выбору, хотя я мог бы…

– Англиканцы, – объяснил я, – пьют кофе без сахара и с молоком. Или со сливками.

– Ужас, – констатировала Лючия.

Я встал и принялся собирать с пола одежду, натягивая на себя свою и бросая на кровать то, что, скорее всего, принадлежало Лючии. По-моему, там было что-то лишнее, но я мог и ошибиться.

В коридоре никого не было, я прошел в свою квартиру и переоделся. У меня возникло странное впечатление, будто здесь никто никогда не жил, просто собрали какие-то вещи, поставили какую-то мебель, но здесь не было… чего же? Я понимал, конечно, что произошло – я ушел отсюда прошлым вечером. Не просто вышел и перешел с Лючией в ее квартиру, я отсюда ушел, и вряд ли смогу объяснить это словами, которых в итальянском не существует.

Когда я вернулся, Лючия уже была одета – строгая блузка, прямая юбка чуть ниже колен, она и волосы успела уложить, хотя, как мне казалось, для этого у нее совсем не было времени. Запах кофе показывал, что дожидаться меня Лючия не стала.

Я занялся тостами, пока Лючия разливала кофе по чашкам, не спросив меня, пью ли я с сахаром, а может, как англиканцы, предпочитаю с молоком. Зачем спрашивать? Она всегда знала, что мой утренний кофе – это три ложечки и без сахара.

– Интересно, – сказал я, когда мы сидели друг против друга – мне в глаза светило из окна яркое солнце, а лицо Лючии было в тени, я не видел ее глаз, но это нисколько мне не мешало, – интересно, видела ли сегодня синьорина Чокки, как Балцано выходил из лифта.

– Спроси у нее, когда будем выходить, – улыбнулась Лючия.

Я промолчал. Когда мы выходили, в закутке под лестницей сидел не знакомый мне парень и читал «Реппублику».

Внутри моего «Фиата» уже с утра было жарко, я открыл все окна, Лючия села рядом со мной, и, пока машина пересекала город, а потом мчалась по шоссе мимо Монтевеккио и Сардони, мы слушали друг друга и вспоминали, нам было что вспомнить, и я боялся, что опять все забуду, хотя, конечно, понимал, как это глупо. Мне казалось, что дорога нарисована на холсте масляными красками, а небо небрежно натянуто сверху, чтобы отгородить нас с Лючией от космического холода…

Мы остановились у отделения полиции, и я попросил Лючию подождать в машине.

– Хорошо, – сказала она. – Ты ведь недолго?

Процедура получения ключа действительно заняла всего три минуты – сержант Андреотти не сделал попытки пойти со мной, у него были дела важнее, чем посещение квартиры исчезнувшего инвалида. Он повертел в руке мое удостоверение и небрежно сунул мне в ладонь большой ключ, которым, по-моему, можно было открыть все что угодно, включая сейф в государственном банке. Он даже не спросил, знаю ли я адрес, не сказал, что мне делать с печатями, и кому отдать ключ после осмотра. Его не интересовало ничего, кроме какого-то числа на экране, которое он изучал так внимательно, будто это была дата Конца света. Впрочем, может, так и было – у каждого свой Финал, который может случиться в любое, самое неожиданное для окружающих, время.

– Синьор, – обратился я к карабинеру, дежурившему у входа, – не скажете ли, как проехать на улицу Вольтерьянцев, нам нужен дом четырнадцать.

– Это где инвалид жил? – оживился скучавший карабинер.

– Вы его знали?

– Нет, – с сожалением сказал карабинер. – Он почти не выходил из дома, да это и понятно, в коляске по нашим улицам ездить небольшое удовольствие, правда сейчас стали, наконец, делать пандусы, нашли время, власти всегда дожидаются, пока что-то случится, вон на перекрестке, видите, там ступеньки были…

– Так как нам проехать…

– По Мелитоне прямо, за светофором направо.

Дом номер четырнадцать оказался обычным четырехэтажным строением, Гатти жил на втором этаже, и мы с Лючией поднялись по довольно крутой лестнице (как он только тут перемещался вверх и вниз в своей коляске?), нас никто не остановил, в небольшой прихожей даже и закутка не было для привратника. На двери квартиры Гатти была приклеена полоска бумаги с парой блеклых печатей, и у меня сложилось впечатление, что бумагу эту уже несколько раз срывали и приклеивали обратно. Соседи? Скорее всего, кому еще нужно было…

– Я войду первая, – сказала Лючия, и я посторонился, пропуская ее вперед.

Лючия прошла через маленькую гостиную на кухню и остановилась, глядя на пустую инвалидную коляску и раскрытый ноутбук на раздвижном столе. Кто-то когда-то прибрал грязную посуду – тарелки аккуратно стояли в сушилке, и остатков бутерброда, о которых упоминал Антонио, тоже не было.

Я подошел и обнял Лючию, она взяла меня за руку, я думал, что ее заинтересует компьютер – в его памяти, возможно, хранились файлы, которые были для нее частью личности, по чьей вине случилось… что?

– Ты хочешь, чтобы я сам посмотрел записи? – спросил я.

– Нет, – сказала она. – Ничего не трогай.

– Я бы хотел осмотреться. Понять, как…

– Ты же знаешь – как. Зачем тебе…

– Я должен объяснить твоему…

– Вериано все равно, его мотив интересует, а не… Ты знаешь мотив.

– Да, – сказал я. – Но если Джанни…

– Помолчи, пожалуйста.

Мы молчали, наверно, час. Может, больше. Что-то происходило, воздух в комнате то сгущался так, что становилось трудно дышать, будто проталкиваешь в легкие плотную массу, то, наоборот, разрежался, будто мы поднимались на вершину Джомолунгмы, и, казалось, легкие сейчас лопнут от напряжения, от попыток захватить побольше живительного кислорода. Впечатление было таким, будто дышало само пространство. На самом деле это было чисто психологическое, так я воспринимал смену эмоций у Лючии, а она переходила от блаженства к отчаянию, заново переживала свой роман, что-то, видимо, вспоминала, и я мог понять – что именно, но не хотел ей мешать. Просто стоял, держал Лючию за плечи, как мальчик, занявший первое место на конкурсе, где дети пытались объяснить взрослым, что они понимают под словом «любовь». Тот мальчик сел рядом с соседом, у которого умерла жена, держал старика за руку и молчал. А потом объяснил, что просто помогал соседу плакать, и это и есть любовь.

Я тоже – так мне казалось – помогал Лючии плакать, хотя ни одна слезинка за эти минуты (часы?) не выкатилась из ее глаз.

Возможно, мы стояли бы так до вечера или до завтрашнего утра. Раздались шаги, и в дверях кухни появился сержант Андреотти.

– Вы еще здесь? – сказал он. – Извините, я должен…

– Да, возьмите, – я протянул ему ключ.

– Что-нибудь узнали? – спросил он. На самом деле его не интересовало, нашел ли я следы, способные рассказать, каким образом инвалид сумел исчезнуть, оставив полиции и муниципалитету массу проблем.

– Да, – сказал я.

Пожалуй, мы действительно все узнали. Нам бы еще побыть здесь минут десять…

– Еще минут десять, если можно, – попросил я. – Потом мы уйдем, и вы сможете опечатать квартиру.

– Хорошо, – сказал сержант и вышел в гостиную, где заскрипел под тяжестью его тела старый диван.

– Лючия, – сказал я. А может, только подумал? Как бы то ни было, она меня услышала и подняла взгляд. В нем не было сейчас тоски, и сожаления в нем не было тоже, а только понимание, и значит, мы действительно могли уже уйти из этой квартиры, и из этого городка, и из этого мира… Я сказал об этом Лючии, и она кивнула. Путь у нас был один, и оставалось только объяснить синьору Лугетти…

– Мне поехать с тобой? – спросила Лючия. Или только подумала? Как бы то ни было, я ее услышал и ответил:

– Как хочешь. Но без тебя мы с ним лучше поймем друг друга.

Лючия кивнула.

– Поеду с тобой, – сказала она. – Без меня ты вообще ничего объяснить не сможешь.

Я промолчал. Лючия была права, хотя и говорила глупости.

Я подумал, что она захочет взять отсюда что-нибудь на память, и она взяла. Она постаралась сделать это незаметно, но я увидел – не то чтобы я внимательно следил за тем, что делала Лючия, но не увидеть это было невозможно, хотя, конечно, сержант, со скучающим видом сидевший на диване, ничего не заметил.

В воздухе над журнальным столиком сиротливо висели две мысли, они были чуть темнее воздуха, в котором парили, должно быть, минимум несколько месяцев – судя по их вялой, даже дряблой поверхности. Внешне мысли напоминали наполовину спущенные воздушные шары, Лючия коснулась их пальцами, проходя мимо, и обе мысли съежились, перетекли в ее память, я подумал, что надо будет по дороге спросить, но, с другой стороны, это могли быть интимные мысли, оставленные синьором Гатти специально для Лючии, и мне знать о них было совсем ни к чему.

Я поискал глазами, не осталось ли в квартире еще каких-нибудь мыслей, идей или хотя бы завалящих осколков воспоминаний, ничего не увидел и последовал за Лючией в прихожую, а сержант, потянувшись и внимательно осмотрев помещение – не взяли ли мы чего-то, – вышел следом и запер дверь.

Я взял Лючию под руку, мы спустились на улицу, где стало совсем жарко, даже слабый ветерок улегся отдохнуть, чтобы, может быть, к вечеру, набравшись послеполуденных сил, подняться и хоть что-нибудь сделать с этой тягучей, как патока, атмосферой.

– Джузеппе, – сказала Лючия, когда мы укрылись в машине, где сначала было совсем невмоготу, но я включил кондиционер, и уже через минуту стало вполне терпимо, – Джузеппе, я больше не могу здесь. Я думала…

– Ни о чем ты не думала, – отрезал я, выруливая на Римскую трассу. – Иначе не сделала бы этого!

– Джузеппе, – Лючия положила ладонь мне на колено, – я хотела вытащить тебя…

– Ты же понимала, что ничего не будешь помнить! – взорвался я.

– Да, – покорно согласилась она. – Но я думала, что найду тебя раньше…

– Раньше, чем это сделает Джеронимо? – сказал я, стараясь вложить в свои слова больше иронии.

Если Балцано объявится во время разговора с Вериано, – подумал я, – это будет кстати, вся компания окажется в сборе, и можно будет, как это любил делать незабвенный Эркюль Парот, посадить всех рядышком и, глядя каждому в глаза, рассказать – кто, когда, как… и главное, зачем. В конце концов, ради этого «зачем» синьор Лугетти меня и нанял.

Двадцать минут, пока мы плелись по перегруженным улицам Рима, я раздумывал над тем, мог ли Лугетти не обратиться ко мне со своим нелепым, как мне тогда показалось, вопросом. Не было у него на самом деле никакого выбора, и поступал он не как человек разумный, способный в любой ситуации увидеть минимум три и максимум бесконечное число неравновероятных возможностей. Нет, он вел себя именно как конечный автомат, запрограммированный на получение определенного результата – он-то думал иначе, да я и сам думал иначе, когда Лугетти впервые переступил порог моего кабинета. Однако, если знать не только начальные условия, но и граничные, и главное – знать результат, и если, к тому же, помнить, как все происходило на самом деле…

Мы выбираем… Конечно. Только – что мы выбираем, когда делаем выбор? Свою судьбу? Или судьбу мира? Свою жизнь или жизни миллиардов человек, каждый из которых тоже совершает в этот момент свой выбор и тоже, как я, как Лючия, как Лугетти, распоряжается не только своей судьбой, но судьбой миллиардов… Не миллиардов даже, речь ведь идет не только о людях, но обо всем, что составляет содержание мироздания, о котором никто из нас не думает, выбирая путь и воображая, что только своей судьбой рискует или, наоборот, старается не рисковать, чтобы прожить долго и счастливо.

– Не думай об этом, – прошептала Лючия.

Хорошо. Я не буду об этом думать. Подумаю о том, что, вернувшись, скорее всего, и помнить не буду об этом расследовании, о своей жизни, о работе в полиции, об этих улицах, которые существуют только потому, что мир бесконечен в своих проявлениях и, следовательно, есть возможность выбрать…

Что делает мысль, когда выбирает себе дорогу в мире?

Раньше я не задумывался об этом. Раньше – когда? Или правильнее спросить: раньше – где?

– Не думай об этом.

Я припарковал машину, втиснувшись между огромным «ягуаром», чей зад едва не достигал противоположного тротуара, и юрким малолитражным «ситроном», который я, возможно, мог бы сдвинуть одним пальцем, если бы возникла необходимость.

На второй этаж мы с Лючией поднялись, держась за руки. Скорее всего, синьор Лугетти мог нас видеть, если стоял в это время у окна и смотрел на улицу. Наверно, так и было, потому что встретил он нас хмурым взглядом, на жену старался не смотреть, а со мной говорил, как с человеком, предавшим его в самых лучших ожиданиях.

– Расследование закончено, синьор Лугетти, – сказал я, отпустил, наконец, руку Лючии и поздоровался с неутомимым синьором Балцано, сидевшим на диване, закинув ногу на ногу, и курившим трубку с таким видом, будто в ней был не табак, а смертельный яд.

– Если вам так не нравится, – сказал я, – зачем вы это курите, дорогой Балцано? И почему вы здесь? Вы же сказали…

– Только хотел помочь, – он пожал плечами.

– И как всегда, немного не рассчитали время и место, – ехидно произнес я. – Пришлось опять входить сквозь стену?

Балцано покачал головой, а Лугетти сказал резко:

– Не время для шуток, Кампора! Этот синьор позвонил мне несколько минут назад, сказал, что вы сейчас приедете, и попросил разрешения присутствовать при разговоре. Я подумал: если он знает о…

– Да-да, – сказал я и сел рядом с коллегой. – Не обращайте внимания, синьор Лугетти, Балцано обычно опережает события, у него не все в порядке с ощущением времени и пространства.

Лючия прошла через всю комнату и опустилась в кресло у письменного стола – наверняка она много раз сидела в этом кресле, а Вериано стоял рядом… или наоборот, он сидел, а она стояла и смотрела, как он работает.

– Вы тоже садитесь, синьор Лугетти, – сказал я. – Не люблю, когда клиент стоит и смотрит на меня сверху.

Не отрывая от меня взгляда, Вериано нашарил за спиной стул и сел на него верхом.

– Да, – сказал он. – Я слушаю. Мотив. Вы об этом хотите сказать?

– Послушайте, – начал я. – Вы точно уверены в том, что не знаете мотива?

Лугетти перевел, наконец, взгляд на Лючию, будто только сейчас вспомнил о ее присутствии, и сказал:

– Мотив, который приходил мне в голову, не может иметь к реальности никакого отношения. Если вы хотите сказать, что все произошло из-за дурацкой истории с… как его… Гатти… Если вы пришли к такому заключению, синьор Кампора, значит, вы плохо провели расследование, и я вынужден отказаться от ваших услуг. Поищу другого детектива.

– Он все еще не понимает, – сказала Лючия.

– Почему, – пробормотал Балцано, – вы непременно хотите что-то объяснить этому человеку?

– Потому, – сказал я, – что от его решения сейчас зависит, будет этот мир существовать или погибнет после нашего ухода.

Балцано пожал плечами. Его не интересовала судьба мира, в который он пришел не по своему желанию.

– Тем не менее, – сказал я синьору Лугетти, который, конечно, не слышал нашего короткого обмена репликами, – мотив именно таков: любовь создает миры, любовь способна миры уничтожить, и это не поэтическая метафора. Так оно, знаете ли, происходит на самом деле.

– Лючия, – Лугетти впервые обратился к своей жене, – ты действительно…

– Да, – сказала она твердо.

– Нет, – сказал Лугетти, – я не о том хочу… Я могу понять… ну, ты влюбилась в этого… в этот фантом… в образ, который создала в воображении…

– Гатти не был воображаемым… – начал я.

– Бросьте! – отмахнулся Лугетти. – Какое имеет значение, жил этот человек на самом деле в Сан-Тинторетто…

– Так вы знали?

– …Или это был результат действия компьютерной программы… не эмуляция, но очень приличная модель. Какое это имеет значение? Разве для любви нужно материальное… Разве не любил рыцарь Рудель свою принцессу Грезу, никогда ее не видев? Любовь не может быть мотивом, понимаете? Нет, нет и нет!

Он действительно был в этом уверен.

– Нанимая меня, – сказал я, – вы знали, кто такой Гатти, где он жил, когда исчез. Вы знали, что ваша жена…

– Знал! Конечно. Мне ничего не стоило проследить их переписку, я читал каждое их слово, меня корежило, я хотел явиться к Гатти и высказать ему все, что думал о его… Я так бы и сделал, если бы в какой-то момент…

Он замолчал, он все еще не отводил взгляда от Лючии, а она медленно качала головой – нет, говорила она, ты не стал бы этого делать, ты не смог бы…

– Если бы в какой-то момент, – напомнил я. – Что? Почему вы решили, что существует связь между происхождением мироздания и тем, что ваша жена… Послушайте, синьор Лугетти… За эти дни я многое понял – в самом себе, прежде всего. Послушайте! Я хочу сказать: ни из каких ваших теорий не могло следовать заключение, которое вы сделали.

– И потому, – перебил меня Лугетти, – на самом деле вы расследовали не мотив преступления, а пытались понять, каким образом оно было осуществлено!

Балцано, до сих пор молча куривший свою ужасную трубку, неожиданно произнес:

– П-фф… О чем вы, Лугетти? Мы все сейчас прекрасно знаем – кто, как, почему. Но ходим вокруг да около… Зачем?

– Затем, – вздохнул я, – что мне здесь хорошо. В этом мире, я имею в виду. Я здесь прожил замечательные годы…

– Лучшие, чем… – пыхнул трубкой Балцано.

Я подумал – недолго, всего лишь мгновение, но больше мне и не понадобилось, чтобы вспомнить бесконечные перевоплощения, бесчисленные возрождения и изменения, даже малейшую часть которых я не успел бы пережить здесь, в этом мире.

– Замечательные годы, – упрямо повторил я. – Уверен, Лючия со мной согласится.

Она подала мне руку, и мы сцепили пальцы. Лугетти отвернулся.

– Ну… – протянул Балцано и положил, наконец, на стол свою трубку. Я смотрел на нее – мне было интересно, что произойдет, когда Джеронимо о ней забудет, но то ли он о трубке не забывал никогда, то ли мои предположения оказались вздорными (все-таки я пока не так уж много вспомнил и понял о самом себе и о мироздании) – трубка лежала на краю стола, из нее вился слабый дымок, она не исчезла, и я вновь обратил внимание на продолжавшийся разговор.

Разговор?

Слова можно назвать разговором лишь в тех случаях, когда, произнесенные, они остаются лишь текстом, продуктом мысли, пригодным для интерпретаций, но если слова способны создавать и уничтожать миры, то разговор перестает быть средством общения, он становится военной кампанией, где могут убить, но могут и создать ровно с такой же вероятностью, о чем не следовало забывать, произнося то или иное слово или обдумывая ту или иную мысль.

– …И потому, – говорил Балцано, – поступок вашей супруги невозможно квалифицировать, как преступное деяние.

– А какое же еще? – дернулся Лугетти и бросил на нас с Лючией испепеляющий взгляд, наверняка создавший или разрушивший десяток-другой миров, о возникновении или гибели которых мы, понятно, никогда ничего не узнаем.

– Хорошо, – примирительно сказал Балцано, – давайте разберем произошедшее с самого начала. Вы прекрасно понимаете, Вериано, что на самом деле нужно понять мотив именно вашего поведения.

– Да, – сказал Лугетти, и плечи его поникли. – Вы правы. Именно моего. В отличие от вас всех, я здесь родился. И останусь здесь, когда вы… Я не хочу умирать. Мне плевать на это глупое и никчемное мироздание! Мне интересно, как все устроено, да, как все это возникло, интересно, я этому полжизни посвятил, я занимался теориями взаимовлияния сознания и пространства-времени… Но сейчас мне плевать – я хочу жить, вот и все. А если я правильно понимаю… если я действительно правильно… Если…

– Теория разрыва, вы хотите сказать, – вежливо продолжил Балцано прерванную мысль синьора Лугетти. – Если синьор Кампора и… гм… ваша супруга покинут этот созданный не вами мир, Вселенная может перестать существовать из-за разрыва… я не стану говорить об этих теориях, честно говоря, я в них ничего не понимаю, хотя и могу слово за словом… формулу за формулой… но не мое это дело, тут присутствует синьор Кампора, пусть он объяснит… хотя что объяснять? Да, вы правы в своих опасениях. Когда мы закончим разбирательство, нам придется… нет, почему нам? Я-то, собственно, почти посторонний…

Балцано пожал плечами и сунул в рот погасшую уже трубку. В ней сразу затеплился огонек, и плотное кольцо дыма поплыло вверх. Я проследил взглядом – мне почему-то показалось, что кольцо скроется в потолке и уже там, над крышей, рассеется в горячем римском воздухе. Конечно, этого не произошло – кольцо быстро потеряло очертания и повисло едва видимым облачком над головой Балцано.

– Послушайте, синьор Лугетти, – сказал я, – вы действительно верите, что именно желание синьоры Лючии создало…

– При чем здесь вера? – нахмурился Лугетти. – Я прекрасно понимаю, что все это… – он махнул рукой в сторону окна, – все это одна из множества эмуляций… я рассказывал вам о Точке «Зет»… Ситуация такова, что никто и никаким образом не может в эксперименте и с помощью наблюдений показать, доказать, убедить… живем ли мы в расширяющейся Вселенной, которая действительно возникла из сингулярности двадцать три миллиарда лет назад, или это эмуляция, повторение…

– А какая разница? – подал голос Балцано. – Вам-то не все равно?

– Какая разница? – нервно воскликнул Лугетти. – Ну, во-первых… Эмуляция… это как обрывок фильма… начинается в любой момент и в любой момент может закончиться. Вот сейчас… пф… – он щелкнул пальцами, и, естественно, ничего не произошло, – и все исчезнет, возникнет другая эмуляция, в которой буду я в возрасте… скажем, шестидесяти лет, и моя Лючия, постаревшая и…

– Память, – подсказал синьор Балцано.

– Конечно, – немедленно согласился Лугетти. – Прошлое хранится в памяти, да. Я буду помнить все, что якобы случилось со мной за эти шестьдесят лет, которые я не прожил… и со мной, и с миром, и вся его история… и экспонаты в музеях, и записи на дисках, и звезды в небе, которым миллиарды лет… это все память, да… всего лишь след на материальных носителях… Каждое мгновение мы выбираем себе эмуляцию, в которой проживем следующую секунду, до очередного выбора реальности. Но почему всякий раз мы выбираем реальность худшую, чем была прежде? Вы всякую секунду выбираете себе реальность, и когда вы в нее попадаете, то меняется и ваша память, и вы уже не помните той вселенной, в которой были секунду назад, но помните все, что якобы произошло с вами в новой эмуляции, возникшей с вашим в ней появлением.

– Остроумная теория, – кивнул Балцано. – Вы выбираете… ага… но ведь это вы выбираете, верно? А синьора Лючия в этот момент выбирает другую…

– Да! И оказывается в ней. А я – в той, что выбрал сам, и где…

– И где ваша жена спуталась, как вы считаете, с неким Гатти, которого в глаза не видела, а когда он исчез, она якобы выбрала эмуляцию, в которой произошел двадцать миллиардов лет назад Большой взрыв… а что, в вашей такого взрыва не было? И если выбираете вы, то почему вы обвиняете синьору Лючию? Она-то…

– Послушайте…

Лугетти торопился, ему нужно было выговориться, он хотел довести расследование до конца – не наше с Балцано, а собственное расследование, сугубо научное и, конечно, неверное, разве когда-нибудь научная теория оказывалась правильной? Такого не бывало, в любой теории есть слабые места, чего-то не объясняющие или что-то объясняющие не так, как происходит на самом деле…

Хотя… что это такое: на самом деле? На самом деле – здесь. На самом деле – сейчас. На самом деле – со мной. А на самом деле – вообще? Нет такого понятия ни в одной науке. И быть не может.

– Послушайте, – говорил тем временем Лугетти, – попробуйте понять, это важно… это все равно как… приезжает на городскую площадь машина, а в ней террорист-смертник, который взрывает себя и вместе с собой еще тридцать ни в чем не повинных… А теперь представьте… что этот… эта… взрывает себя не на площади в каком-нибудь Церне, а в тот момент, когда рождается новая вселенная. Думаете, для этого нужна бесконечная энергия, потому что вселенная – огромная, миллиарды световых лет, сотни миллиардов галактик, и какой же должен был быть взрыв, чтобы?.. Чепуха! В тот момент, когда вселенная рождалась, она занимала объем… если я вам назову число, вы все равно не поймете, для вас это…

– Вы все время меня оскорбляете, – возмущенно произнес Балцано, – будто я не знаю, что в момент рождения размер вселенной не превышал величины квантовой флуктуации, а это во столько же раз меньше размеров атома, во сколько сам атом меньше современной вселенной. Да?

– Да, – буркнул Лугетти.

– Вот, – удовлетворенно сказал Балцано. – А масса и энергия вселенной были в тот момент так малы, что… Почти нуль. О чем говорить? Даже нежные пальчики вашей супруги могли сделать так… пф… и все взорвалось, и стало расширяться…

– Вы читали мою статью в «Revew of Physics»? – осведомился Лугетти.

Балцано широким жестом отмел такую возможность.

– И уж конечно, – закончил он, – причина, по которой она так поступила…

Балцано пожал плечами и внимательно посмотрел на стену перед собой – подумал, наверно, о том, не пора ли уйти…

– Вот я и спрашиваю, – печальным голосом сказал он, раздумав пока покидать наше общество, – если это ваш выбор, ваша модель мира, если вы сами выбрали ту реальность, в которой сейчас существуете… то почему, скажите на милость, вы выбрали именно ту вселенную, которую взорвала ваша… синьора Лючия… Почему – ведь это ваш выбор – вы (я не вас лично имею в виду, синьор Лугетти, а в принципе… любого человека, ведь выбор совершает каждый, конструируя себе жизнь) всегда выбираете не самый лучший, самый желаемый для вас вариант, а самый оптимальный, для вас лично часто просто смертельный… вот что меня всегда интересовало в этих вселенных!

– Зачем он мучает Вериано? – прошептала мне на ухо Лючия, ей стало неприятно навязчивое желание Балцано заставить клиента ответить на вопрос, который к расследованию, вообще говоря, не имел прямого отношения.

Я поцеловал Лючию в губы, и мир на какое-то время изменился, мы пребывали с ней вне времени и пространства, были только мы, и событие было только одно, оно не длилось, оно просто было и создало немыслимо огромное количество ощущений, я не могу их описать, хотя в памяти все сохранилось, но память не способна оперировать словами…

– Как хорошо, – пробормотал я, когда мы с Лючией вернулись из своего мира в этот, где Лугетти все еще пытался что-то объяснить, он мучительно решал для себя: что именно он может сделать, чтобы остаться, ничего не менять…

– …Каждый наш выбор оптимален, – говорил Лугетти, – мы не можем выбирать себе мир по своему желанию…

– Ну как же? – воскликнул Балцано. – Как же не можете? Вы постоянно это делаете! Выбираете эмуляцию, в которой существуете до следующего выбора! Сами выбираете! Чаще всего подсознательно, но и разумом тоже. Неужели вы себе враги? Почему солдат выбирает мир, в котором его в следующую секунду убьют? Почему больной выбирает мир, в котором через год ему предстоит умереть от рака? Почему жертва выбирает мир, где ее в тихом переулке убивают из-за пяти евро? Почему…

– Я долго думал над этим, – кивнул Лугетти. – Видите ли… Когда я выбираю… Я ведь оказываюсь в мире, где жив, верно? И о том, что в бою погиб солдат, а кто-то умер от рака, и кого-то зарезали в переулке… обо всем этом я узнаю из новостей… или не узнаю вообще, это происходит не со мной. Всегда не со мной. А если со мной, то я этого не наблюдаю, и происходит это в чьем-то другом мире, в мире человека, который узнает о моей смерти от друзей или по телевидению, и в том мире я… не я, а тот другой человек… он жив, верно? Наблюдатель жив всегда, он не может умереть, потому что мир… эмуляция, в которой нет наблюдателя, существовать не может. Именно поэтому я…

– Вериано, – сказала Лючия, – если ты меня обвиняешь в… ну, в том, что я… значит, вот это все… это не твой мир, да? Не твой выбор? Ты противоречишь сам себе.

Лугетти внимательно посмотрел на женщину, которая была его женой. Перевел взгляд на меня, сказал что-то своим взглядом, я мог бы и понять сказанное, но мне не хотелось разбирать мысленное послание, и я отвел взгляд – не свой, конечно, я продолжал следить за каждым движением Лугетти, но его взгляд я от себя отвел.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации