Читать книгу "Коробка феникса"

Тем же днём в Москве

«…Мерзкие римляне. Ублюдки! Они схватили её! Схватили мою любимую! Всё моё тело напряглось, и я кинулся прочь. Её крик резал меня на части, а я всё бежал и бежал! Я ненавижу себя! «О Боги, зачем я бегу? Зачем!?». Ноги не слушаются меня. Я пытаюсь остановиться, но я продолжаю бежать, я не могу остановиться, я будто испуганная лошадь. Достаточно было лишь громкого звука, вспышки яркого огня и вот я уже бегу прочь. Я оставил её! Это я должен был погибнуть! «О Боги, спасите её! Спасите! Исправьте мою ошибку!». Все мои сандалии в крови и пыли.

Я свернул за угол и на меня накинулась подлая крыса в доспехах, но, в обуявшем меня страхе, я оказался проворнее. Я схватил большой камень, что оказался рядом со мной и раскроил подлому римлянину лицо. Не задумываясь, я скинул его тело и кинулся прочь.

Ноги сами принесли меня на высокую башню. Из её окна открывался жуткий вид: выжженная земля, убийцы, трупы, трупы, трупы. Крики, стоны и угрозы слились в одну протяжную песнь, что исполнялась в моей голове. Я увидел голое, избитое, искорёженное тело любимой.

– Нет! Нет! Нет! – Я кричал и не мог остановиться.

«Я! Это я убил её! Убил своей трусостью, своей мелкой, жабьей, душонкой!».

Я вспомнил, как она ответно призналась мне в любви, как впервые уснула со мной в одной постели, как она впервые поцеловала меня.

– Нет! Нет! – Мой голос сорвался и я, упав на колени, умирал в беззвучной агонии.

Я не мог выдержать этого. Я должен был понести самое чудовищно жестокое наказание. Боги должны терзать меня вечно. Я подполз к краю окна и перегнувшись через него, полетел на пыльную землю.

Затем тьма, крики, стоны, боль и… ничего. Абсолютно ничего. В душе поселилась пустота, холод. Льды сковали всё моё нутро. Я больше ничего не чувствовал. Ничего… И в этом и заключалась суть моего жуткого наказания. Я получил вечную жизнь и пустоту внутри. Я ел и не чувствовал вкуса, пил и не пьянел, видел переживания, боль, слёзы, но это не трогало меня.

Прошла мучительная бесконечность дней и вот я что-то вновь почувствовал – я встретил Ольгу, но Боги опять разыграли карты так, чтобы я помучался ещё. И они справедливы. За моё предательство я должен страдать вечно.

Но мне почему-то кажется, что срок моего наказания подходит к концу. Просто предчувствие. И, если это предчувствие верно, то скоро я исчезну. Моя плоть превратится в прах, а моя энергия перейдёт в другое творение и, быть может, я стану кем-то другим, кто будет счастлив, или стану тем, кому выпали одни беды. Хотя, может быть моя энергия трансформируется в другой вид и я стану сияющей звездой или ласковым ветром. И если, моя интуиция не обманывает меня, если льды во мне тронулись, предвещая мою сладкую погибель, то до того момента мне нужно сделать последнее, самое важное дело – я должен спасти жизнь Вики.»

Владимир закрыл дневник и убрал его во внутренний карман пальто. За окном электрички неслись снежные просторы, сливаясь в белое полотно, над которым расплескалось ярко-голубое небо.

Вика проснулась от резкого торможения электрички. Из динамиков вылетел тихий, уставший железный голос: «Бескудниково».

Вика вскочила с места, схватила с полки рюкзак и выбежала вон, только когда двери закрылись, она поняла, что вышла не на той остановке.

– Твою мать!

«Почему я так хочу спать?». Вика села на лавку и принялась ждать. «Первое, что я сделаю – найду хостел… Или я могу позвонить подругам и попросить помощи… Нет, они не хотят меня видеть. Они считают меня сумасшедшей. Ладно – хостел, затем поиски компа. Когда приедет эта долбанная электричка? Главное – не уснуть.»

Прошло двадцать минут и зашумел электровоз.

«Ну наконец-то!».

Вика потянулась и подошла к остановившемуся вагону. Открылись двери. «Выходить через две станции». Она открыла двери, вагон был полупустой, поэтому она решила сесть подальше от дверей, чтобы было потеплее. Она прошла шагов пятнадцать:

– Вика. – Прошептал бархатный голос.

Её переклинило. В груди закололо, она стала задыхаться.

– Вика. – Послышалось громче.

Она повернулась и увидела Владимира. Мгновенно всё её лицо побелело.

– Нет. – Зашептала она. – Нет, нет, нет!..

Владимир встал.

– Вика нам надо поговорить.

– Нет. Нет… Прощу нет… – Прочёл Владимир у неё по губам.

Владимир попытался взять Вику за руку. Она отдернула руку и бросилась к выходу. Сознание её стало отключаться. «Нет! Нет! Нет!» Твердила она. Весь мир стал для неё плоским, двухмерным. Солнце превратилось в рисунок, а мороз в пустое, ничего не значащее слово. Вика выпрыгнула из дверей и обернулась. За ней неотступно следовал Владимир.

– Вика, прошу, остановись!

«Нет!»

Она споткнулась и рухнула на платформу. Владимир подбежал к ней и схватил её. Вика ударила Владимира по лицу. Сработало. Он отшатнулся и упал на спину. Воспользовавшись этим, Вика вскочила на ноги и побежала вперед. Она неслась не чувствуя ничего кроме ужаса. Подбежав к краю платформы, она обернулась. За ней бежал Владимир.

– Вика стой!

После этого все вдруг стихло. В голове вспыхнула картина: грязный отец с бутылкой в руках. Затем сознание её прояснилось. Она увидела людей вокруг, видела, что они кричат ей, но не могла понять что ей кричат. Она вдруг поняла, что выбежала на железную дорогу. Через защитную мембрану, которая обволокла её сознание, прорвался оглушительный гудок поезда. «Нет!». И в тот момент всё стихло. Всё исчезло. И она вдруг почувствовала, что ей стало очень легко.

Владимир стоял на коленях, на крае платформы. Он плакал. Впервые за столько лет.

Ночь с шестого на седьмой день

Я стоял в очереди, на сцене огромного театра. Пустые места. В руках небольшая книжка бордового цвета, а на обложке тиснение. Я прочел его: «Сойка и Луна». Наконец-то я подошёл к Вике. Она сидела за столом с красивой ручкой.

– Привет.

– привет!

Она обняла меня.

– Наконец-то ты пришел.

Она открыла мою книгу и написала в ней пару строк.

– Держи. – Я потянулся взять, но она вдруг забрала ее обратно и зачеркнула свои строки. – Прости, сейчас… Сейчас…

Она написала еще пару строк.

– Вот! Хотя, не…

Она опять вырвала книгу у меня из рук.

– Ща, ща…

Она позачеркивала все свои записи и написала одно слово. Получив назад свой экземпляр книги я открыл форзац. В грязной луже зачеркиваний отказывалось тонуть лишь одно слово: «Люблю!». Я закрыл книгу и еще раз прочитал название: «Яркое пламя надежды». Сердце пронзила ледяная игла испуга. Прочел заново: «Коробка». Моё горло сжалось. Дыхания не хватало. Весь театр наполнился дымом. Обернувшись, я увидел, что я очутился в горящем доме. Передо мной лежало тело. Я бросился к нему. Это была Вика.

– Боже!

Я потащил её тело. На меня рухнула полыхающая балка и придавила моё тело к земле. Я попытался вылезти. В моей груди забилась птица. Дыхание начало ускоряться. Вдохи были частые и неполные. У меня закружилась голова. Я наполовину выбрался из ловушки. С каждым моим движением меня обжигал огонь. Меня затошнило. Кто-то схватил мои руки и стал вытягивать меня из под огня. Сначала на лице спасителя была страшная маска дьявола, но затем она вдруг вспыхнула и я увидел лицо своего спасителя. Это был Владимир. Моим спасителем был сам дьявол. Но, что это – по щекам его полились слезы.

– Давай, давай же. Вылезай. – Шептал мне бархатный голос.

Я вылез и упал в его объятья. Он что-то кричал мне, но я не слышал его – всё наполнилось треском и грохотом – второй этаж падал вниз. Владимир толкнул меня в выход, но поздно – мы утонули в огне.

«Маска зла, лицо добра»

Я вскочил в постели. Сердце неслось вперед, я за ним не поспевал. В голове разлилась дикая тошнота. Я перекинулся через край кровати и меня стошнило.

Кажется я терял сознание. Я попытался успокоиться. К горлу опять подступила рвота, но я подавил её. «Вдох-выдох». Дурнота стала отпускать меня.

Через час мне стало намного лучше. Я убрал за собой и вновь пошёл спать. Моё измученное тело тут же провалилось в глубокий сон.

Я проснулся от холода.

– Какого хера?

Я укутался в одеяло и спустился вниз. На кухне, на полу, лежал кусок фанеры. Из разбитого окна задувал ледяной ветер, принося с собой снег.

– Черт.

На часах тогда было семь утра.

Седьмой день

С утра опять тахикардия. Проснулся, открыл глаза и устал. Сегодня пора возвращаться в серую отвратную столицу. Как же я устал, но вставать надо. Без работы нет денег, а без денег, увы, нет жизни. Я поднялся с кровати и пошёл на кухню. Выпил чай. Руки ледяные, лицо заросло щетиной, в голове каша. Все как во сне. «Может я и правда сплю?». Я посчитал пальцы на руках. «Нет, ровно десять, не сплю».

Я принял успокоительное. Мне стало тошно от своего будущего. Тупые рожи коллег и идиотские подколы от начальника. «Поеду часа через три.»

Я завел машину и стал отъезжать от забора. Мысли потекли в свободном направлении и перед глазами возникла вчерашняя сцена: Владимир на капоте, я лечу вперед. «Я ведь не хотел его убивать, какого хера я это делал?».

Я заварил ещё один чай. Руки были ледяные, иногда трясло всё тело. Озноба нет, значит не заболел. Просто нервы шалят.

«Мне страшно.»

Я думал о том, как доехала Вика, нашла ли она хостел, компьютер. И как вообще провела эту ночь в Москве.

Пора ехать. Я последний раз взглянул на сгоревшие обломки. Черные куски, изнывающие от холода. Они хранят тайну, ложь, которая должна была предстать правдой. И почему я постоянно сравнивал эти развалины с развалинами Мэндерли? Одно – старый, пропитый грязный дом, а второе богатый, красивый особняк. Хотя, собственно, какая разница?

Не хочу уезжать, но мысль, что я останусь внушает мне тоску.

Я проехал между рядами похожих покинутых дачных домов. Вике повезло, что я был единственным зрителем на этом спектакле. Я выехал на главную улицу и заметил в снегу металлический блеск. Выйдя из машины я достал из-под снега коробку. «…Скоро я вспыхну Фениксом и восстану из пепла…". Вот, что это – коробка феникса. Коробка, в которой она хранила то, что она украла, то что спасло бы её жизнь. Я замахнулся и кинул коробку в сгущающиеся седые облака, что шли на Запад. Пусть они заберут её с собой. Там она и должна хранить свой секрет до скончания веков и только мертвые будут знать о нём, а мертвые, к счастью, немы.

Эпилог

Я выехал на трассу и включил радио. Играла какая-то заводная песня. Не то. Я стал переключать радиостанции и наткнулся на следующую песню. Опять слишком веселая. Я стал щелкать переключателем в поисках чего-то, в стиле «Born to die»1818
  Песня американской певицы Lanа Del Rey из одноименного альбома.


[Закрыть], но каждая радиостанция выливала на меня поток искусственного веселья, радости и счастья. «Боже мой! Какой сегодня замечательный день!» – кричали они.

– Ладно.

Сдавшись, я решил оставить играть на фоне развеселый мотив, но через минут десять мне это осточертело. Я стал опять переключать радиостанции и наткнулся на новости. «Это получше будет». Из динамиков заговорила женщина:

– Стала известна личность погибшей. Ею оказалась девятнадцатилетняя Севастьянова Виктория Владимировна. Напомню, что вчера, в пятнадцать сорок по московскому времени, на станции Бескудниково, на глазах пассажиров, она бросилась под поезд. При этом присутствовал её отец, который пытался её остановить – Владимир. Он объяснил её поступок тем, что, цитирую: «Год назад, после смерти матери, она впала в глубокую депрессию.» Конец цитаты. В рюкзаке погибшей была обнаружена записная книга, полная рассказов. Как сообщает источник, отец погибшей уже связался с издательствами и в скором времени мы сможем оценить сборник этюдов Виктории. Наша радиостанция передает соболезнования семье Виктории. А теперь о политике…

Я выключил радио. У меня не было слов, я просто продолжал ехать вперед. «Так кто же он на самом деле? Добро или зло? Спаситель или убийца?». На меня поплыли облака. Они шли на запад, в долину смерти, а я на скорости девяносто километров в час, мчался на восток, туда, где дышит жизнь.

Черно-белые этюды

Взрослые

Екатерина стала человеком, который был ей противен. Она стала своей матерью.

Просыпаясь с утра, она, так же как и её мать, злилась и не понимала, зачем она проснулась. Она, скрипя костями, дребезжа мускулами, поднималась с постели будто бы древний очнувшийся титан.

Она шла в ванную, включала свет и морщилась – отражение резало ей глаза. Она умывалась, она мылила своё лицо в попытках смыть ненависть к себе. Это осточертевшее ей чувство жгло, стягивало, покрывало жёлтым налётом её кожу. И каждое утро, и каждый вечер она пыталась смыть это покрытие. Она устала.

После ванной она шла на кухню, заваривала чай, делала бутерброды.

Проверяя почту, она выпивала чуть меньше половины чашки и откусывала пару кусочков хлеба, покрытого маслом.

Перед выходом она выливала оставшийся чай в раковину и убирала до вечера надкусанные бутерброды в холодильник.

А закрывая дверь она шептала себе:

– Я уволюсь на этой неделе.

Она шептала это себе на протяжении вот уже пяти лет.

Екатерина стала человеком, к которому она питала отвращение – она стала своей матерью: слабовольной, усталой, запутавшейся женщиной, которая делает то, что ненавидит, чтобы тратить купюры на то, что нужно общественному мнению и собирать гроши на то, что ей необходимо.

Душно

Душно.

Из динамика бормочет француженка на буржуйском языке.

Душно.

Мошки, комары, мотыльки и прочая шмарь ждет когда за мной придет Морфей.

Его все нет. Он не придет.

Душно.

Хочется продать душу Дьяволу за глоток свежего воздуха.

Душно.

Француженка все бормочет и бормочет.

Когда же она замолчит?

Морфей s’il vous plaît emmène-moi.

Стук в дверь– он на пороге.

«Войди. открыто…»

Душно.

Сознание помутняется. Ворота из слоновой кости.

Я в Его царстве.

Легкий холодный ветерок.

Душно.

Здравствуйте мошки и прочая шмарь.

Зарисовка из дневника путешественника во времени

Уставшим взором он обвёл всю комнату. На железном подоконнике стояла серебряная статуэтка кота. Её ледяные клыки поблёскивали в сете флюоресцентных ламп фонарного столба. Он подошёл к окну. В радиусе пяти или шести миль распласталась ярко-белая светящаяся медуза. Море ламп. Океан. Он взглянул в небо. Ничего. Абсолютно ничего. Люди, жившие в начале двадцать первого века, жаловались на световое загрязнение. «Нам не видно звёзд!». А что теперь? Что бы они сказали сейчас? «Нам не видно Луны!». Так что ли? «Нам не видно ничего! Ни-че-го!» «Верните нам наши светила!». Он, ища спасительной темноты, закрыл глаза. Окно засветилось светло-голубым туманом, из динамиков заиграла слишком веселая мелодия. «„Миролют“, „Миролют“ – почисть зубки там и тут! „Миролют“ не содержит фтора и разрешен детям с трёх лет! У вас сегодня свидание, но ваша улыбка жёлтая как…» Он не выдержал и, схватив серебряную статуэтку, разбил её окно. Песенка оборвалась. Оконная рама засветилась красным светом. Женский железный голос сообщил:

– Ваше окно разбито. Желаете связаться с «ООО R-групп» для заказа нового стекла?

– Пошла нахер! Не нужно мне это тупое стекло!

– Желаете тогда, чтобы я сообщала вам последние новости?

– Нет!

– Хорошо.

Голос затих, но через пять секунд вновь нарушил тишину:

– Я сообщила «ООО R-групп» о вашей поломке. Завтра они пришлют мастера по ремонту.

– Да иди ты! Дура!

– Спонсор вашей белоснежной улыбки «Миролют»! «Миролют» – почисти зубки там и тут!

– Заткнись!

Наступила тишина. Он оглянулся. Электрический свет бил резал ему усталые глаза. «Ужас».

Он присел на край кровати и накрылся одеялом. Спасительная темнота. В этом ужасном суетливом мире ему не хватало двух вещей: темнота ночью и природа днём. Ужасные электрические провода, турбины и трубы паучьей сетью заплели все города. Он вздохнул.

– Светлана, поставь, пожалуйста, последнюю проигранную песню.

Голос из динамиков отозвался с полным безразличием:

– Включаю трек «Небосклон ослепительно синий».

Комната наполнилась сладкими звуками фортепьяно и тихим голосом певца.

Он поставил песню на бесконечный повтор и откинулся на кровати. Перед его взором плыли волны, переливаясь жемчужными барашками; спящий вулкан; дерево розового миндаля; синее небо. Он заплакал и вскоре провалился в сон.

С утра его разбудил рекламный ролик. «Миролют» – почисти зубки там и тут!

– Черт!

Короткометражка

НАТ. ДЕНЬ. ЛЕТО. УЛИЦА.

На фоне тихо играет музыка, слышны звуки улицы.

По улице идет красивый молодой человек и улыбается – 20 лет. Короткая стрижка. На ногах штаны армейского окраса, на теле спортивная майка и ветровка. За спиной спортивный рюкзак. Слушает музыку. Видит впереди остановку, забитую людьми. Рядом с остановкой стоит красивая девушка – 19 лет. Длинные светлые волосы. Девушка одета в короткое светлое платье. На ногах туфли, в руках клатч. Парень подходит к остановке. Улыбается девушке. Она улыбается ему в ответ. Проходит несколько секунд. Парень достает из кармана пачку сигарет, достаёт одну. Закуривает. Снимает наушники. Девушка подходит к нему. Музыка начинает играть громче. Девушка просит закурить. парень протягивает ей пачку, она берет сигарету, наклоняется к нему, он с рук зажигает ей сигарету. Музыка на фоне заглушает звуки улицы. Между парнем и девушкой завязывается разговор. Они смеются; говорят; что-то шепчут друг другу. К остановке подъезжает автобус. Девушка улыбается парню. Кладет ему руку на плечо. парень ей что-то говорит, она снова улыбается, достает телефон. Парень диктует ей номер. Девушка его записывает. Девушка подходит к автобусу, выкидывает сигарету, оборачивается, машет парню рукой. Парень машет ей в ответ. Она заходит в автобус, идет в самый конец, садится и украдкой смотрит на него. Автобус трогается. Девушка достает телефон и улыбается. Достает наушники и вставляет их в уши. Музыка на фоне резко затихла. Слышны звуки улицы. Парень смотрит как автобус отъезжает, бросает сигарету, смотрит на часы. Надевает наушники и не глядя переходит дорогу. Его сбивает быстро проезжающая машина. Музыка на фоне резко появляется, играет с того момента, где остановилась. Звуков улицы не слышно. Парень отлетает. Машина резко тормозит, выбегает водитель. Водитель хватается за голову руками, кричит, нервничает. Из машины выбегает женщина. Она наклоняется над сбитым парнем и проверяет жив ли он. Она кричит на водителя. Водитель уходит в машину. Женщина встает и начинает рыдать. Девушка в автобусе слушает музыку.

Зарисовки

1

И я опять вскочил в холодном поту. Каждый раз так. Каждую ночь. Я боялся умереть. Моё тело затихало, даже сердце и я как-будто бы умирал. В этот момент я вскакивал с постели и судорожно пытался найти пульс. Я трясся и в ужасе прислушивался к ударам моего сердца. Так каждую гребанную ночь. Я боялся умереть во сне, боялся умереть никем, боялся, что не скажу любимым о своих чувствах. Боже как это страшно ложится спать, не зная проснёшься ли ты с утра

2

Ох, знать бы наверняка, что все мои усилия не напрасны. Как бы хотелось, чтобы сейчас прилетел Я из будущего, пожал бы мне руку и сказал: – Не напрасного ты, милый мой, старался. Давай расскажу, чего ты добился.

И я бы сидел и слушал и понимал бы, что вот это вот всё не просто так, что я не пытаюсь вилкой стог сена перенести. Но что уж там. Остаётся только надеется, а ведь надежда – одна из самых страшных пыток на этой планете.

3

Вода заливала рот, нос, уши. Он задыхался. Он дергался, отчаянно борясь за жизнь, которая выскальзывала из его рук, ломая его пальцы. Как только ему удавалось вынырнуть, то безжалостные, стеклянные, ледяные порывы криков и боли сдирали с него лицо. Сильные волны разбивали его о причал, ломая ему кости и выворачивая лёгкие наизнанку. Она тянула его на дно, сдирая кожу своими железными когтями. Общество не простило его попытки к спасению мира. Не простило и кинуло в пропасть гроз и бурь. За что боролся – на то и напоролся. Революционеры – игрушки народов. Народы – лицедеи. Трусливые и жалкие, жестокие и хитрые. И будь то Земля, Марс или Венера, у них был один сценарий: помощь, гибель, страх, ненависть, мольбы.

4

И я не знала, что случилось: – Что-то не так?

– Не, я просто занят, очень много всего, прости, очень скучаю, люблю! – И я очень скучаю… – сказала я в потухший телефон. – Очень.

Я чувствовала, что он становится холоднее ко мне. Да, его речи становились пылкими, но они падали на меня мелким дождиком, раз в сто лет. Я чувствовала, что я упускаю его, но мои попытки восстановить наши отношения лишь раздражали его. Я так боялась – я не хотела все потерять.

Я даже не знала, что я сделала не так! Он просто остыл. А ведь я думала, что он любит меня.

И вот он мне вновь написал. Я тут же открываю сообщения и пишу ему, а дальше – ледяная пустота.

Звоню ему вечером, а там – ледяная тишина.

Что может быть хуже игнорирования, что может быть хуже равнодушия, от человека, которого ты любишь всем сердцем? Это же смерть, которая не унесёт тебя в могилу, это очень, очень тяжко.