Текст книги "Крылья нетопыря. Часть II. Трон из костей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krylya-netopyrya-chast-ii-tron-iz-kostey-265851.jpg)
Автор книги: Павел Беляев
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Глава 1
Высокие буруны с кудрявой шапкой белой пены яростно набрасывались на отлогий песчаный берег. Небо на горизонте окрасилось в красивый ало-оранжевый цвет. Усталое солнце медленно ползло к окоёму и плавилось там на самой черте. Берег был пуст. Вдалеке валялись какие-то остроугольные камни в пол человеческого роста – и всё. Только шум волн и крики чаек, тоже где-то очень далеко на пороге слышимости.
Азарь сидел, опустив ноги по щиколотку в воду, а руками загребал мокрый песок и пытался соорудить из него замок, но выходило всё не то.
Подошёл Альхазред. На нём белая рубаха без вышивки и штаны – всё очень просторное. Азарь вдруг понял, что впервые видит некроманта без его белых одежд, в которые чуд кутался, защищаясь от солнца. У Альхазреда была пергаментно-белая кожа и большие печальные глаза, хоть и без зрачков. Тонкие невыразительные губы были растянуты в линию.
– А, здравствуй, Альхаз! – воскликнул Азарь. – Чёртов песок вечно рассыпается! У тебя, часом, нет какой-нибудь формочки для куличиков? Ну, или ведёрка хотя бы. Детского такого, знаешь?
Чуд подошёл и сел рядом. Подняв с земли круглый окатыш, формой напоминающий блин, запустил его в море. Камень подпрыгнул четыре раза и утонул.
– Похоже, чтобы у меня было ведро?
– Ну, чёрт тебя знает, что ты можешь прятать под этой своей сутаной, или как там её?
Альхазред вздохнул и уставился на закат.
– Красиво здесь.
– Ага, – брякнул Азарь.
Он бросил своё занятие и руками разнёс все песчаные башенки, что недавно построил. Потом ересиарх снял рубаху и бросил её к ногам. Под солнцем заблестел красивый южный загар на идеально ровной коже без единого шрама. Азарь плюхнулся в воду, подняв брызги, и на какой-то миг скрылся под ней. Через миг он вынырнул и грустно улыбнулся.
– Ты умер? – тихо спросил Азарь.
Альхазред несколько раз кивнул. Он всё так же с прищуром смотрел на закат и улыбался. Улыбался совсем как человек, который впервые в жизни видит такую красоту.
– Я впервые в жизни вижу такую красоту, – сказал некромант. – Особенности наших организмов не позволяют яфегам находиться под прямыми лучами, а тем более смотреть на солнце.
Азарь пропустил это мимо ушей.
– Ты мёртв, но мы здесь вдвоём, значит, я тоже?..
Альхазред повернулся и серьёзно посмотрел на него.
– А сам ты как думаешь?
Азарь хотел ответить, но очередная волна ударила его прямо в лицо, и ересиарх, наглотавшись воды, принялся отплёвываться.
– Я труп, Азарь, ты понимаешь, что это значит?
Азарь откашлялся и схватился за голову.
– На Безымянную весь напали! Остальные…
– Тоже мертвы.
– Но это значит…
– Что «разрыв» больше некому сдерживать.
Море приобрело красивый розоватый оттенок. Чайки смолкли. Солнце за горизонтом пылало на последнем издыхании. Запахло жареным.
* * *
Стояло раннее утро. В лагере царила суета. Животные тревожно ревели в загонах, а люди поспешно сворачивали своё добро. Акробат Бурян заливал водой костры, заворачивал головокружительные кульбиты и тулупы, строил глазки девушкам – и умудрялся проделывать всё это одновременно. Нежные и гибкие, как лоза, акробатки Забава, Веселина и Сластолина проверяли, насколько крепко поклажа привязана к фургону. Они двигались так изящно и грациозно, что просто глаз не оторвать. Метатели ножей Ферко и Гудко поили лошадей. Четверо скоморохов – Гвидарь, Синяк, Дерищан по кличке Дрищ Ян и тоненькая златокудрая Гасава – сновали туда-сюда, тоже занятые чем-то донельзя важным, но чёрт их разбери – чем. Остальные балаганные артисты рассовывали по кожаным мешкам недоеденную снедь, украдкой отправляя какой-нибудь лакомый кусок себе в рот.
Силач Достослав, что жонглировал пудовыми гирями и рвал аршинные цепи движением плеча, отдыхал в теньке, положив руки под голову. С видом крайней задумчивости он жевал травинку, и, наверное, поэтому его никто не отваживался побеспокоить.
Все эти люди были потомственными артистами и не ведали иной жизни, кроме кочевой. Своего очага они не знали. Вернее, их очагом всегда был лесной костёр, а родной крышей – плотная накидка фургона.
Лугин собирался вместе со всеми. Старому учителю дали простое задание – скручивать в одну вязанку дичь, что метатели ножей настреляли вчера вечером. Тут были тетерева, глухари, зайцы и даже ворона. Рядом со старым философом смолил, а потом закатывал в бочки с солью трёх кабанов здоровенный и широкоплечий дурачок Хали-Гали. Его держали при балагане для самой трудной и черной работы.
Лугину Заозёрному часто приходилось работать руками в передвижном балагане господина Иноша. Работа сплошь была долгая и нудная, в результате чего старый философ начал опасаться отупения. Поэтому, чтобы окончательно не скатиться в пучину темноты, он старался загрузить себя ещё и умственной работой. Лугин вспоминал наизусть стихи великого северного поэта Мореля Геннора, в уме проводил всякие вычисления и геометрические построения, доказывал теоремы, вспоминал аксиомы или – вот как сейчас – припоминал поимённо каждого члена труппы. Это помогало держать память в тонусе.
Но больше всего Лугин думал о том, где же они с Азарем всё-таки просчитались и почему нетопырь поступил так, как он поступил. Ведь в последнее время философ был всегда рядом с Фаулом, они вместе путешествовали, вместе ели и спали. В какой момент прозвенел тревожный звоночек, который Лугин должен был распознать, но так и не смог?
С трёх сторон лагерь обступали могучие дубы, лиственницы и яворы. Они тихо покачивались и шумели кронами от ветра. С четвёртой стороны чуть поодаль виднелась широкая наезженная дорога. По ней лицедеи покинули Тигарьск, где после кровавого дождя и нашествия саранчи творились такие дела, что маленький передвижной балаган даже к городскому мосту не подпустили. Пришлось поворачивать оглобли и ехать дальше. А ближайшим большим городом был как раз Родов.
По пути артисты давали представления в маленьких городишках, которых даже не было на картах, и ещё меньших слободках и весюшках, где люди были настолько бедны, что рассчитывались едой. Что, впрочем, было не так плохо в большом путешествии. Выступали там и здесь, но нигде не задерживались дольше недели. Для большинства представлений даже толком не разбирали реквизит и не разбивали шапито.
Свистнула плеть.
– Эй, пошевеливайтесь, сучье племя! Я собираюсь выехать отсюда ещё до полудня!
Это показался у фургонов сам господин Инош. Он стоял, держась одной рукой за козлы, а в другой сжимал плетёный хлыст. Судя по красной морде, вчера он снова упился вдрызг.
– А если не управимся до полудня, – продолжал он, – вы все у меня как миленькие побежите рядом с фургоном. Прямо под солнцем! И не дай вам бог отстать!
Инош огрел по спине скомороха Дрища Яна, следом метателя ножей Ферко и снова забрался на воз.
Лугин исподлобья наблюдал за реакцией артистов. Те сначала сбежались к пострадавшим товарищам и помогли им встать, а потом и впрямь стали проворнее собираться. Скоро всё было слажено. Балаган господина Иноша двинул в путь.
* * *
Лугин сидел в тесном фургончике, в котором жили и метатели ножей, и скоморохи. Всюду были разбросаны цветастые тряпки, колпаки с бубенцами, жалейки, свирели, трещотки. На первый взгляд впечатление было такое, что шуты захватили тут всё пространство, а остальные пляшут под их дудку.
Лугин знал, что это не так.
Перед философом лежал на животе Дерищан и слегка постанывал. Старик делал ему примочки и краем глаза следил за метателями ножей и силачом, который заглянул на огонёк. Вся компания шумно резалась в кости.
– Эй, Гаса! – позвал громила. – На твою прелестную задницу играем! Кто победит, того она сегодня согреет!
Мужики разразились дружным хохотом.
Гасава вздрогнула, как от удара, и сильнее закуталась в лоскутное покрывало так, что остались одни глаза. Девчонка зажмурилась, точно не хотела никого видеть.
– Разговоры у вас какие-то не мужские, – хмыкнул Лугин, будто между делом.
Перед ним тотчас вырос здоровяк Достослав и загрёб кулаком рукав жёсткой рубахи, что была на философе.
– Ты, старикашка, помалкивай. У вас, говорят, с возрастом кости всё более хрупкие, не ровён час сломаются. Береги себя, понял? А в наши дела не лезь, козёл старый.
Метатели с готовностью заржали. Силач вернулся к ним и принялся трясти берестяной стакан. Потом высыпал из него кости и о чём-то сильно задумался.
– Да ладно! – выпалил Ферко. Он уже и забыл, что с утра по нему прошлись хлыстом. – Я видел, ты случайно выронил. Перекинь ещё.
Все согласно закивали. Достослав удовлетворённо засопел и принялся трясти стакан по второму разу.
– Спасибо вам, – скоморошка подобралась ближе к Лугину. Говорила она очень тихо, как весенняя листва на ветру. – Но не надо. Они всё равно своё возьмут, так только хуже будет. И вам… и мне.
– Но разве можно так жить? – изумился старый философ. Он тоже перешёл на шёпот. – Разве это жизнь?
Гасава покрутила головой.
Старик вздохнул и привалился спиной к бортику. Его тошнило, и Лугин не смог бы сказать с уверенностью, от чего больше – от качки или от этих мужиков, которые играют в кости на беззащитную девчонку.
Рядом завозился Дрищ Ян. Он встал на четвереньки и постоял так некоторое время, собираясь с духом, чтобы натянуть на исполосованную спину жёсткую холщовую рубаху. Надел. По гримасе было ясно, что скомороху очень больно. Кивком он поблагодарил философа и выскользнул из фургона на козлы.
Повозкой правил другой скоморох – Синяк. Прозвище ему дали за то, что пил не просыхая. Вот и сейчас он одной рукой держал вожжи, а другой – мутный бутыль, к которому постоянно прикладывался. Когда Дерищан сел рядом с ним, Синяк молча протянул бутыль ему. Дрищ Ян с благодарностью присосался к горлышку.
Потом полог закрылся, и Лугин больше ничего не видел.
Дорога, по которой они ехали, была вполне себе сносной, но, несмотря на это, повозку всё равно сильно шатало. Было душно, но если откинуть полог, то налетят комары и мошкара.
– Ты могла бы сбежать, – тихо, почти не размыкая губ, произнёс Лугин. – Я знаю одно место, где тебе будут рады. Главное правило этого места – свобода. Там никто не посмеет принудить тебя к чему-нибудь.
Скоморошка молчала.
– Если захочешь, я могу отвести тебя туда. Я знаю дорогу. Мы уйдём, как только сможем.
Девочка всхлипнула.
Раздался победный рык. Судя по всему – какая неожиданность! – выиграл силач Достослав.
– Выметайтесь все! Мне тут советчики ни к чему! – оскалился Достослав, пожирая взглядом маленькую, завёрнутую в одеяло фигурку.
Скоморох и метатели ножей покорно выкатились на козлы. Как они там все уместились, оставалось только гадать. Должно быть, кто-то перемахнул на соседний фургон.
– А тебе, старик, особое приглашение надо?
Лугин молча испепелял его взглядом и не двигался с места. Гасава выскользнула из одеяла и прижалась к философу.
– Всё хорошо, – прошептала она, – идите, пожалуйста. Пожалуйста!
Лугин долго не сводил со здоровяка взгляда, но потом всё же откинул полог и выбрался наружу.
– То-то же, – услышал он за спиной.
Вся компания игроков и впрямь куда-то запропастилась. Повозкой правили два пьяных скомороха.
Всего вдоль пыльного истоптанного тракта вытянулось восемь таких фургонов. В каждый была запряжена пара лошадей. Первым правил зазывала Лежан, который назубок знал все дороги неревской равнины от Острога до Арапейского нагорья. Это был поджарый шустрый старик, который смотрел на тебя так, будто видел насквозь. В последнем фургоне ехал сам господин Инош.
Что и говорить, его повозка выгодно отличалась от остальных размерами и убранством. Снаружи ничего особенного, конечно, она собой не представляла, зато внутри была настоящая кровать, на которой с лёгкостью умещались четверо (именно четверо, поскольку сёстры-гимнастки зачастую ночевали в его фургоне), столик, изящные и дорогие столовые приборы, сундуки с гардеробом и прочее. Там же, наверное, скрывались и сундуки с заработанным добром. И всё это при том, что остальные члены труппы спали в возах прямо на полу или на вещевых мешках. Кто-то сооружал себе лежанку, но всё равно она не слишком отличалась от того, как если бы хозяин выспался прямо на днище телеги.
Поезд двигался не спеша, чтобы одни не ушли вперёд, а другие не отстали.
По левую руку всё дальше и дальше отступал густой смешанный лес. За зелёными громадами еле-еле проглядывались снежные шапки Арапейских гор. Справа раскинулось бескрайнее ровное поле.
Стояла глубокая ночь. На ясном небе ярко светила полная луна и густая россыпь звёзд. Правда, особого света всё это великолепие не давало. По крайней мере, глаза Лугина ничего толком разглядеть не могли. Даже при том, что к каждому фургону было прилажено два зажжённых факела, которые тотчас же менялись по мере прогорания.
Из фургона послышались тихие стоны. Синяк подмигнул философу и похабно улыбнулся. Дрищ Ян присосался к бутылке и долго пил. Лугин заскрежетал зубами.
– Ладно тебе, – ткнул его плечом скоморох-алкоголик, – дело молодое.
Лугин уставился на него в немом изумлении. Наверное, Синяк что-то понял в своей хмельной голове, поскольку мигом стал серьёзным, отвернулся и щёлкнул вожжами, чтоб кобылы шли порезвей.
Дерищан отчаянно пил.
Из фургона, что ехал перед ними, высунулась смазливая мордашка гимнастки Веселины. Она тотчас увидела старого философа и замахала ему руками.
– Эй, господин Пазей, – именно так Лугин всегда назывался новым знакомцам, прежде чем решить, стоит им говорить своё истинное имя или нет. Всякий раз приходилось напоминать себе, что в нескольких государствах его заочно приговорили к колесованию за некоторые слишком резкие высказывания в адрес святой церкви. Вернее, так: Святой Церкви. В частности, благодаря одному подобному заявлению он и познакомился с Азарем. Фраза была примерно такой: «Человек создал бога по образу своему и подобию».
А Веселина между тем продолжала махать ему рукой.
– Господин Пазей, там ваш друг очнулся!
– Вот Пазей-ротозей! – всполошился Лугин. – Синяк, дружочек, не мог бы ты…
– Ща сделаем, батя! – воскликнул скоморох, который если и был моложе философа, то весьма ненамного.
Скоморох вновь щёлкнул вожжами и взял чуть левее. Он выровнял свой воз с передним фургоном и повёл почти борт в борт.
– Звиняй, батя, ближе не могу.
– Ох, занесла ж меня нелёгкая на старости лет, – ворчал философ, перекидывая ногу через борт. – Нормальные люди отвары попивают у очага в кругу семьи, а мне всё неймётся… Воистину, дурная голова ногам покоя не даёт. И нет бы мне, старому, жить по-человечески…
Лугин едва не сорвался прямо под колёса, но таки перелез на другой фургон, упал между бортом и натянутым пологом и какое-то время лежал, переводя дух.
Синяк тем временем натянул поводья и вернулся на прежнее место.
Отдышавшись, Лугин снова спохватился и на четвереньках забрался в фургончик. Внутри было тесно так же, как и в предыдущем. Только что всюду царил порядок. Кругом стояли изящные сундучки с реквизитом и костюмами. В середине маленький столик на четырёх гнутых ножках, на таких в Арагузе высокородным дамам завтрак в постель подавали. Сверху на железных дугах тоже висели костюмы и предметы женского туалета, вроде корсетов, палитр для грима и всяческих рюшечек-побрякушечек. Пахло чем-то приторно-сладким.
Справа, между двумя громоздкими сундуками, лежал Азарь. Всё произошедшее не украсило его. Нос всё так же был свёрнут набок и иногда при дыхании издавал свист. Русые с проседью волосы на голове торчали проплешинами там и здесь. У левого уха вообще не было верхней части. Ересиарх лежал голый по пояс, и все могли видеть его исполосованное шрамами туловище, руки с полосками от кандалов и клеймо в виде перечёркнутого крест-накрест круга под левой ключицей. Кожа была пергаментно-белой, как у покойника.
Азарь с удивлением рассматривал фургон и красавицу гимнастку с густыми чёрными волосами.
Лугин добрался к нему всё так же – на коленях и взял ученика за руку.
– Малыш, ты как? Помнишь меня?
Азарь сфокусировал зрение на старом философе и какое-то время смотрел так, словно не узнал. А потом крепко вцепился в руку учителя и выпалил:
– Луги, нам конец! Всё пропало!
Глава 2
Азарь чувствовал себя здоровым, ничего не болело, голова не кружилась, но сам ересиарх оставался таким вялым, будто нетопырь выпил у него все соки. Любой разговор, даже самый короткий, стоил ему невероятных усилий, после которых ересиарх подолгу отлёживался и молчал. Сходить до ветру он мог самостоятельно, но после этого буквально падал на свою лежанку и засыпал.
Однажды Азарь заметил, что с запястья пропал его давний шрам в виде буквы V. Тот самый, который, как верил сам ересиарх, приносил ему удачу. От этого открытия калека взвыл и уткнулся лбом в доски телеги. Вокруг него засуетились девушки, думая, что у мнимого сына Лугина что-то болит. Через какое-то время Азарь замолчал и ещё долго не проронил ни звука.
Лугин всё время очень странно на него смотрел, как будто ждал, что вот-вот Азарь расклеится окончательно, а может, и вовсе отдаст концы.
Так продолжалось день за днём, потом по крупице Азарь постепенно стал крепнуть. Даже пытался помогать труппе по мере сил. В основном, конечно, гимнасткам, которые всё это время за ним ходили, как справные знахарки. Разумеется, когда не скрашивали одиночество господина Иноша. Вместе с Азарем они штопали костюмы, плели венки и рассказывали ему много путевых баек.
Но всё равно это был уже не тот Азарь. Он как будто лишился чего-то, что делало его самим собой.
* * *
Стоял прохладный сумрачный день. Было так душно, как обычно бывает перед дождём, но тучи ещё не собрались. Наверное, разразится ближе к вечеру. Дул знойный ветер.
Они остановились на поляне, подальше от проезжего тракта. Стреноженные лошади вяло щипали траву и хвостами отбивались от слепней. Вся труппа во главе с хозяином балагана собралась вокруг костра, над которым дымил объёмистый котелок.
Сегодня кашеварил зазывала Лежан. Он мешал густую похлёбку с загадочным видом, по меньшей мере магистра мистических искусств, и временами подбрасывал каких-то пряностей.
Между артистами лениво текли разговоры. Скоморохи терзали струны гуслей и пели скабрезные частушки. Гимнастки звонко, как колокольчики, смеялись и прихлопывали в такт. Между Веселиной и Сластолиной сидел господин Инош и тоже громко хохотал. Руки его при этом бесстыдно гладили обеих девиц по коленкам и бёдрам.
Синяк дрых под телегой, закутавшись в лоскутное одеяло Гасавы.
Наконец Лежан торжественно произнёс, что можно есть, и протянул плошку с ароматным варевом господину Иношу. Странники повыхватывали деревянные ложки и накинулись на обед.
Всё это время Азарь молчал и не сводил пристального взгляда с горизонта. Там – где-то очень далеко – курился сизый дымок, а больше ничего разглядеть не получалось. Пальцами правой руки он тёр место, где ещё совсем недавно был шрам, без которого ересиарх давно уже себя не представлял. Его талисман.
Подсел Лугин и подал черепок с густой похлёбкой. Азарь кивнул, зачерпнул ложкой. И тут же забыл про неё, опустив назад.
Лугин пристально посмотрел на него. Старый философ немного помялся, будто подыскивая слова, потом заговорил:
– Слушай, малыш, то, что тебе приснился Альхазред, ещё не значит, что все мертвы и на нас несётся дикая невидаль, которая пожрёт весь Горний.
– Это не было похоже на обычный сон, Луги…
– Пазей! – зашипел на него Лугин. – Я же просил называть меня Пазеем!
– Пазей, Пазей, – примирительно произнёс Азарь. – А я хоть кто?
– Ты? Малыш. И хватит с тебя.
Азарь усмехнулся. Оставаясь при этом мрачнее тучи.
– Понимаешь, его речь была слишком осмысленной. Слишком логичной. Я знаю, во снах часто так бывает, что тебе кажется что-то очень правильным. Но ведь, когда просыпаешься, обязательно понимаешь, что это была полная чушь! Здесь не так. Мне кажется, когда очнулся, я понял слова некроманта даже лучше, чем во сне.
– Что ж, это очень просто проверяется, – хмыкнул философ.
– Как?
– Если беляк явится тебе во сне ещё раз, попроси его потолковать и со мной тоже. И коли чуд уважит, стало быть, это действительно он и дела наши плохи. А на нет и суда нет.
Азарь задумался.
– Ну, может, – и продолжил после паузы: – Я не понимаю, почему нетопырь ничего не делает. Он ведь прекрасно знает, что «разрыв» угрожает всем. Включая его возлюбленных сородичей, для которых он собрался очистить Горний от людей. Неужели ему так крышу снесло от всемогущества?
– Нетопырь нетопырем. В конце концов, чего с него взять? Страховидла – он и есть страховидла. Я вот никак не пойму: почему бездействует создатель?
Азарь иронично посмотрел на учителя.
– Я не про бога Храмовых скал.
– А, – протянул Азарь и наконец приложился к каше. – Тот самый загадочный бог, истинный создатель Горнего?
Лугин кивнул, а потом вздрогнул и воровато огляделся.
– Я думаю, не стоит это обсуждать сейчас.
– Да, Лу… Пазей, ты прав, – Азарь нахмурился и устало потёр лоб. – Что-то я расклеился после Борича. Почему нетопырь шарахнул только по мне, а тебя пощадил? Из сентиментальных чувств?
– Может, посчитал тебя опаснее, – пожал плечами Лугин Заозёрный. – Ты как-никак его громоотвод. А я? Что я? Всего лишь выживший из ума философ. Признаться, сначала я решил, что он тебя насмерть умордовал. А ты вон – ничего, выцарапался. Ты самый живучий сукин сын, что я видел. Оглоблей не перешибёшь!
– Ну, спасибо, старая перечница!
– Как ты, малыш? Никаких изменений в себе не чувствуешь?
Азарь призадумался.
– Вроде нет.
Лугин в который раз очень странно на него посмотрел, а потом принялся с аппетитом хлебать варево.
– Эй, красавчик! – окликнул Азаря господин Инош, намекая, разумеется, на его увечья. – Ты тут спишь с нами, жрёшь, слабосильный вельми, может от тебя хоть какая-то польза быть?
– Он нам костюмы штопать помогает, – заступилась за него Веселина.
– Белошвейка, значит! – осклабился балаганщик.
Азарь уставился ему прямо в переносицу.
– Э, – окликнул ересиарха Дрищ Ян и протянул лирообразные гусли с игровым окошечком, – слабо?
Азарь одарил его мрачным взглядом, и скоморох отстал.
– Мой сын стремительно идёт на поправку, – вклинился Лугин с поклоном, – он будет помогать по мере сил. Прекрасная Веселина уже говорила, что парень помогает со штопкой. Ещё он умеет писать и превосходно читает… гм… на скольких языках?
– На семи, – сказал Азарь.
– О! – Инош воздел вверх палец. – Надо ж сирина покормить!
Азарь вздрогнул и напрягся. Инош истолковал его реакцию по-своему.
– Ты не боись, приятель! Да, люди про них многое болтают, но на самом деле сирины безобидны, можешь мне поверить. Вот давай-ка ты и будешь за ней смотреть.
– Господин Инош! Мой сын ещё не до конца оправился, он может в пути споткнуться и упасть. Нехорошо, если корм для птицы изваляется в траве. Или вовсе разольётся. Смотря чем вы там собрались её кормить. Давайте лучше я…
– Я справлюсь! – непослушными губами вымолвил Азарь.
– Вот и славно! – балаганщик хлопнул в ладоши и, чуть привстав, пихнул Лежана в плечо. – Собери там по-быстрому.
Зазывала кивнул и, отправив в рот последний кусок хлеба, скрылся в вагончике.
Лугин вцепился в руку Азаря.
– Не ходи!
Ученик пристально посмотрел на философа.
– Почему?
– Ты ещё слаб. А они, говорят, людей зачаровывают.
– Ну, ты же слышал, что сказал господин Инош, – Азарь по-прежнему не сводил с учителя глаз. И взгляд этот, казалось, видел старого философа насквозь. – Слухи о сиринах весьма преувеличены. Кстати, а почему я узнаю, что в труппе есть сирин, только сейчас?
Лугин надулся и ничего не ответил.
Тем временем вернулся зазывала с почерневшим от копоти глиняным горшком. Перелил туда часть похлёбки, накидал в узелок хлеба с луком и торжественно вручил это всё Азарю. Кажется, Лежан всё делал исключительно торжественно и с большой помпой. Профессиональное – не иначе. Потом зазывала принялся объяснять, как кормить вещую птицу, но Азарь его перебил:
– Да-да, знаю!
Ересиарх встал. В последнее время от него никто не ждал такой прыти. Чуть качнувшись в сторону, калека тем не менее устоял. Он практически вырвал у зазывалы из рук снедь и пошёл к фургону.
– Стой, болезный! – со смехом окликнул его Лежан. – Туда! – зазывала указал в противоположную сторону, и Азарь развернулся на пятках. – Во как проняло бедолагу! – довольно оскалился Лежан.
Лугин сжал кулаки. Старый философ очень внимательно следил за тем, как Азарь подходит к фургону с вещей птицей. Как ученик всё вернее замедляет шаги, точно ему приходится продираться сквозь невидимые путы.
Фургон был самый маленький из всего поезда. Вместо обычной накидки, натянутой на железные дуги, на телегу было поставлено что-то коническое, отдалённо напоминающее шатёр.
Руки стали ватными, ног Азарь уже давно не чуял. С каждым шагом он всё сильнее сжимал узелок и горшок, чтоб ненароком не обронить. Он шёл, а фургончик с сирином, казалось, становился всё дальше. А потом он вдруг сам собой оказался прямо перед носом.
Азарь отогнул полог шатра. Сначала поставил на телегу еду, потом влез сам. Внутри было ещё более душно, чем на улице. Царил мягкий полумрак. В середине в кованом прорезном стакане теплился масляный фонарь. Пол телеги был выстлан старыми, поеденными молью коврами и забросан подушками. Всюду валялись перья.
Азарь подобрал еду и успел сделать шаг, прежде чем увидеть её.
Сирин подняла изумрудные глаза и часто задышала. При этом её пушистые ресницы затрепетали, как это обычно бывает, когда пытаешься сдержать слёзы.
– Молиба? – сказал Азарь и не узнал своего голоса.
– Добронрав!
Она разрыдалась. Он всё-таки выронил горшок с узелком.
Добронрав
– Добронрав!
Он вздрогнул, но не смог сказать ни слова.
– Добронрав!
Во рту всё пересохло. Ладони стали влажными. Он вдруг почувствовал, что вот-вот упадёт в обморок.
– Добронрав, чёрт бы тебя подрал!
Наконец он нашёл в себе силы и посмотрел на господина учителя.
– Ты что, спать тут вздумал? – дьяк, которого отец нанял, чтобы обучить сына грамоте, стоял весь красный от злости и гневно сжимал гусиное перо.
Мальчишка втянул голову в худые острые плечи.
– Епифан Радомилович, простите меня! Я вчера умаялся на ратоборстве, всю ночь ноги судорогой тянуло, не спал вовсе. Простите, Епифан Радомилович, я не нарочно!
Дьяк побледнел.
– Судороги – это сиречь от крови застоявшейся! – он воздел палец вверх. Добронрав похолодел – он уже понял, куда клонит наставник. – Во время упражнений мышцы забиваются кровью, отчего неправильный ток её. Отсюда и судороги. Но есть одно вельми могучее средство от забившейся крови. Пожалуйте, милостивый государь, на правку.
Дьяк любезно указал на лавку вдоль стены.
Добронрав сглотнул. На лбу выступил пот. Мальчишка медленно встал и на негнущихся ногах дошёл до скамьи. Развязал пояс, потом завязки на портах и с голой задницей растянулся во весь рост. Зажмурился.
Дьяк подошёл к бочке, где в солевом растворе вымачивались тонкие гибкие пруты. Вынув, он стряхнул излишнюю влагу и подошёл к мальчишке. Тот закусил кулак.
– Десять ударов для начала. Считай. Вслух.
Розги свистнули.
– Раз!
Свист.
– Два! Три!
На шестой раз мальчишка выгнулся в спине и упал. Лёжа на полу, он заскулил и свернулся клубком.
– Не считается. Ты не сказал. Лезь назад, и продолжим.
Глубоко дыша, Добронрав собрал последнюю волю в кулак и влез на лавку.
– Шесть! Семь! Восемь!
Дьяк бил размашисто, с оттягом. После каждого удара мальчишка извивался ужом, но из последних сил держался, чтобы не упасть и чётко выговаривать слова.
– Девять! А-а-а! Десять!
Дьяк бросил розги обратно в воду. Утёр рукавом трудовую испарину. И вернувшись за стол, сказал как ни в чём не бывало:
– Продолжим. Поторопись, пожалуйста, у меня ещё дел вдосталь. Не сидеть же мне весь день с таким неучем, как ты.
Добронрав натянул портки и, не завязывая, дотащился до своего стола. Сел. Перед ним лежало две стопки: одна с берестой, другая с пергаментом. Рядом стояла чернильница, из которой торчало четыре пера. На концах они были заточены по-разному, чтобы рука привыкала к разным способам письма. Сегодня они повторяли саньтарский алфавит.
– Итак, – сложив руки на столе перед собой, чинно заговорил дьяк, – империя Саньтар в те годы достигла своего наивысшего расцвета и занимала весь Мырьский континент. Она была столь велика, что имела аж две столицы. Представляешь! – Епифан Радомилович постепенно входил в раж. Он всё активнее жестикулировал. На щеках вновь проступил румянец, только теперь от удовольствия. – Северную и южную. Южная столица находилась там, где теперь Мыс Теи и Анея. Город назывался Поконь. И ничего общего с конями тут нет. Принято считать, что город назывался так благодаря тому, что в южной столице находился самый большой на континенте храм жрецов-молчальников. Они хранили своё молчание в честь великого божества саньтарцев – кое, безусловно, являлось ложным божеством – по имени Эзеот. Эзеот почитался по всей империи. Саньтарцы считали его старшим сыном верховного божества…
Добронрав слушал учителя через слово. У мальчишки ужасно болела задница, и ощущение было такое, будто он сидит верхом на раскалённой сковородке прямо в дедеровой кузнице. По внутренней стороне бёдер что-то текло – не то пот, не то кровь. Не то он обмочился.
Скорее всего, всё вместе.
– …Арралун. Это был великий храм солнца. Паломники и подношения стекались туда со всего материка. Особенно на урродогерей, или как-то так… Э, Добронрав, ты меня слушаешь?
Мальчишка старательно закивал.
– Хорошо, – удовлетворённо закрыл глаза дьяк и снова понёс свою чушь про погибшую империю, на месте которой теперь стояли неревские земли, чудские, псеглавские, да какие только не стояли. В империи Саньтар одна южная столица была по размерам примерно как княжество Лихоборское.
Добронрав шмыгал носом и рукавом стирал слёзы, которые так и лились градом. Он ничего не мог с собой поделать. Мальчишке хотелось реветь в голос от обиды и несправедливости. Он ведь не врал учителю – действительно не спал всю ночь. Наставник Ратибор Ослябьевич так загонял под вечер, что ноги не гнулись.
А ещё Добронраву хотелось выть от того, что он ни с какого боку не понимал, для чего ему учить всю эту белиберду про давно почившую империю. Зачем тревожить прах мертвецов? И зачем вообще знать про них, если самой Саньтар уже не было так давно, что и названий городов никто не помнил, кроме столицы?
С грехом пополам Добронрав дослушал наставника и, когда урок закончился, поклонился по чину и вышел.
На лавке, где он сидел, осталось кровавое пятно.
* * *
Добронрав шёл через широкий двор, держа под мышкой связку деревянных мечей разной длины. Всюду была суета. У будки брехала собака. Челядинки хлопотали по своим делам. Время от времени на пути попадались княжеские дружинники. Они кивали Добронраву на ходу и спешили дальше. Богатый двор замыкался высоким резным забором, где в достатке была символика Храмовых скал, лики святых и даже четверостишья из саптиентии.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?