Читать книгу "Коробка феникса"

– Ольга!

Я побежал за ней. Она опережала меня на два лестничных пролёта. Моё сознание опять поплыло. Я вновь бежал по горячим ступеням башни.

– Прошу остановись!

Я услышал, как хлопнула входная дверь и ускорился. Выбежав в пургу, я споткнулся о бордюр и вновь упал. Из меня вырвалась фраза, которую я через столетия посылал другой женщине, фраза, которую я постоянно повторял и буквы в словах этих стерлись, лишись смысла, но сейчас же вспыхнули и осветили моё сознание ярким лучом надежды:

– Я люблю тебя!

Мой крик привел меня в сознание и поднявшись побежал за Ольгой. Она бежала прямо к дороге. Краем глаза я увидел приближающиеся огни. «Грузовик!»

– Стой! Остановись!

Она не слышала меня. Я из последних сил, превозмогая боль ускорился и схватил Ольгу за руку. Она ударила меня. Огни приближались. Оставалось пара метров и она умрёт. «Опять!». Я сильно толкнул её и она вылетела с дороги. Перед тем как исчезнуть я увидел её испуганное лицо. «Опять!». А дальше снова тьма, снова путешествие через долины смерти, через все круги, через мрак, чтобы вновь очутиться в этом мире. И нет мне покоя, нет жизни, но и нет смерти. Я призрак в мире живых и в мире мертвых.»

Я закрыл книгу.

– Надо выпить.

Я выпил уже два бокала вина и налил третий. После последней истории у меня из головы вылетело то, что произошло вчера. Я сел напротив окна и стал смотрел на падающий снег. Уже стемнело. Мне захотелось покурить. Странно, что я не вспомнил о сигаретах раньше. Терпкий дым пришёлся как раз кстати. Я просидел в темноте, выкуривая сигарету за сигаретой, почти час, а после пошёл спать.

Пятый день

Пробираясь через мороз, через свистящую метель, она хотела только одного – чтобы я не раскрыл её, чтобы я и вовсе забыл все, что случилось со дня моего приезда. Она была намерена кинуться мне в ноги, умолять, просить пощады, но, подходя к моему дому, она заметила в моем окне металлический отблеск, и страсть к жизни в ней забила ключом, а отчаяние помутило её рассудок.

На часах, наверное, было семь утра. Я открыл глаза минут пять назад и всё еще лежал в постели, не понимая какого черта я так рано проснулся. Я попытался заснуть, но Морфей1414
  Морфей – бог сновидений в греческой мифологии.


[Закрыть], с обиженной рожей старательно не пускал меня в своё царство. «Да твою мать!».

Внизу разбилось окно. Я резко поднялся в кровати и старое дерево громко вскрикнуло. Там, внизу, услышав это, засуетились. Осколки дождевой дробью посыпались на пол. Я попробовал встать с кровати, но она опять заскрипела. Тогда я осторожно сполз с кровати и на корточках пробрался к двери, открыл её и стал медленно спускаться по лестнице. Я подошёл к двери на кухню.

– Вика!

Она пару мгновений постояла в ступоре, держа металлическую коробку в руках, а затем бросилась обратно в разбитое окно. Я побежал наверх, быстро надел штаны, сбежал вниз. Вика захлопнула калитку. Я кинулся за ней вдогонку, забыв надеть ботинки. Мои босые ноги не сразу почувствовали снега. Я выбежал с участка, Вика неслась к повороту. Я, что есть мочи побежал за ней. Босые ноги постоянно скользили на льду. Вика была уже на повороте, мое дыхание сбилось, я как дурак дышал через рот и теперь в правом боку сильно кололо,. Я поскользнулся и упал на спину, а через секунду услышал как упала Вика. Я приподнялся. Она поскользнулась на повороте и свалилась в канаву. От холода заныли ступни, голова раскалывалась. Я встал и подошел к повороту. Вика уже давно вылезла из канавы и куда-то исчезла. Коробка поблескивала в снегу – видимо от страха она про неё забыла.

Дома я вымел осколки и по быстрому вставил в оконную раму кусок фанеры. Я знал, что она пришла за книгой, и знал, что она вернётся за ней ещё раз. И я отдам ей её, но сначала прочту до конца.

До конца мне, кстати, оставалось немного. «А что, – мучила меня мысль – если она опять придёт сегодня?». Поэтому я придвинул кресло к окну, взял книгу и начал читать:

«Звук ее шагов тихим эхом отражался от стен помещения:

– Нравится?

– Неплохо.

– Сама сделала.

Она поправила на плечах громадное бежевое с цветочным узором платье. Узор кстати совпадал с узором на потолке.

– Только вот размер не учла.

– Да и так красиво.

Она улыбнулась. В ее улыбке была толика безумия, но не отталкивающего безумия, а по-детски милого. Глупое сравнение.

– Кстати!

Она подняла длиннющий подол своего платья, оголив босые ноги и побежала, крича на ходу.

– Постой там, я сейчас кое-что принесу.

– Хорошо, стою!

Я огляделся: вперед триста-четыреста метров, вправо пятьсот-шестьсот, наверх километра два-три.

– Вот!

Она бежала, держа в рука небольшой граммофон. Его рупор резко блестел золотом. Я подбежал к ней, чтобы помочь.

Мы сидели на небольшой вышке в центре помещения и звук, отражаясь со всех сторон создавал идеальную иллюзию живого концерта.

– Тут хорошо, правда?

– Правда.

Она взяла меня за руку и ее большие глаза впились бесконечностью в мои. Мне стало не по себе. Она, видимо, почувствовав это, отвела взгляд и вздохнула.

– Нда.

Повисло неловкое молчание.

– Ты же знаешь, что я люблю…

– Другого человека… Да, знаю, твое сердце занято другой.

Она легла и ее волосы разлились льдом по ржавому полу старой вышки. Глядя на нее, я никак не мог понять: как так вышло, что мы еще не вместе? Как так вышло, что я люблю кого-то, кроме нее? И почему я ее не поцеловал до сих пор? Я же хочу быть с ней. Она, заметив, что я пришел в себя, спросила:

– О чем задумался?

Я ответил не сразу:

– Платье у тебя красивое.

– Спасибо.

Она торжественно подняла ноги и потрясла цветочным подолом.

– Я оторвала материю с потолка.

– Я уже понял.

– Ну давай же, танцуй! – Она, поправляя бесконечно спадающее платье, пыталась перекричать музыку.

– Нет, спасибо.

Я улыбнулся.

– Я не умею танцевать.

– Что?

– Я говорю…

– Я не слышу.

Она сняла иглу с пластинки и спросила ласковым полушепотом:

– Что?

– Не умею танцевать так, как ты. Боюсь опозориться перед мастером.

– Спасибо! – Она сделала неуклюжий реверанс. – Но лесть не заговорит мне зубы.

Она сняла пластинку и размахнувшись, швырнула ее вперед. Та пролетела секунд десять, а затем разбилась о каменный пол. Довольная собой, она взяла в охапку подол и направилась ко мне.

– Помоги мне выбрать другую пластинку.

Я держал ее за талию. Она держала свой подол, и мы кружились в медленном танце под какую-то блюзовую композицию. Она прижалась ко мне и прошептала:

– Ты понимаешь, о чем поет эта женщина?

– Нет, а ты?

– Тоже нет.

Она хихикнула.

Мы опять сидели на башне. Только уже без музыки.

– Я так скучаю, когда ты исчезаешь.

– Я тоже по тебе скучаю.

Я обнял ее и почувствовал, как ее сердце заколотилось быстрее и дыхание стало тяжелым.

– Не уходи от меня.

– Не уйду.

– Ты всегда так говоришь. Придумываешь разные причины, почему мы не можем быть вместе. То ты не знал, что чувствуешь, то ты не хотел отношений и отвергал их как институт. То вдруг у тебя появляется другая возлюбленная. А причина одна, – ее голос сорвался и ушёл в шёпот– ты меня не любишь. Потому что я уродливая и глупая.

Она закрыла лицо подолом и заплакала.

– Нет-нет-нет, что ты, ты очень красивая. Ты самая прекрасная девушка, которую я встречал.

Я поцеловал ее в голову. Она вытерла подолом лицо.

– А про умную ты ничего не сказал, значит я красивая, но дура. Это еще хуже.

Слезы сильнее полились из ее глаз.

– Ты самая умная из всех, кто тут присутствует.

Она перестала плакать и засмеялась.

– Мы же тут только вдвоем, глупый.

Успокоившись, она подняла подол и встала.

– И все равно, значит ты просто не любишь меня.

Я встал и посмотрел ей в лицо.

– Я просто боюсь полюбить тебя.

– Почему? Потому что постоянно исчезаешь?

– Да. Я боюсь и вовсе потерять тебя.

Я подошел к ней и обнял ее за плечи. Она отвернулась.

– Ты очень красивая.

Я наклонился к ее шее. Она встрепенулась и подняла голову:

– Тихо. Слышишь?

Я оторвался от нее. Что-то размеренно, с ритмом, скрипело. Она наклонила голову набок. Тик-так, тик-так, тик-так.

– Черт, так каждый раз…

– Когда ты исчезаешь. – Сострахом закончила она.

– Но ты ведь обещал, что останешься! Что ты не уйдешь!

Она заплакала и тут же спрятала лицо в розах подола.

– Анюта! – Откуда я знаю ее имя, ведь она не говорила его? -Анюта, посмотри на меня.

Я стал медленно исчезать.

– Анюта!

Она подняла на меня красные зареванные глаза, на лице была гримаса боли от предательства. Я попытался её обнять, но она, оттолкнув меня, бросилась вниз по лестнице. Я бросился за ней, но споткнувшись упал. Я полетел прямо вниз, на цементный пол. Сильный удар и Анютин крик.

Я очнулся в своей палате. Рядом, повторяя одно и то же слово, качался еще один пациент. Он как будто заклинал себя:

– Анюта, Анюта, Анюта… – Кажется, это его жена, которая погибла при пожаре.

Я сел в постели. В коридоре прошел человек, с белоснежными волосами и белоснежным лицом в докторском халате. Я удивился – не видел его раньше тут. «Всё моя невнимательность». Я потер глаза. Я вновь вспомнил сон. Ответ, на вопрос, почему я не могу быть с ней один – её не существует в реальности. И, наверное, такой какой я её представлял никогда и не существовало.»

За окном пролетела ворона. «Так стоп. Опять этот альбинос. И опять Анюта. Это же из самой первой истории». Я пролистал в самое начало и нашёл нужную строчку: «…Я хочу, присоединиться к ним, к ней, к моей Анюте…". «Это история из историй, повествующая о нем?»

Я налил себе вина и сел читать следующую историю:

«…А я уже стою на подступах к чему-то,

Что достаётся всем, но разною ценою…1515
  Стихотворение Анны Ахматовой «Смерть»


[Закрыть]

Седьмого августа, две тысячи пятнадцатого года, в четыре часа утра облака столпились над домом, предвещая скорую грозу. Лифт со скрипом распахнулся. Я зашел внутрь. В лифте стоял высокий молодой мужчина, альбинос, на нём было короткое пальто, а на ногах были матовые мужские туфли.

– Вам на какой? – Бархатным голосом спросил незнакомец.

Я молча подошел и нажал на кнопку шестнадцатого этажа. Двери закрылись, лифт двинулся.

– Чего не спите? – Вновь поинтересовался бархатный голос.

– Дел полно.

– Ясно! А я вот решил покататься на лифте. – Лифт распахнулся. – Шестнадцатый этаж! Может всё-таки покатаетесь со мной?

Я вышел. Лифт начал закрываться.

– Ну, до скорой встречи!

Анну Николаевну разбудил звонок телефона – звонили с работы. Она открыла глаза и, уставши матернувшись, слезла с постели и собравшись, выехала.

В четыре часа и сорок пять минут утра её машина остановилась у высокого, серого от солнца, дома. Она вышла и поспешила в подъезд. Единственный поезд в этом доме. Оба лифта были на самом верху, поэтому Анна, не теряя ни секунды, побежала по лестнице. На верху, узнав все подробности дела, по которому её вызвали, она уверенно зашла на крышу и увидела парня, который сидел на самом краю, наблюдая пропасть начинающегося дня.

Тридцать три шага. Я услышал её и необорачиваясь попросил её сесть. Она села. Села с великим удовольствием – она боялась высоты.

– Ты знаешь кто я?

– Психолог.

– Ты знаешь зачем я пришла?

– Конечно, но, к сожалению, вы мне не поможете.

– Я постараюсь.

– Успехов.

Последовала минутная тишина.

– Что тебя тревожит?

– Ну… кроме идеи ненависти, которая переросла в национальную идею, кроме лицемерия и лжи, кроме надуманной свободы действий и выбора, кроме всего говна, что слилось воедино в этом мире, меня тревожит еще то, что это дерьмо просочилось в меня и пустила корни мне в мозг…

Через час Анна вышла из единственного подъезда, с едиственным чувством – чувством выполненного долга. Она спасла еще одного человека. Её тяготила приятная усталость. Она села в машину и поехала.

Анна повернула ключ зажигания. Ударила невидимая молния, беззвучный гром окатил психолога. Анну переклинило. Она выбежала из машины. Она опять вбежала в лифт. Двери медленно закрылись, слишком медленно. Она выбежала на крышу.

– Стой!

Поздно. Я уже летел вниз.

Анна, еле-еле уснув в три утра, видела во сне сегодняшний день.

– Что тебя тревожит?

– Ну… кроме идеи ненависти, которая переросла в национальную идею, кроме лицемерия и лжи, кроме надуманной свободы действий и выбора, кроме всего говна, что слилось воедино в этом мире, меня тревожит еще то, что это дерьмо просочилось в меня и пустила корни мне в мозг. И теперь меня тошнит от себя. Я – последняя мразь! Я ужасен. Смотрю в зеркало и вижу другого человека! Это – не Я! Это – какой-то маленький ребёнок, который ведёт себя как мудак и гордится этим. Чёрт! Я постоянно играю, постоянно лгу. Я теряюсь в своей игре. Я актер. Я лицедей. Хочется себе врезать… Больше всего меня бесит то, что некоторым людям нравлюсь. Я распоследняя тварь, которая лжет себе и окружающим. Я пустышка. Как ёлочная игрушка. Я – человек-бабочка. Я Холли Голайтли1616
  Главная героиня книги и фильма «Завтрак у Тиффани». Наивная и эксцентричная экстравертка.


[Закрыть]. Я никто. У меня нет чувств. Их нет. Вообще нет. Никаких. Я имитирую все эмоции. Почему все воспринимают меня книгой полной духовности и смысла. Ведь это не я! Я – Иллюзия. Хочется сесть и плакать. Рыдать! Но ведь это не по мужски! Мужчина должен все переносить, даже не пикнув. Я.. Я.. твою мать…

Я попытался справиться со слезами.

– Всё хорошо.

Я всхлипнул.

– Петула Кларк была не права, поя, что тебе стоит лишь пойти в центр города, послушать музыку проезжающих машин и все беды пройдут1717
  Петула Кларк – британская певица, актриса и композитор. В этом отрывке используется отсылка к её песне «Downtown»


[Закрыть]. Она наивная дура.

Я замолчал наблюдая течение мыслей в голове.

– Вот как вас зовут?

Она встрепенулась.

– Анна Николаевна.

– И что вы можете о себе сказать, Анна Николаевна? Вы знаете кто вы есть?

– Ну… Я психолог и…

– Нет! Я спрашиваю не про вашу профессию, даже не про вашу религию и не про ваши принципы. Я спрашиваю вас о другом – вы человек?

Я затылком почувствовал её непонимание моего вопроса, поэтому я решил немного отойти от темы.

– Вот, почему я всех прощаю? Почему я целую руки, после первого «прости»? Почему я такое ничтожество? И почему меня ненавидят и поливают грязью люди, которым я ничего не сделал? Которые ничего обо мне не знают. Как они смеют вытирать ноги о мою доброту? Почему у меня не было любви до дрожи? Почему не было великой радости? Почему?! Что я им сделал? И знаете Анна, по отношению к ним я ничего не испытываю. Даже злобы. Но я дико ненавижу себя! Ненавижу себя за то, что даю себе слабину, что жалею себя, делаю себе поблажки, за то, что я такой слабак. И я ненавижу себя за то что не смотря на то что я хотел спрыгнуть, я не прыгну – высоты боюсь. Мне надо было просто выговориться.

Я беседовал с ней еще сорок пять минут. Наконец она закончила:

– Ты должен показать, какой ты. И не бойся, что тебя осудят. Ты что, живешь одобрением других людей?

– А ответ был так близок… – Во мне опять включилось актерство. – Мне легче. Простите что из-за меня вы вскочили в такую рань. Я посижу еще чуток и все пройдет. Спасибо за старания.

Я повернулся к ней и улыбнулся. К её сожалению, она не заметила ни фальшивости этой улыбки, ни моего отстраненного взгляда, ни моей глупой лжи. Я…» На этом история заканчивалась. Я сидел в недоумении, поглаживая пальцем оставшийся кусочек вырванной страницы. «Что там было дальше?»

За окном включился фонарь. «Бессмысленный и тусклый свет». Я включил лампу, взял одеяло и сел обратно в кресло. Я был уверен, что этот загадочный персонаж – альбинос – появится и в следующих историях.

Я с тревогой ожидал услышать стук или робкие воровские шаги Вики. Она точно должна сегодня прийти, а если не сегодня, то завтра. Она заберет эту книгу. Я укутался в одеяло и прочитал следующую историю. Это был всего лишь маленький этюд, но он мне понравился:

«Вечереет. Становится холодно. Солнце, уходя за горизонт, выплескивает голубовато-зеленые краски, сильно разведенные водой. Красиво.

Щемит в душе да глаза покрываются соленой росой. Я зову тебя, но ты не услышишь. Он не позволит меня услышать. Да и ты не захочешь.

Включили фонари. Я открываю окно. Кричу, но звук не вылетает из моего горла, я не хочу, чтобы ты меня слышала, тебе с ним будет лучше.

Становится очень холодно. Я кутаюсь в одеяле, а ты в его объятьях.

Я тебя вижу. Он согревает тебя поцелуем, и плевать ты хотела, что тебе теплее от этого только внутри.

Дым выходит из легких– это моя любовь, не сигареты.

Вечереет. Целая ночь впереди, на мои рассуждения и его дыхание…

Совсем стемнело. Я закрываю глаза и вижу тебя. Ты закрываешь глаза и читаешь на веках послания любви на всех языках мира.

Начинает светать. Глаза красные от слез, слез радости, которые ты проливала всю ночь.

Кофе будит мой рассудок, но я еще не ложился спать, ведь я думал. Думал о тебе. Думал все это время. А ты, счастливая, не вспоминала обо мне всю ночь.

Светает. Солнце расплескивает розово-золотой кисель по небу.

Светает. Ты спишь, прижавшись к нему, а он тебя, по любовному называя дурочкой, целует в лоб.

Светает. Я сижу у себя на кухне, допивая кофе.

Снаружи день только начинается, но у меня он уже кончается.

Светает, но у меня вечереет. Только вечереет.»

Я без промедления перешёл к следующей записи, которая, как я понял, оказалась объяснением только что мною прочитанного этюда:

«Это же надо – взять и напиться с утра! Хотя, что еще делать? Родители уехали, экзамены сдал – самое время пить шампанское.» Рукой я прорезал жёлтый занавес тёплого солнечного света и стал рыскать по широкому подоконнику.

– Так, а это что?

Моя рука упёрлась в пушистый кошачий живот. Кошка перевернулась на бок и замурчала. Свет пробился через облако и упал мне на лицо.

– Ну, нет! Фу.

Я убрал руку от кошачьего пуза и нащупал солнцезащитные очки, надел их и сел в кровати.

– Где это шампанское?

Я посмотрел на кошку и потянул её к себе. Она упиралась, но я поцеловал её и она успокоилась.

– Ты такая толстая. Будь ты человеком, то тебя бы гнобили за твой вес. Удивительно, чем толще кошка, тем она милее. С людьми так не срабатывает.

Кошка зевнула, я рассцеловал её в объятьях, а затем стал осматриваться в поисках шампанского. «Может на кухне?» Я встал и пошёл к двери. Руки заняты, пришлось открывать ногой. Взлетела пыль. Целое облако. Облачище! Наверное, поднялось с пола. «Давно же я не убирался!» Передо мной встала светящаяся стена. Кошка чихнула.

– Чахоточная, слезай.

Я положил её на пол.

Идя на кухню, я заметил чудо из чудес. «И как я только мог забыть о нём?» Самое лучшее, что мог создать человек. Я подошёл к нему и опустился на колени. Взял лежавший диск и вставил его в восьмое чудо света.

Я лежал в постели, завернувшись в одеяло. Шампанское, что я выпил с утра, туманило голову. Солнце грело, вгоняя в сон, а музыка, музыка, лившаяся из динамиков уносила меня куда-то очень далеко. На подоконнике тихо перешептывались с ветром исписанные листы. В небе плыл самолёт. Казалось, ни что не нарушит этой гармонии и я сладко заснув, навсегда попаду в Обломовку, где я останусь навечно. Время – ничто. Наслаждение – всё. Солнце топило меня. Я провалился в сон и не заметил как началась гроза. Молнии били по чём зря – я их не боюсь. Но она их до ужаса боится. Она прижалась ко мне в страхе.

– Господи, зачем они так грохочут? – Её тонкий голос задевал все струны моей души.

– Я так рад тебя видеть. – Я обнял её и укутал одеялом. – Всё еще страшно?

Она прижалась ко мне сильнее.

– До одури страшно!

Я поцеловал её.

– Теперь нет.

Я стал проваливаться в сон. Вокруг нас только дождь и музыка.

Её крик.

Я очнулся. Она кричала – мы тонули. Через открытую дверь в комнату врывался огромный поток воды.

– Какого чёрта?!

Я полез к двери, но тут невдалеке ударила молния и гром сорвал стены. Мы оказались в огромном бушующем море. Постель пошла ко дну. Она закричала еще пронзительнее:

– Спаси меня! Спаси, идиот!

Она пыталась залезть на меня, вскарабкаться всё выше и выше. Она топила меня. Пытаясь всплыть я скинул её с себя. Она камнем пошла ко дну и, скрестив руки на груди, прожигала меня обиженным взглядом. Я нырнул за ней. Она даже не пыталась всплыть. «Вот дура то! И угораздило меня в тебя влюбиться!» Она медленно опустилась на спину огромной медузы и стала ждать, когда я её спасу. Медуза, удивившись такой наглости, скинула её со спины и, сильно ужалив, поплыла прочь. Я схватил её и бросил все силы на то чтобы побыстрее всплыть – она был без сознания.

Как только я поднялся на поверхность, то увидел невдалеке остров. Я долго бился с ветром и волнами и, наконец, нас с ней выкинуло на берег. Я тут же стал приводить её в чувства. Она очнулась, вскочила и обиженно отошла от меня.

– Ты в порядке?

Она молчала.

– С тобой все хорошо?

Она не отвечала. Тогда и я решил заткнуться. Спустя пол минуты она обернулась ко мне и заговорила:

– Он бы меня не скинул!

– Если бы ты пыталась его утопить, то он бы тебя точно скинул!

– Ты его не знаешь! Он лучше, чем… ты.

– Это был чертов инстинкт самосохранения!

Она как обычно решила меня передразнить:

– Етё биль сёртов инсьтинькть сямосёхранения. Я тонула! Будь добр: когда девушка в беде, засунь свой эгоизм в жопу и побудь мужиком. И как я могла с тобой встречаться?

Она отвернулась от меня и, увидев что-то в далеке, стала внимаетельно всматриваться.

– И как меня угораздило влюбиться в тебя?

– Да заткнись ты! Я что-то увидела! – Она показала пальцем вверх.

Я встал.

– Точно! Это… дверь?

– Да! Наконец то мы выберемся из этого кошмара!

Она подбежала ко мне, схватила меня за руку и потащила наверх, заливаясь радостным смехом.

– Мы вернёмся домой!

Я смотрел на её милое лицо, на её чудесную улыбку и влюбился в неё заново.

– Пошли же! Пошли!

– Подожди! – Я увидел около двери, утреннюю бутылку шампанского.

– Нет времени! Пошли.

Она открыла дверь и затянула меня в мою комнату. Мы упали на кровать. Она поцеловала меня и, вдруг, исчезла. Я очнулся. Гроза закончилась, на меня падал свет. Кошка спала рядом. Я встал с постели и подошел к двери. Открыл её. Рядом с дверью, с другой стороны, стояло шампанское. Я сел на пол, отпил глоток, а затем достал из кармана телефон и набрал ей.

– Алло. Привет! Ты мне снилась. Нет. Н-нет… Я не… Да могу. Да, обещаю – это последний звонок. Алло? Подожди! Я могу передать тебе этюд? Сегодня написал. Нет? Ну ладно… Нет! Он не может его забрать. Ладно. Алло? Эх…

Я положил телефон на пол и допил шампанское.

Листы летели с балкона и падали на асфальт. Ветер срывал с них буквы и лишал их смысла. «Он согревает тебя поцелуем, и плевать ты хотела, что тебе теплее от этого только внутри… Кричу, но звук не вылетает из моего горла…» В душе что-то исчезло, обнажив огромную ледяную пустоту.

– И как меня угораздило влюбиться в тебя?

Я давно за ним наблюдал и, увидев, как он выбрасывает свои записи, кинулся их собирать. Я наделся, что эта история растопит меня, но увы и ах – в душе все еще гремела пустота.».

Теперь я был убеждён, что все истории, записанные в эту книгу, повествуют об одном ключевом персонаже, который появляется во всех записях, кроме первой сказки и этюда. Это книга о нём. О Владимире. Целая книга, разбитая на главы. Я перевернул страницу и удивился – передо мной была следующая история, но написана она была уже другим почерком. Детский, корявый, с наклоном в левую сторону.

Я решил, что это был почерк Вики, но я тогда не понимал, кто писал предыдущие истории. Её отец точно не мог так красиво (во всех смыслах этого слова) писать. Я закрыл книгу и осмотрел её. Красивая шоколадно-ореховая кожаная суперобложка, красивое тиснение, аккуратное ляссе, крепкая склейка, бордовый обрез. Я открыл книгу и потрогал бумагу. Хорошая, прочная бумага кремового цвета. Я полностью пролистал книгу. Красивый первый абзац, с цветочным узором. «Неужели Вика украла эту книгу у кого-то?». Я пролистал книгу в самый конец, открыл второй форзац и удивился еще сильнее – из-под краешка суперобложки высовывался сложенный лист. Я вытащил его, развернул и прочитал:

«26.10.2016.

Я так сильно устала. Я больше так не могу. Я покончу с этим раз и навсегда. Я обману его и плевать мне на то, что он подумает. Я сделаю то, что хотела, то, что я должна сделать, чтобы вырваться из этого болота. Скоро я вспыхну Фениксом и восстану из пепла. Восстану уже другой.»

Я смотрел на строки, перечитывая еще раз и еще раз. Я знал, что Вика сожгла свой дом, но не знал зачем. Она хотела кого-то обмануть. Но в чём была ложь? В том что она умерла? Что она вместе с этой книгой обратилась в прах?». Я посмотрел на развалины. Она точно украла эту записную книгу, но у кого? У кого-то писателя?». Кто бы ни был этот человек, он её терроризировал, раз она пошла на такие крайние меры. Я поерзал в кресле. По нервам пустили ток. В голове роились мысли, которые я пытался подавить. «Она сегодня придёт. – думал я – Придёт и всё расскажет. Я уверен. Я заставлю её все объяснить.»

Я открыл книгу на последней истории и принялся читать:

«Аня высунулась из окна и закрыв глаза глубоко вдыхала разряженный летний воздух. Ещё три – четыре минуты назад в небе бушевала гроза, но сейчас тучи ушли на восток, а нежный вечерний свет пробивался через густую листву граба, что сильно раздражало её.

Она просидела дома около трех недель в одиночестве – её родители уехали в командировки, а друзья завели друг с другом романы и разбившись на парочки гуляли, обнимались и целовались под высоким тоскливым небом. Она писала им, но они редко отвечали; звонила им, но они не отвечали; звала их гулять, но они были заняты – они не могли наглядеться на свою вторую половинку и поэтому закрывались с ней в сладком розовом коконе, отгораживаясь так ото всех проблем и горестей этого мира. Да, любовь замечательная штука, но только для тех кто нашёл взаимность, для других же это еще один источник боли.

Единственное, что отвлекало её от скуки были фильмы и книги (ну, иногда ещё и бутылки пива или пара стаканов вина, что она выпивала за завтраком, обедом или ужином).

Она выходила из дома лишь только чтобы купить самое необходимое, так как от одиноких прогулок ей становилось ещё хуже.

Пару раз, в этом гнетущем одиночестве, у неё случались какие-то приступы, которые резко накатывали не с того ни с сего: в спину вонзались стальные когти тревоги, сознание её уходило глубоко внутрь, жизнь теряла реальность, она переставала чувствовать что – либо, а свои действия, движения и речь воспринимала как чужие. Тогда она бежала на кухню и, с испариной на лбу и невесомыми слезами, скользящими по её лицу, хватала полупустой пузырёк с успокоительным и, выпив четыре таблетки, плакала. Жуткие ощущения проходили, а она, измотанная, полупрозрачная, с истершимися нервами, валилась на кровать и пыталась уснуть (и к часам трем-четырем утра ей это удавалось). Так и жила она все эти три недели, пока, после очередного приступа она, найдя пузырёк успокоительного пустым, разревелась на полу кухни и слегка отойдя от этого состояния решила прогуляться – мысль, что все повториться по кругу (приступ, слезы, беспокойный сон) пугало её и она решила разорвать этот порочный круг чем-то непривычным. Она встала, оделась и, захватив деньги и паспорт, ушла в ночь. Она планировала прогуляться часа четыре и купить сладостей и сигарет.

Выйдя на улицу, Анна ощутила силу душных объятий предгрозового воздуха, которые клещами схватили её за горло. Она прошла по маленькой аллее и, выйдя к дороге, на миг подняла глаза к небу. Вдалеке, ярко вспыхнула немая молния. Небо, на миг, озарило её слегка испуганное лицо мертвецким фосфорическим светом. Она натянула капюшон, спрятав белоснежные локоны, которые в темноте светились серебром, и поспешила к светящемуся оконцу табачного ларька, что стоял на другой стороне дороги. Ночь была так темна, что после очередной вспышки Ане показалось, что она ослепла, но квадратик света вел её вперед и она успокаивалась. Дорога была пуста. Аня подошла к окошку и обратилась к человечку, который прятался в этом спичечном коробке полном табака:

– Добрый вечер, будьте добры – Parliament Aqua Blue.

Человечек пристально всмотрелся в лицо Анны, она устало сняла капюшон, в небе сверкнула еще одна немая молния и отражась от серебряных волос, больно резанула глаза человечку. Аня протянула паспорт. Человечек взял его и, открыв, забормотал что-то себе под нос, видимо подсчитывая возраст ночной покупательницы. Наконец он одобрительно взглянул на Аню и, тяжело встав, исчез. Паспорт лежал у маленькой настольной лампы. Молния пролетела около Ани (очень близко, чтобы напугать, но слишком далеко, чтобы вывести её из призрачно-фантомного состояния). Человечек вернулся с пачакой сигарет. Аня протянула ему ему деньги. Человечек произвёл обмен, но, когда отдавал паспорт, то вдруг остановился, паспорт открылся, рука человечка зависла в воздухе, а его глаза забегали, читая имя.

– Может вы вернете мне паспорт?

– А стих расскажите?

Аня презрительно посмотрела на лицо человечка и вырвала из его рук документ.

– Вы идиот? – она ожидала сдачи.

– Ну, просто ваша фамилия…

– Цветаева и что с того?

– Просто как поэтессу… Ну, Марину…

– И? Я жду сдачу.

– А, точно-точно… – Человечек начал отсчитывать мелочь, беря по несколько монеток из башенок, которые он (скорее всего со скуки, а может просто ради удобства) сооружал в углу стола из монет разного номинала. – А она не ваша прабабка?

– Нет конечно. Просто однофамильцы. – Аня посмотрела в небо. Опять ударила молния. Наконец громыхнул гром. Человечек резко дёрнулся и сшиб локтём одну из башен. Кряхтя он пытался собрать с пола монеты.

– Я немного спешу.

– Да, сейчас… сейчас.

Еще одна молния прорезала мрак и гром оглушил Аню. Человечек резко встал и протянул ей сдачу.

– Спасибо.

Человечек испуганно захлопнул окошко. Вспыхнула молния. Мрак понемногу стал растворяться. В небе начинала играть зарница. Аня натянула капюшон и пошла в сторону парка. Дверь ларька раскрылась и оттуда выбежал человечек (который оказался еще меньше, чем представляла себе Аня). Он посмотрел на шторм неба, взял зонт, закрыл дверь и поспешил в противоположную сторону.

Аня не знала, куда она шла. Цель у неё была лишь одна – шагать вперёд. Ночь было и есть её любимое время суток: ночью всё меняется, мир становится другим. При свете дня весь шарм природы и тишины испаряется вместе с росой. Днём улица бурлит, кричит и суетится. День так сильно давит на человека, что приходя домой, он обессиленным, уставшим и раздраженным. Он не хочет творить, любить и дарить доброту. Он хочет чтобы от него все отстали и оставили его в ленивом одиночестве отдыхать. Аня считала так, что если бы все люди спали до полудня, затем работали часа четыре, позже дремали и вновь выходили на улицу, доделать свои дела или погулять с близкими, то мир не знал бы ни тревоги, ни отчаяния, ни боли. Ночь – это время душевной гармонии, чистоты и равновесия.

Аня подошла к перекрёстку и остановилась. Светофор багрил её лицо. «Как глупо ждать светофор на пустой дороге» – подумала она и шагнула вперёд. Бледно-жёлтый свет врезался ей в лицо. Аня повернулась и сквозь музыку в наушниках услышала рёв мотора автобуса. Он мчался на неё с безумными глазами. Аня успела отскочить назад. Автобус пронёсся мимо. За рулём никого, а в голодном брюхе один человек – человечек, что недавно продал Ане яд в бумажных капсулах. Аня, вся дрожа, захлёбывалась холодным воздухом. Аня высунула наушники. Автобус резко тормознул. Но человечек в брюхе чудовища запротестовал. Занялась словесная перепалка. Человечек посмотрел на Аню (та была бледна, но румянец понемногу топил льды страха), что-то сказал водителю и через десять секунд автобус тронулся и исчез вдалеке. Небеса разломились под ярким светом молнии. Тихо стал накрапывать дождь. Аня встала и пошла искать крышу. В дворах она заметила арку. Дождь значительно усилился и Аня поспешила спрятаться.