Читать книгу "Лёнька. Украденное детство"

Чтобы отвлечь перепуганных и измученных женщин, за которых теперь ему приходилось отвечать, поселив в отцовском домике, Лёнька решил поведать и свою историю побега. Он рассказал и про диковинных эсэсовцев-финнов, что забрались в огород и расправились с пчелиными семьями, и про то, как мамка вступилась за него, когда он сам вступился за пчелок. Потом он бежал, а над головой и вокруг свистели пули. Да не одна и не две, а десятки! Страшно было, прям жуткая жуть, но чудом ни одна не попала, а только он чуть сам не провалился в ловушку, что копал позади огорода, когда караулил по осени волка, что повадился ходить за курами да телятами в деревню. Вот и вскрикнул, когда влетел в яму ногой, а финны подумали, что убили его. А мамка тоже, наверное, так подумала.

– Ну, а я жив. Вот только рубаху цапануло. Я сейчас слазаю под потолок, там у бати припасено ружьишко. Вы тут оставайтесь, никто не найдет. Хозяйствуйте, а я в ночь пойду по делу, – деловито объяснял парень.

– Кудай-то ты на ночь глядя собрался, Лёнь? – попыталась возмутиться Маруся Воронова. Но парень уже вытянул из-под потолка промасленную тряпку и разворачивал ее, вынимая небольшую аккуратную винтовку. Достал, осмотрел, забросил на ремень за плечо и, подмигнув всем своим женщинам, весело ответил:

– Мне подкараулить кой-кого надо, девоньки! Не скучайте, к утру буду. И не один! – крикнул и быстро вышел из дома.

– Кого? Кого «подкараулить», Лёнька? – закричали вслед все вместе, даже девчонки, заинтригованные его загадочным обещанием.

Но мальчишка уже выбегал из дома, на ходу бросив:

– Вернусь утром – увидите!

Глава восьмая
Конюх

…Не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего… угонять весь скот… Все ценное имущество, в том числе: цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться…

Из выступления И. В. Сталина 3 июля 1941 г. «Братья и сестры…»[54]54
  Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947. С. 9–17.


[Закрыть]

С давних времен лошадь помогает человеку преодолевать расстояния, вести хозяйство, растить и убирать хлебное зерно, перевозить самые тяжелые грузы и поклажи. С началом войны, в любое время и эпоху, лошадей призывали на фронт вместе с людьми.

Наличием или отсутствием этого верного и красивого домашнего животного определялось богатство крестьянской семьи. Чем больше лошадей было в деревне, тем зажиточнее считалось такое хозяйство. В период активной коллективизации и создания колхозов всех частных лошадей в принудительном порядке забирали в общественный табун.

Став общим имуществом, эти прекрасные и преданные животные терялись в новых обстоятельствах, не признавали чужих людей вокруг себя, искали и ждали хозяев и теряли привязанность к тем, кто их вырастил и воспитал. За общественными лошадьми ставили присматривать человека, мало-мальски разбиравшегося в том, как за ними ухаживать, чем кормить и охранять. Такого человека звали конюхом.

Прохор Михайлович Гольтяпин любил лошадей не только потому, что он с ними рос, как только сам народился на свет Божий, а потому что твердо знал, как правильно с ними обходиться. А больше всего за то, что только с ними он чувствовал себя внешне полноценным мужиком. От природы хромой на правую ногу, которая с рождения оказалась короче на 3,5 сантиметра, он вызывал насмешки ребятишек, а потом и деревенских девиц, выбиравших себе высоких и крепких парней в ухажоры.

Отчаянно переживая из-за своего недостатка, он вдруг обнаружил, что, сев на отцовскую лошадь, чувствует себя не только выше всех, но и гораздо увереннее. Все едкие шутки и оскорбления его обидчикам теперь приходилось выкрикивать, задрав голову вверх, где над ними восседал мóлодец Прохор. А из-за топота, ржания и фырканья коня их звук вообще растворялся в воздухе и становился неразборчив, будто гудение надоедливых оводов. Конь как будто втягивал с силой все эти ругательства и исторгал их через широко раскрытые жаркие и трепещущие ноздри с раскатистым «Фрпрпр-р-р-р-ру!». После такого неуважительного отклика на свои насмешки задиры замолкали и завистливо глядели на гарцевавшего Прошку, как на былинного героя или по меньшей мере чапаевца, вдруг сошедшего со страниц популярной детской книжки[55]55
  Известное произведение «Чапаев» вышло в 1923 г. Его автором является советский писатель Дмитрий Андреевич Фурманов. Книга быстро стала популярной и рекомендовалась для изучения в школах СССР.


[Закрыть].

Так и провел он в седле почти все детство и ни за что не хотел слезать на землю, которая предательски превращала его, отважного кавалериста, в нелепого калеку, делая вновь объектом издевательств. После раскулачивания родителей, добровольно сдавших имущество, излишки зерна, домашнюю скотину, включая двух лошадей, он упросил председателя Якова Ефимовича Бубнова назначить его конюхом за символическую оплату в полтрудодня. Добившись столь желаемого и необходимого для ощущения своей полноценности места, Прохор также уговорил Бубнова оставить в Холмишках конюшню, стоявшую там еще с дореволюционных времен, не перегоняя местных лошадок в общеколхозный двор за десять верст. Поразмыслив, председатель согласился, при этом строго-настрого запретив выдавать колхозных лошадей кому бы то ни было без его начальственного разрешения. Несмотря на запрет, новоиспеченный конюх Прохор не отказывал в просьбах своим односельчанам, в особенности бабам, оставшимся без мужиков. Кому вспахать огород, кому воз дров или сена привезти, а кому и в город на базар доехать.

Денег с них не брал, да и не было ни у кого наличности в то лихое время. Если кто подносил мешок картошки, лукошко ягод или пол-литра горькой, тоже не отказывал.

* * *

– Прошка, ты думаешь я не знаю, что лошадей направо-налево раздаешь? А потом со своими же тут и распиваешь. Я тебя поставил беречь колхозное имущество, а не разбазаривать, – не раз грозился председатель Бубнов.

– Какой уж теперь колхоз-то, Ефимыч? Теперь ты, вона, заделался холуем гитлеровским. Тебе что до наших вечерок? Мы с мужиками честно работаем и честно свой хлеб едим. А вот ты, председатель, похоже, послаще хлеб нашел? – огрызнулся конюх.

– Ты меня, сучий потрох, еще лаять будешь?! А-ну встань, когда с начальством разговариваешь, голытьба! – Яков в этот раз рассвирепел не на шутку.

– Хлопцы, гляньте-ка! Наш староста просит его уважить. А ну-ка, хватай его, мужики! – крикнул конюх и сам бросился на Якова Ефимыча.

Короткая схватка закончилась полным обездвиживанием старосты. Его скрутили вожжами, которых в конюшне оставалось в избытке. Удобные длинные и крепкие пóлосы плотно спеленали недавнего председателя колхоза, впившись в его коренастое тело. Он силился что-то сказать, но даже рот был стиснут путами. Над ним, тяжело дыша, склонились трое победителей.

– Ну что, допрыгался, гад косорукий?! – зло выругался Петька-боцман.

– Надо бы его повесить во дворе у коменданта, чтоб другие знали, как предавать своих! – предложил Ванька Бацуев, от нетерпения круживший вокруг поверженного предателя. По молодости он был скор на расправу, и ему не терпелось совершить хоть какой-то подвиг.

– Его то мы кончим, дело ясное, – задумчиво протянул Прохор. – А вот что с его подельниками делать? Их надо бы тоже кокнуть. От них-то вреда поболее, чем от этого однорукого. Только они все парочкой шляются. Прям не расстаются. Итить их в душу!

– Ишь пялится и глазищами вращает. А ты не вращай, не вращай! Когда Акулинку порол, то не шибко жалел. У, гадина! – Петька пнул ногой лежащего старосту. Тот что-то опять попытался сказать, но только мычал и кряхтел.

* * *

Полицаи Витька Горелый и учитель Троценко, допившие украденную бутылку водки, брели по сонной улочке деревни, выполняя указание гаупштурмфюрера Хоффмана «поддерживать порядок в ночное время». Правду сказать, этот порядок во время установленного новым немецким начальством комендантского часа никто, кроме бродячих псов да загулявших котов, не нарушал. Деревня лежала в полной темноте и тишине. Но вдруг до них донесся крик, шум какой-то возни и еще ряд непонятных звуков, исходивших из стоявшей на краю деревеньки старой конюшни. Патрульные моментально протрезвели и, чуть пригибаясь непонятно зачем, двинулись к длинному деревянному строению, чернеющему на фоне яркого звездного неба. Подкравшись к дверям, прислушались и дернули за створку, которая не поддалась, так как, видимо, была заперта изнутри на засов. Возле двери они увидели блеснувший в свете луны хромированный руль велосипеда однорукого председателя-старосты. Это означало, что внутри происходит что-то неладное. Хоть оба немецких прихвостня и затаили обиду на своего начальника, но за шкуры свои опасались. Заклацали затворами винтовок и забарабанили в запертую дверь.

* * *

– Слышь, Прохор, кто-то в дверь ломится, – прошептал Петька.

– Да слышу я. Может пронесет? Ну-ка затихарись! – отозвался также шепотом конюх. Вот же помяни, как тут как тут и явится.

Снаружи послышался стук, и чьи-то голоса, перебивая друг друга, скомандовали:

– А ну открывайте! Стрелять будем!

– У нас пулемет и гранаты. Сейчас враз закидаем, а потом будем переговоры вести. Выходи по одному и руки в гору!

Мужики понимали, что попали в сложную ситуацию. Первым нашелся Прохор. Он взял невесть откуда валявшийся в углу конюшни серп и приставил аккуратно к горлу скрученного старосты Бубнова:

– Слышь, председатель, теперь нам точно терять нечего. Или мы тебя и их, или они нас всех порешат. Давай кумекай. Если жить еще немного хочешь, скажи им, что ты тут с бабой и чтоб они шли прочь. Отошли их подальше. Если так скажешь, то ишо поживешь. А мы подумаем, как с тобой поступить. Согласен? Тогда кивни два раза.

Председатель не задумываясь дважды кивнул. Не отпуская серпа от его горла, конюх оттянул вожжи от его рта и сдвинул их вниз на шею.

– Ух-х! – выдохнул Яков Ефимыч. – Сейчас отвечу. Подтащите поближе к двери.

Прохор с Петькой подхватили его с двух боков, а Иван за ноги и все вместе поднесли ближе к входу, за которым копошились полицаи, судя по звукам, передергивали затворы своих винтовок. Не дожидаясь остановки, еще на ходу, староста во весь голос закричал:

– Чо надо? Я вас куда отправил? Горелый! Троценко! А ну марш к дому коменданта и там стоять постом.

От неожиданности Прохор едва не отсек серпом ему голову. Расслышав слова старосты, чуть ослабил нажим на горло.

– Эй, начальник, это ты, что ль, там? Ефимыч, ты, чо ли? – недоверчиво, но уже не так напористо отозвались полицаи.

– Я! А кто еще?! Проваливайте отсель. Чего переполошили всех, дуболомы?! У меня тут личный вопрос…

– Э-э-э, Ефимыч, ты не лайся! Мы ж твое распоряжение выполняем. Кто знал, что ты там с бабой кувыркаешься?! Го-го-го! – заржали полицаи, словно лошади, которых отсюда недавно забрали немцы.

– А-ну, цыц! Геть отсель, жеребцы! Не вашего ума мои кобельи дела! – рыкнул староста.

– Ладно, не трусись, пан начальник! Мы ж с понятием, Сашке твоей не скажем. Га-га-га! – опять захохотали патрульные, и их голоса и шаги стали постепенно удаляться.

* * *

Прохор совсем убрал старое ржавое орудие от головы все еще связанного председателя. Он чиркнул спичкой, и веселый быстро растущий огонек юрко перескочил на фитилек керосиновой лампы, специально подвешенной над входом в конюшню, выхватив из темноты резкие тревожные лица трех судей, решавших судьбу захваченного предателя.

– Ну, хорошо, исполнил все правильно. Чегой-то ты решил помочь нам? А, председатель? – начал допрос Прохор.

– Хм. А что ж мне делать? Я же вам пытался сказать, что вы – дураки недоделанные. Вы чего ж, решили меня казнить? Ну-ну. Кажется, повесить возле дома коменданта? Так? Давайте, идиоты, давайте. Завтра с утра за меня, однорукого калеку-старосту, повесят или расстреляют всю деревню, да еще и в соседних… Слышь, Ванька, у тебя ведь брательник малóй, сестренка да мамка там живут? Ну так вот ты и с ними попрощайся, парень. Их тоже повесят. Теперича прикиньте, стоит ли моя и так покалеченная жизнь того, чтоб вы, сучьи дети, столько людей невинных загубили? А? Ну, чего молчите?

Мужики действительно притихли и почти наглядно представили картину расправы над односельчанами и родственниками. Ведь схваченный ими староста говорил убедительно и весьма доходчиво. Прервал молчание Петька-боцман:

– Да, толково ты нас запугал, Ефимыч. И что ж прикажешь с тобой, гадом немецким, делать?

– А что вы еще можете, мстители хреновы? Развязывайте поскорее, пока эти двое не вернулись. Они теперь точно не успокоятся. А я уж сам с ними все порешаю. Вас я не выдам, хоть и надо бы вас выпороть хорошенько. Коли хотите помощь оказать людям, так идите в лес и там отряд партизанский сколачивайте. Как наши прапрадеды в войну с Наполеоном здесь его били. Так и сейчас надо. В лесу хорониться и оттуда его, гада, бить. Немцы, похоже, все одно никого не оставят в живых. Я слыхал, вчера они обсуждали, когда время придет «зачистить деревню».

– А это чо такое «зачистить»? – удивленно поинтересовался Ванька.

– Мал ты еще, пацан, в игры взрослые играть. «Зачистить» – это значит всех под корень изничтожить. Убьют, вот и вся недолга…

– Хм, так какой нам резон тебя отпускать, ежели все одно всех «зачистют»? – зло усмехнулся Прохор, не переставая сжимать в руках серп и не ослабляя пут, крепко державших поверженного председателя Бубнова.

– А резон такой, Прохор Михалыч. Пока я здесь староста, то смогу хоть кого-то спасти и от расправ немецких, и от наказания, и от «зачистки». А коли сейчас меня кончите, то завтра же всех и зачистют. Вы чего думаете, мне моя жизнь дорога? Да плевать я на нее хотел! Я ее еще в четырнадцатом на фронте проиграл. Да в плену германском ишо раза четыре прощался с ней горемычной. Прощался, прощался да устал. Прикинул я: все одно меня кокнут – либо немцы как председателя колхоза и активиста, либо наши как старосту и пособника. Факт? Факт! Так по мне – лучше уж наши братки пусть шлепнут, но я хоть людям помочь смогу да спасу кого сумею. Потому я и к немцам пошел по своей воле, что лучше меня никто наших людишек вокруг не знает. Я ж за время председательства, сами знаете, все наши села да деревушки наперечет изучил да обошел. И в городе, в райцентре меня знают. Да и своих баб мне спасать надо, сами знаете, четверо на шее сидят да воют кажный день, что пошел я к немчуре служить. Дуры! Саньку на ноги подниму и к вам в лес отправлю, как обживетесь да отряд сколотите. Ну так вот, ежели бы не я стал старостой, а положим, тот же Витька Горелый или Троценко, лучше бы было? А? Ну, кумекайте, мужики! Молчите? То-то и оно, что эти б уже все дворы пограбили и постреляли людей почем зря. А при мне они, псы, хоть и скалятся да лают, но боятся.

– Красиво поешь, председатель. А чего ж сам Акулинку пороть вызвался? Это как понимать? Лёнька вон чуть с ума не сошел, как ты мамку его порол… – вступился Петька.

– А ты, боцман, видал, как я ее порол-то? Я ж все вдоль нее по лавке с боков лупил. Размах-то сильный, свист да стон, а удар слабый. Самым толстым концом у рукоятки и прикладывал. Ежели б не взялся сам, так кто-нибудь из живоглотов этих выскочил. Вон Прохора спроси, как они бока наломали ему только за один лишь косой взгляд! И тогда уж Акулька не бегала бы. Гляньте сами – она даже не захворала, по хозяйству управляется. А пацану, Лёньке, хоть обидно и досадно, но надо б ему тихонько разъяснить, чтоб тоже дров не наломал. Паренек-то он правильный, но горячий. – Мужики переглянулись. Совсем в другом виде представал после этих слов их председатель – предатель. Вроде и не предатель вовсе получался. Они переминались в нерешительности. Теперь и душить его желания уже не было. Яков Ефимович тяжко вздохнул:

– Так что, братцы, не германцам я служу, а бабам и ребятишкам малым, чтоб сберечь их… Ну, развязывай уже, Прошка! Затек я совсем. Не бзди, не сбегу. Некуда мне бежать, мужики, некуда.

* * *

Прощались сухо и коротко. Однорукий председатель после освобождения от вожжей размял ноги и двинулся на выход к своему транспортному средству. Закинув ногу через раму, он обернулся и оглядел своих недавних палачей, освещенных тусклым лунным светом с улицы и дрожащим пламенем керосинки сбоку, и произнес:

– Значится, так, мужики. Нечего тут промышлять и искать на свой зад проблемы. Только бед накличете. Уходите на Бездон, там, по моим данным, уже есть люди из других деревень. Кузнечиха с девками точно туда подалась. Идите в район Павликовой сторожки и Настасьиной трясины. Там вас никто не сыщет, да и здесь не хватится. Ну, не поминайте лихом! И еще… – Он на мгновение задумался и полез в брючный карман. Вытянул оттуда какой-то длинный предмет. Зубами схватился за край, балансируя ногой, стоящей на земле, своей единственной рукой выдернул из продолговатого свертка длинный, сверкающий лунными искрами клинок. Мужики отпрянули. Петька не выдержал:

– Ого! Ты чего ж не пустил его в работу, когда мы тебя, того… валили и вязали?

– Кхе. Оттого и не пустил, что жалко вас, дураков, стало. Не хотел я пускать кровушку своих… Эх, хороша машинка!

Он покрутил нож, несколько раз блеснув его идеально зеркальным, как гладь Бездона тихим летним вечером, лезвием и протянул конюху:

– На, Прохор, владей! Хоть какое-то оружие у вас будет.

– Вон оно как? – Ошеломленный Гольтяпин машинально принял подарок и полез в карманы, что-то торопливо выискивая.

– Бери, бери. В лесу сгодится. Сталь уральская, булатная. Златоустовцы ковали. Мне кум подарил еще до революции. Он со мной всю германскую прошел, и в лагере его я прятал так, что ни один вертухай немецкий не отыскал. Заветный ножичек, заговоренный. Опосля вернешь мне, как обживетесь в лесу да хозяйство наладите. Гляди, не потеряй! Да чего ты там вошкаешься? – Яков Ефимович недовольно дернул за рукав Прохора, продолжавшего что-то тщетно отыскивать в бездонных складках куртки.

– Сейчас я, сейчас. Надо же монетку медную дать тебе взамен ножа. Ты ж знаешь, Ефимыч, так водится. А не то беде быть! – оправдывался конюх, помня о традиции, которая больше была похожа на суеверие, но которую тем не менее мужики строго соблюдали, когда преподносили друг другу по случаю острые режущие и колющие подарки. За такую финку, штык, саблю, топор и даже пилу нужно было по неписаным правилам «отплатить» мелкой монетой, иначе, по преданию, стальной острый презент мог принести страдания тому, кто его передал в чужие руки и не получил взамен «платы», или наоборот.

– Не время, паря, сейчас монетки искать! Бежать вам надо, а то эти кровопийцы, не ровен час, вертаться будут. Больно вреднючие сукины дети. Сам их в расход пустил бы. Хлопцы, уходите! Уходите отсель шибче! Чтоб ни слуху, ни духу не было о вас, пока не устроитесь и отряд не сколотите! И напоследок попрошу еще об одном… Ежели что со мной случится, не бросайте моих баб. Особенно Саньку, да и девок. Христом Богом прошу, не оставьте их! Пропадут без меня все четверо! Ни за понюх табаку пропадут.

* * *

Он дождался, пока троица новообращенных партизан, вооруженных серпом, вожжами и только что полученным ножом, не скроется в лесу, и, примостившись в седле своего двухколесного, видавшего виды железного конька, покатил, поскрипывая педалями, в сторону комендатуры, где его поджидали полицаи. Ориентиром в густой темноте июльской ночи ему служил далекий огонек единственной уличной лампочки, освещавшей рваное желтое пятно посреди центральной улицы. Одинокий, тускло мерцающий фонарь раскачивался от резких порывов заблудившегося полуночного ветра и тоскливо стонал, жалобно взывая к далеким летним звездам, равнодушно мерцающим в густой чернильной вечности бескрайней Вселенной.

Глава девятая
Лес

Один партизан в тылу врага стоит сотни бойцов на фронте[56]56
  И. В. Сталин в беседе о партизанах. Совещание И. В. Сталина с командирами партизанских отрядов 1 сентября 1942 г. в Кремле.


[Закрыть].

В ночном лесу живет множество невидимых днем при солнечном свете существ и звуков. Особенно звуков, которые таинственным образом образуются из ниоткуда и исчезают в никуда. Вот озорной летний ветерок, пользуясь густой темнотой, выскочил из-за мохнатых вековых елей и дерзко потрепал семейку березок, одетых в крапчатые сарафаны, за распустившиеся во всей их красе богатые сережки. Зашумели сестрицы, заохали, захлопали густыми стройными руками-ветвями, заголосили: «Охохохо-о-о-о, ушушушу-у-у-у!» Несведущему человеку покажется, что свистит и стонет кто-то невидимый и неизвестный в чаще, а это лишь ветерок-шалун да листва деревьев.

– Мужики, стойте. Кажись, кто-то крадется в кустах. – Младший из группы мужчин, двигавшихся по почти невидимой, но известной только им лесной тропинке, жалобно попросил остановки.

Группа притормозила. Они несколько секунд прислушивались, напрасно тараща невидящие в плотной темени глаза и пытаясь уловить какое-либо движение впереди. Второй путник, постарше, полушепотом отозвался:

– Нет, Вань, это лес нас предупреждает. Говорит, чтоб осторожнее были. Ты не боись, здесь врагов для нас нынче нет. Только други. Ныне каждый волк нам друг, товарищ и брат. Потому как и мы теперь в их, волчьем положении. Оттого, понимаешь, и на нас будут те двуногие, что хаты наши позанимали, также охотиться. Помнишь, как с Павликом облавы устраивали на волков, что завелись у Бездона и наших телок перерезали? Ты ишо малой был. А вот я с ним, с Павликом-то, поохотился вволю. Иногда и на лошадках моих подбирались, чтоб зверь не учуял и не услыхал. Для волка же лошадь – не враг, а добыча. Так и подбирались. Жаль, нет его боле, Павлика-то. Он бы нам дюже помог нонче.

– Чем бы он нам таким помог? – молвил тихо третий мужчина.

– А тем бы и помог, Петро, что он лес этот как свои пальцы знал. Каждую березку и елочку по имени да в лицо узнавал. А главное – и они его как своего принимали. Тут ему и дом был, и стол. Кормил лес этот и его, и Акульку с Лёнькой, да и нам всегда перепадало. Павлик всех привечал. Не было такого случая, чтоб кому отворот дал или какой отказ от него был. Не было такого.

– Ну так и чо теперь рассусоливать-то? – снова произнес третий, Петр. – Говорят у него где-то тут заимка была в лесу? Вот бы ее отыскать!

– Точно! Я тоже слыхал! – вновь вступил самый молодой, Иван.

– Есть избушка. Только в ночи такой не сыскать нам ее. Там зарубки есть и скрытые метки. Их не каждый-то днем найдет да поймет. А тут тьма кромешная. Тьфу! – проговорил самый старший из них. Это был конюх Прохор Михайлович Гольтяпин.

– Может, утра дождемся? Ночь-то уже вот-вот сойдет на нет. С зорькой и двинемся дальше? – предложил по-прежнему дрожащим голосом Ванька Бацуев, напуганный шорохами да свистом ветра, запутавшегося в листве и ветках.

– Да мы уж часа полтора топаем. Погони вроде нет. Да и какой придурок сунется ночью в лес за нами?! Может, и впрямь перекурим до рассвета, а, Михалыч? – поддержал идею парня Петька-боцман.

– Нам хоть до Бездона надо добраться затемно, а там уже я выведу к сторожке Павликовой. Ишо немного, давайте проберемся, здесь недалече…

Не успел Прохор Гольтяпин досказать свои соображения, как впереди захрустели кусты и оттуда донесся ужасный протяжный и глухой окрик:

– Стооооооой! Руууукииии ввееэээррррх!

Теперь уже и двое мужиков постарше дрогнули и замерли, словно их ноги моментально превратились в пудовые колоды.

– Ох ты ж, зараза! – выкрикнул от испуга Петька-боцман и присел, будто его сейчас начнут расстреливать.

Первым пришел в себя самый старый и опытный конюх Гольтяпин. Он тоже присел и, опасливо озираясь в темноте, отозвался в том направлении, откуда звучал голос, приказавший остановиться:

– Эй, ты! Ты сам отзовись, ежели человек. Не стреляй нас, просим. Мы из деревни. За хворостом ходили да заплутали. Не успели вернуться засветло, вот и мыкаемся тут. Помоги нам, не стреляй! Слышь, друг?

Снова повисла зловещая тишина, в которой свист ветра и шелест листвы создавал полное ощущение, что застигнутых врасплох путников окружает невидимое ночное лесное войско. Старательно всматриваясь в темноту, Прохор вдруг понял, что уже различает очертания кустов впереди по курсу их движения и с каждым мгновением картина все больше прояснялась. Он взглянул вверх и, ткнув по очереди своих товарищей, зашептал:

– Гляньте-ка, светает.

Узкая полоска бледного света все ярче и ярче пробивалась с востока через макушки вековых деревьев, окруживших людей, попавших в западню. В головах наткнувшихся на засаду мужиков проносились немыслимые догадки, кто же их остановил. На всякий случай они положили на землю под ноги свое нехитрое оружие, вожжи и куртки, что сняли во время похода. После чего они подняли руки вверх и так их и держали. Им уже начало казаться, что никакого окрика и команды не было и что это им лишь причудилось из-за шума ветра и веток, как вдруг голос вновь зазвучал. И не менее страшно – глухо, тяжко и уныло:

– Встааааааать! Ктоооо выыыыы таааакие?

Теперь мужчины уже видели друг друга и даже почти точно определили, что голос доносится из огромного дупла старой раздвоенной осины, которую уже можно было отчетливо различить. Всматриваясь еще тщательнее, они увидали, как из темного чрева трухлявого дерева показался ствол винтовки. Было ясно, что невидимый враг настроен серьезно и решительно. Ответил за всех снова Прохор Михалыч:

– Мы, слышь, друг, безоружные! Я – конюх здешний, Прохор Гольтяпин. Со мной Петр да пацан Ванька Бацуев. Мы все местные. Говорю ж тебе, заплутали. Не стреляй ты нас! Отпусти с миром. А?

Они уже очень хорошо различали большое раскидистое дерево, в котором сидел неведомый недруг и отдавал гулкие команды. Вот он зашевелился, ружье выдвинулось еще вперед. Похоже, решил стрелять в них. Увидав это движение, Петька-боцман и Ванька Бацуев зажмурились и постарались вжаться в землю. Только Прохор еще подался вперед и уже разглядел, что из дупла выбирается странное существо, заросшее травой и ветками. Существо держало карабин и приближалось к троице. Сделав несколько шагов, странный субъект остановился и вдруг заговорил совершенно мальчишеским голосом:

– Опустите руки, дядь Прохор!

– О! Кажись, свой… – неуверенно протянул Петька.

– А тож?! Да свой, свой. Это ж я, Лёнька!

* * *

Заалевшая во всю ширину летнего неба солнечная заря осветила лесную тропу, по которой шли четверо. Впереди шел странного вида мальчишка, увешанный пучками травы и еловых веток с головы до ног, держа на плече винтовку. За ним торопился высокий седой мужчина в кепке и с серпом в руках. Он заметно прихрамывал, но старался не отставать от пацаненка. Далее следовал развалистой походкой морячка мужчина среднего возраста в тельняшке, а на плече нес скрутку из вожжей и куртку. Замыкал процессию парень лет двадцати, который испуганно озирался не только на все четыре стороны, но и ежеминутно задирал голову вверх и затем так же тщательно всматривался под ноги. Идущий впереди пацаненок постоянно оборачивался к бредущему за ним высокому мужчине и что-то ему втолковывал:

– Так оно и понятно, что я вас встретил. Я ж трясину Настасьину обошел по тайной тропке, а вы еще не дошли. Вот кабы дошли, то могло худо быть. Там много сгинуло людишек. Вон тетка Фроська чуть там не потонула. А Воронову с дочками вообще три дня кружила эта Настасья.

– А почему ты ее Настасьиной кличешь? Что за Настасья такая? – поинтересовался парень в тельняшке. Он хотя и был местным, но бóльшую часть жизни провел на реках, в армии да на случайных заработках. Лес окружающий не знал и не любил по грибы-ягоды ходить, так как считал это исключительно бабским делом.

– Дядь Петь, а какая же она? Ясно дело – Настасьина! Это ж девка такая была, которая парням головы кружила да мужиков от семей уводила. Заманит в лес и заведет в болото. Вот сама как-то бродила-бродила да и сгинула тут. А может, и не сгинула вовсе. Бабы да мужики говорят, что видали ее здесь не раз и не два, – объяснял, не сбавляя шаг, парень.

– Ну это все байки! – прервал его повествование старший из путников, Прохор Гольтяпин. – Ты-то что там высиживал в такой образине-то? Ну, чистый кикимор, а не Лёнька! Чо нарядился-то?

– Ха! Это я замаскировался так, дядя Гольтяп! Я ж пошел кабана стрелять. Засидку сделал, как положено. Как батя учил возле тропы их. Там тропка кабанья, они по ней в болото уходят дневать. Тож они только ночью гулять идут да жрать, а к утру в болото хоронятся. Вот я их там и поджидал. А по тропе ихней вы, дядя Прохор, с мужиками притопали. Вместо стада, значит.

– А чо тебе кабаны эти сдались? А, Лёнька? – спрашивал хромой конюх Прохор.

Лёнька недоуменно пожимал плечами и, не сбавляя шага, отвечал:

– Как чего?! Знамо дело, чего! Чтоб мясца разжиться, а то там бабы да девки голодные, некормленые. Кузнечиха тетя Маруся Воронова с дочками три дня по лесу бродила. Да бабка Фроська вчера пришла. Плутала тоже вокруг Настасьиной трясины да чуть не утопла. Чудом каким-то мы на нее наткнулись. Она – тоже мастерица, вон брусничного листа надрала и наварила, мы им все и поужинали. А из еды ничего и нет более. Кабан бы сейчас ой как пригодился.

– Вон оно как… А где же они все там ночевали?

– Да я их на заимку Павликову отвел. Там и схоронились.

– А винторез где добыл, Лёнь? – вступил в разговор мужичок в тельняшке, ускоряя шаг, чтоб приблизиться к впереди идущим.

– А это я, дядь Петь, отцовский карабин с потолка снял. Там он всегда припрятывал. Только вот патронов всего два. Нет больше.

– Чой-то твой батя не запасся? – теперь в беседу вмешался и замыкающий процессию Ванька Бацуев, продолжавший беспрерывно оглядываться.

– Не успел, – тяжело вздохнул Лёнька и остановился. – Он же, когда по весне спасал мужиков в чащобе, почти все потратил. Ну, стрелял, чтоб они вышли на выстрел-то, а запас уже не пополнил, заболел.

– Слышь, Лёнь, а чо мать-то твоя говорит, что вроде тебя подстрелили эти рыжие дылды, что в деревню заходили третьего дня. Она ж не знает, что ты жив-то?

– Не, не знает покедова. Он меня и впрямь чуть не продырявил. Я там как русак метался. От куста к кусту. Вон рубаху цапанул только.

Он снова вздохнул, показал всем мужикам дырку на правом рукаве и сразу же хитро улыбнулся.

– Ага. Видим. Ну, хорошо, что жив и цел. Ну, ты чо встал-то, паря? Давай ходи дальше! Некогда отдыхать-то! – сердито проворчал Прохор Михайлович, легонько подталкивая Лёньку.

Но малец не двигался, а продолжал загадочно улыбаться и, протянув руку в направлении густого ельника, спросил:

– Ну, как? Кто глазастый? Найдете заимку-то? А?

Мужчины сбились в кучку и вовсю таращили глаза на стоявшие плотным строем вековые ели, раскинувшие свои огромные мохнатые лапы, словно сказочные великаны. За сплошной стеной темно-зеленой хвои начинался подрост из ореховых кустов и ольшаника, который надежно прикрывал с тылу скрытую от глаз низкую избушку.

Лёнька торжествующе подмигнул и двинулся по одному ему известной и почти незаметной тропке меж елей, поманив оттуда всех остальных. И только после того как вошли в густую тень хвойных гигантов, они увидали домик деда Павлика – поросшая мхом избушка, обложенная по кругу дерном по самое окошко, которое было единственным и почти непрозрачным. Вход в нее и вовсе оказался позади тропки со стороны разросшихся ореховых кустов. Для того чтобы пройти через дверь, пришлось согнуться почти вдвое даже Ваньке Бацуеву. Такой низкий притолок был сделан специально, чтобы сохранять тепло и обезопасить от зверя. Дверь была хоть и небольшой, но тяжелой, окованной железными полосами и закрывалась изнутри мощными засовами. Сейчас она была открыта, и все четверо протиснулись в сторожку, заполнив практически все оставшееся пространство, так как внутри на них испуганно глядели четыре пары внимательных женских глаз. Лёнька сразу разъяснил диспозицию: