Читать книгу "Линия обесточена"

Великолепный вечер

Я получил этот пригласительный билет. Я держал его в руках – пурпурно-серый в тусклом свете коридорных ламп, и никак не мог поверить в его реальность. Курьер с семнадцатого уровня только пожала плечами, не дождавшись благодарности, и поспешно ушла, а я продолжал таращиться на листок картона с красным отрывным купоном. На билете красовалась надпись: «Пригласительный купон на торжество по случаю прибытия фискала. 14 авриля 26 года, 18—00. 2 класс. Вход до 4 человек».

Когда курьер сунула мне в руки купон и заставила подписать ордер, я решил, что это очередной розыгрыш ребят из отдела сортировки. Впрочем, для людей, постоянно повторяющих шутку с приказом на повышение, подделка пригласительного билета была маловероятной. И тогда я решил, что это ошибка. К тому времени курьер уже ушла, и посмотреть правильность фамилии и имени в ордере я уже не мог, а звонить в координационный отдел я бы не решился. Впрочем, если это ошибка, то ошибка серьезная, а не путаница с именами. Нубертов Олли на Новом Ганновере больше нет.

До четырех человек… Я же могу взять с собой всю семью! И даже маленькую Ташу. Это будет лучшим событием в ее жизни, хотя ей всего шесть.

Я обернулся и настороженно осмотрел коридор. Свет отключался секция за секцией – на нашем уровне рабочий день уже подошел к концу. Не стоило нести в руках такую ценность через все коридоры в полумраке. Надеюсь, работяги из координационного еще не успели всем разболтать список приглашенных. Все-таки, сам билет на предъявителя.

Я засунул его подальше в карман рубашки, стараясь не помять, и застегнул куртку почти до подбородка, оставив пару сантиметров молнии расстегнутой – так не возникало подозрений, что я что-то скрываю. Не спеша, я двинулся к лифтам.

На коллекторном участке уровня было людно, но не как обычно – обычно я ухожу минут на двадцать раньше. Потоки людей в комбинезонах, робах и куртках как у меня разных цветов стекались сюда из рабочих блоков и скользили к лифтам, несущим их к жилым уровням. По моей дорожке от выхода из блока я шел один, и это было плохо. У лифтов стояли трое мониторов: один с автоматом и в шлеме, другие с легкими шокерами, к счастью, они таращились на поток из финансового отдела и бухгалтерии, процентов на восемьдесят состоящий из девушек и женщин до сорока. Я быстро, но, стараясь сильно не привлекать внимания, преодолел свои восемнадцать метров и затесался в толпу техников, правда синяя куртка на фоне оранжевых роб меня все еще выдавала.

Шел, слегка опустив голову, заметив боковым зрением, как один из мониторов поднял было жезл в мою сторону, но передумал и уставился в конец коридора из моего блока.

Отлично! Сегодня просто чудесный день. Лифт закрылся и понес нас по этажам, а я пытался предплечьем, прижатым от тесноты в кабинке к моей груди, нащупать в кармане кусочек картона. Он все еще был там.

Мой уровень почти на самом верху. Я не так богат, чтобы жить в недрах Нового Ганновера, где чище воздух, теплее и меньше вероятность разгерметизации. Ведь надо мной только уровень чернорабочих, еще выше два технических этажа, а потом обшивка и слой камня, по которому ежечасно бьют снаружи мелкие и крупные метеориты. Астероид, внутри которого располагается Новый Ганновер, даже не имеет имени, только номер, зато тут крупнейший административный центр, руководящий горнодобывающими заводами на четырех астероидах, включая Весту. Тут и ремонтные доки, и лаборатории, научный центр, финансовый центр, серверный центр, город с тысячами трудяг, обеспечивающих работу заводов, переработку и отправку руды и уже очищенных компонентов на далекую Землю. Империя в империи – шутливо называл ее директор Густав Саммер на ежегодных обращениях к персоналу.

На моем уровне прохладно. Я сразу замечаю это, выходя из опустевшего лифта, все еще сохраняющего тепло нижних уровней. Тут градусов девять, не больше. Хорошо, что в прошлом месяце я утеплил двери полимерами, которые удалось раздобыть через знакомых на распределительном терминале. Правда, стоило это почти трех окладов, но, к счастью, Келли тоже вышла на работу и как раз вовремя.

Вот и мой блок, вот и моя дверь в самом конце коридора. За ней двадцать один квадрат моего чудесного дома.

– Ты сегодня поздно, – настороженно говорит Келли, заглядывая за мое плечо. Я торопливо закрываю дверь, и мое лицо растягивается в улыбке.

– Да что с тобой?

Я просто протягиваю билет.

– Так там будет сам фискал? – Гай страшно возбужден и задает этот вопрос уже седьмой раз, не замечая этого, а я, не уставая отвечаю:

– Нет. Фискал будет ужинать с директором в нулевом классе, его можно будет увидеть только с первого. А мы во втором. Да и все равно, с ним нельзя разговаривать.

– А я бы спросил, – не унимался сын, – спросил бы, можно ли отправиться на денек на Землю, поиграть в настоящий гольф.

Гай не знал, что такое гольф, но видел однажды зеленые поля по телевизору и загорелся ими.

– Не болтай глупостей, – прикрикнул я, – и подойди к маме, пусть поправит тебе галстук.

Гай вернулся через минуту с Келли. Она выглядела изумительно, в платье, которое хранила со своего выпускного вечера.

– Ну, как? – грустно спросила она.

– Я все узнал. Это не ошибка. Один билет действительно предназначался в наш отдел и наверняка достался бы боссу, если бы в прошлом квартале директор ясно не дал понять, что очень недоволен его работой. В общем, решили распределить случайным образом. И вот! Я у тебя просто везунчик, – я чмокнул ее в кончик носа, – все документы я уже подписал, курс по поведению прослушал. Часть платы за банкет, конечно, вычтут из зарплаты, зато рацион выдачи витаминов сократили только мне и тебе, кроме витамина Д, разумеется. Это вроде как компенсация за настоящие фрукты на столе.

– Да я не о том, я о платье.

Швы неподходящей ниткой выдавали ночную кройку.

Я обнял Келли и поцеловал так страстно, как мог.

– Ты великолепна!

– Спасибо. Ты тоже. Боже, Нуберт, настоящие фрукты!

Она упорхнула к зеркалу.

Три часа до начала вечера, но мы придем за час. Во втором классе столики не нумерованы, и я хочу занять поближе к фонтану.

Вышла Таша. На ней маленькое лиловое платье. В ее огромных глазах одновременно смущение и восторг.

Поднимаю ее на руки.

– Таша, сегодня ты увидишь настоящий праздник и попробуешь настоящий фрукт, и даже десерт. А может быть увидишь фискала.

– И я хочу!

– Да уймись ты, Гай!

Я ни разу не был в банкетном блоке. Только на фотографиях видел и в передачах о праздновании юбилея директора. Он глубоко в недрах Нового Ганновера и добирались мы сюда больше часа, а потом уткнулись в очередь перед огромными дверями своего классового уровня. Банкетный блок разбит на шесть уровней: четыре класса, премиум, он же нулевой, и кухня. Сложно представить, что находится в первом классе (я боюсь говорить про премиум), но наш зал поражал с первого взгляда. Да, тут был настоящий фонтан, прямо у перегородки из зеленых искусственных лиан, оделяющих нас от следующего уровня, а амфитеатром от него располагались ряды столиков. Под потолком горели яркие лампы и летали цветные гелиевые шары, а чуть ниже четыре экрана показывали нам водопады, небо и оркестровую яму. Под ногами настоящий, хотя и потертый ковер.

– Боже, боже, Нуберт!

Нас обыскали на входе, включая Ташу, мы сдали двести бонов в залог за случайно разбитую посуду и прошли в зал. Я вел под руку Келли, уже не скрывающую слез радости. Гай и Таша впереди, в шаге от нас. Мы следуем к выбранному столику.

Вокруг сносная компания: помощник начальника отдела комплектации с женой, бригадир шестой вахтовой группы с двумя сыновьями и мой бывший босс с омерзительно хихикающей супругой. Могло быть и хуже. Мы подошли к нашему столику. Белая скатерть, четыре салфетки (надо предупредить детей, что пользоваться ими не желательно), маленький искусственный цветок. Дети забрались на свои стулья, а я помог Келли присесть на свое место, не помяв платье. Вокруг шум и звон расставляемой посуды, смех, приветственные возгласы.

Официант положил передо мной листочек меню без обложки.

– Выбрать можно только одно из категории, но не больше трех. Десерт стандартный, но можно выбрать фрукт – предупредил он.

Мы долго совещались. В итоге я взял котлету – пятнадцать процентов настоящего мяса, гарнир – он был стандартным – местные грибы, салат из свежих салатных листьев с тофу. На десерт выбрал фрукты – яблоко и грушу, хотя мне хотелось половинку кукурузы с маленьким кусочком настоящего сливочного масла, но Келли убедила меня, что лучше взять фрукты и не те, которые выбрали детям, чтобы потом поделиться с ними. Справедливо. Я взял ром, а Келли некрепкое дрожжевое пиво.

Потом мы ждали заказ и обменивались улыбками. Таша сделала огромные глаза, когда ей принесли виноград – целую ветку, не меньше десятка виноградин. Она обещала нас угостить, но мы категорически отказались, кроме Гая. Но когда ему принесли заказанный абрикосы, один пришлось отдать злопамятной младшей сестре.

– За Новый Ганновер и за нас, – поднял я маленькую рюмку, Келли улыбнувшись, слегка стукнула по ней своим стаканом:

– Спасибо тебе! Чудесный вечер.

Потом была музыка, но мы сидели на местах, пока не заметили на экранах, что в первом классе некоторые пары начали танцевать. И я пригласил Келли.

– Как на выпускном вечере, – шепнула она мне в ухо.

Прошло несколько минут, но танцевали лишь две пары, и подошедшие официанты настойчиво попросили нас вернуться за столики. Все правильно, скоро должен был говорить тост директор. В этом году было о чем сказать. Доходы Нового Ганновера впервые за квартал превысили сорок миллиардов бонов. Как говаривал директор – сопоставимо с годовыми доходами небольшого государства на Земле вроде Франкии или Франции.

– Папа, мне нужно в туалет.

Словно гром, среди тишины. Слушающие тост директора с большого экрана за соседним столиком недовольно зашикали.

– Таша, я же предупреждал!

– Ну, мне нужно.

Я посмотрел на часы. Еще не меньше двух часов до конца вечера. Оглядел зал: похоже, что во втором классе это проблема. Благо, что я знал расположения технических коридоров, а в каждом из них есть служебный санузел. Но встать и пойти посреди торжественного тоста…

– Нуберт? – вопросительно шепнула Келли.

– Минут на двадцать бы позднее, – я аккуратно оглядывался по сторонам, стараясь не привлекать внимания официантов. – Ты потерпишь, дочка?

– Не могу.

Келли вздохнула и отодвинула тарелку.

– Нуберт, может я…

– Нет, подожди. Сейчас я попробую аккуратно.

Я приподнялся, и оказалось, что кроме трех столиков рядом, меня никто не видит за фонтаном. А между струями фонтана и зеленой оградой можно было почти незаметно пройти к техническому выходу. Если меня даже остановят, Ташу потом беспрепятственно пустят к маме – она почти незаметна в зале.

– Идем.

Мы быстро миновали проход и скользнули к выходу. Лишь один официант и двое гостей удивленно и недовольно проследили за нами. Я бесшумно прикрыл дверь в технический коридор, и мы торопливо пошли вперед, ища маленькую дверь с песочными часами. Едва мы свернули за угол, в коридоре послышались приглушенные голоса – видимо официанты вышли вслед за нами, недовольные нарушением порядка в зале.

Кабинка отыскалась быстро. Таша нырнула в дверь, а я остался в коридоре. Безумно хотелось курить. Раз-два в год я позволяю себе такую роскошь. Три года назад по случаю годовщины Келли подарила мне такую роскошь – настоящую пачку сигарет с земли, выкупленную у пилота. И как назло, она хранилась здесь, прямо в кармане моего пиджака.

– Ты все?

Довольная Таша утвердительно кивнула.

Мы добрались до входа в зал. Я замер, слушая, что происходит внутри. Говорил первый зам. Его высокий с придыханием голос был легко узнаваем.

– Таша, – я присел возле дочки, – сейчас я пропущу тебя в зал, и ты побежишь к маме так же, как мы шли сюда. Поняла? Я зайду позже, как только закончится речь. Хорошо?

Я поцеловал ее в макушку и запустил в зал.

Все нормально. Пара минут, и она за столиком. Речь минут на десять – можно переждать. Попасть в камеру гуляющим по залу, когда говорит зам не так опасно, как пустой столик в кадре при речи директора, но лучше не рисковать.

За техническим коридором был еще один, плохо отапливаемый и с хорошей вентиляцией. Я поспешил к нему, сжимая в руке драгоценную пачку.

Похоже, я совсем позабыл схему коридоров за те три года, сколько не работаю в ремонтно-технической службе. Я свернул не туда. Вместо темного коридора с медленными вентиляторами – просторный и освещенный. Возможно, соседняя дверь…

Я взялся за ручку, но дверь открылась сама.

Я попятился назад, пряча руки за спину. Наверное, мои глаза казались больше лица. Из двери выходил директор Густав Саммер с двумя охранниками и двумя мониторами. С ним невысокий человек в светлом пиджаке с такой же пачкой в руке, как у меня. Несколько секунд мы стояли молча, разглядывая друг друга. Мониторы было шагнули вперед, но директор, шевельнув кончиками пальцев, остановил их и вернул на место.

– Прошу прощения, – тихо сказал я, пытаясь уйти. Но я не знал выхода отсюда, и топтался на месте, как полный кретин.

– Вы из числа приглашенных, – мягко сказал директор. Он не спрашивал, он утверждал, но хуже всего было, что он, кажется, пытался запомнить мое лицо.

– Что вы тут делаете?

Человек в светлом пиджаке улыбнулся.

– Да оставьте вы его. Видно же, что человек заблудился. Видимо тоже искал, где бы покурить на вашей непродуманной станции.

Я рассеянно кивнул и вдруг меня, как электрическим разрядом, пронзила догадка – это же фискал! Я всегда представлял землян немного выше и более мускулистыми, но это без сомнения был он. Никто не носит светлые костюмы на Новом Ганновере. Кроме директора.

– Как вам вечер?

Он обращался ко мне!

– Прекрасно! – выпалил я. – Все замечательно, все на высшем уровне!

– Вы и правда так считаете? – фискал казался слегка расстроенным. Он улыбался мне, но глаза выглядели обеспокоенными и очень уставшими.

– Вы один или с семьей?

– С женой и двумя детишками.

Директор встал на полшага в сторону и увлек за собой охрану.

– У вас всего в достатке?

Я позволил себе улыбнуться.

– Конечно. У нас свежие фрукты и мясо…

– Да я не о том. Значит, вам нравится тут.

Он повертел в руках пачку, затем протянул мне.

– Курите?

– Нет, что вы! – я почти отпрыгнул в сторону.

– Хорошо. Я тоже все пытаюсь бросить.

Я пожал плечами.

– Ну, на Земле ведь это можно делать.

Ошибка! Я запоздало улыбнулся, но фискал странно посмотрел на меня и серьезно кивнул.

– Можно. На Земле можно. А вы были на Земле?

Я помотал головой.

– А хотели бы?

Лучше промолчать. Это вопрос из риторических. Нам поселенцам, как говорил директор, путь на Землю заказан.

– Вижу, что хотели бы. Это тоже можно. Как вам апельсины?

Я кивнул, ничего не ответив.

Он показал головой и вложил мне в ладонь смятую пачку и ободряюще хлопнул по локтю.

– Прилетайте в августе. У нас хорошо в августе. И привозите семью.

Он побрел по коридору, бормоча про себя.

– И апельсины у нас в августе ничего. В августе, лучше в августе.

Я так и не узнал, чем был расстроен фискал, но эту короткую встречу я помнил всю жизнь, как и этот чудесный вечер.

После директор скрылся в конце коридора с охраной, а двое фискалов оттащили меня в внезапно нашедшийся технический коридор. Один дважды ударил в челюсть, второй в ребра и под коленку. Забрали пачку из разжавшихся пальцев, обыскав пиджак, забрали и вторую. Один, уходя, кинул мне кусок тряпки, вынутой из-за трубы – вытереть кровь с лица.

Я просидел еще минут двадцать, прижавшись спиной к холодной стене. Затем, поправив костюм и оттерев лицо, направился к залу.

Музыка. Как же я люблю музыку. Еще с выпускного вечера.

– Все хорошо?

Келли заметила мою распухшую губу, но только улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Я видел директора, – сказал я. – Все хорошо, вроде обойдется без увольнения. Может только премии лишат.

Про фискала я умолчал. Зачем пугать ее в такой вечер.

– Ничего, – она поцеловала меня в краешек губы, а дети смущенно захихикали, – все будет хорошо. Я люблю тебя.

Я обнял жену и обвел взглядом счастливый зал. И искренне улыбнулся. Все и правда будет хорошо. Чудный, просто чудный день!

Мертвый океан

Первое на что обращаешь внимание, сняв, наконец, шлем – это холод. Неприятно осознавать, что холод – это не временное неудобство после долгого путешествия и вовсе не сезонное явление, а твоя новая реальность, твой дом. Я очень хорошо помню этот момент, когда, освободившись от запотевшего шлема, я впервые вдохнул морозный затхлый воздух.

Было тридцатое июня года, который мы впоследствии называли нулевым. Тогда у нас еще была эта привычка делить время на месяцы. Хочу сознаться, что она осталась у меня до сих пор, хотя я уже не совсем уверен, что не сбился с точного календаря. Мы стояли на ледяном утесе и смотрели вниз. Стояли и смотрели на холодный океан, я и Глеб. Огромное неподвижное зеркало океана под темно серым небом, затхлый воздух без ветра, и мы на ледяном утесе метрах в тридцати над каменистым берегом, местами поросшим зеленовато-бурым мхом. И вдруг волна, одна единственная, высотой не больше метра рассекает неподвижную морскую гладь и разбивается у нас под ногами. И снова неподвижность от горизонта до горизонта. Следует заметить, что горизонт тут совсем близко, в полусотне километров к востоку. А возле западного горизонта стоим мы, но тут он каменистый и начисто лишен романтики прикосновения к кромке, разделяющей воду и небо.

По берегу быстрым шагом к нам приближался человек. Он издалека помахал нам рукой. На нем не было респираторной маски, и его голос звучал достаточно громко:

– Добро пожаловать. Вам повезло, волны – большая редкость здесь, особенно в это время года. Надеюсь, вы ее хорошо запомнили. Или сфотографировали. Это могло бы быть началом неплохой коллекции, – Он подошел к нам, на ходу протягивая руку, – Каддар, Имре Каддар. А вот шлем вы сняли зря, не стоило так сразу без подготовки.

Я пожал руку в толстой кожаной перчатке. Каддар был на голову ниже меня. На коротко подстриженной бороде искрился иней.

– Вы начальник станции?

Он кивнул и жестом велел следовать за ним

– Мы не успели встретить вас у входа в туннели, но я рад, что вы сами смогли спуститься сюда и не заблудиться. Мы стараемся реже выходить на поверхность. Мало кислорода в баллонах.

Я понимающе кивнул. Еще несколько часов назад мы стояли на ледяной поверхности Европы, среди нагромождения льдов и паутины бесчисленных трещин. Над нами зависла громада Юпитера, неспешно вращающего свои клубящиеся полосы облаков и черное небо с яркими точками немерцающих звезд. Рядом, источая пар, накренился над пропастью покалеченный челнок, доставивший нас сюда с обезлюдевшего «Галилео IV», неровным крестом зависшего на орбите. Покинутый корабль совершал виток за витком, готовясь упасть на вечные льды. Обратного пути к Земле, как и самой Земли больше не было.

Потом были долгие часы блужданий по пещерам, залитых то тьмой, то ровным кремовым светом близкого Юпитера, а то и попросту водой из теплых глубин Европы. Наконец мы вышли к Пузырю. Я в последний раз его так назвал, выйдя из искусственной штольни на открытое пространство, теперь это место предстояло называть не иначе как домом.

Лед. Очень много льда. Тут он возвышался литыми колоннами на километры вверх и многоярусными наплывами растекался во все стороны, а то и огромными глыбами валялся на берегу, как выброшенные исполинским чудовищем айсберги. Тут был хаос льда, такой же, как и на поверхности. Но там он казался естественным под черным небом, изрытый метеоритами и своей особой тектоникой, перемещающей ледяные скорлупки над поверхностью океана. Там мы в любой момент могли взлететь, ударив по льду реактивным выхлопом. Тут этот хаос пугал гораздо сильнее, словно дремучий лес из детской книжки сказок ожил и окружил нас, и сказка перестала быть доброй и нестрашной.

– Мы рады вам, – с запозданием сказал Каддар, когда мы спускались к покрытым пятнами мха строениям базы. – Нас мало и мы боялись, что больше никто не выжил, а потом пришел сигнал с «Галилео».

– Останки человечества, – выпалил Глеб, – лучшие, естественно.

Повисла неловкая пауза.

– У меня конверт для Адама Миловича, – сказал я, – еще с… Земли.

– Это на другой станции, – сказал Каддар. – Позже об этом.

* * *

Погода на Европе всегда без изменений. Холодное море лежит неподвижным зеркалом от покрытых бурым мхом берегов до самого ледяного горизонта, где медленно сползают в него, нарушая вековой покой, хрустальные глыбы льда. Я смотрел на безмятежность океана сквозь открытое окно станции, в которое мягко лился затхлый прохладный воздух и запах вечной зимы.

До отправления на станцию «Берег» оставалось меньше часа. Все это время Купер безуспешно вызывал станцию по радио, но магнитное поле близкого Юпитера вызывало сильные помехи. Полосатый гигант нависал над нами где-то далеко вверху, но за ледяным небом не был виден, только светлое расплывчатое пятно света намекало на наличие солнца. Все тот же полумрак, как в очень дождливый день в ноябре, только дождя нет.

– Надо как-то наладить это чертово радио, – ругался Купер, нависая над видавшим виды передатчиком.

В его маленькой радиорубке была и его комната. Тут стояла кровать с тонким куском поролона вместо матраса, стол с оборудованием, паяльником и целыми горами плат и радиодеталей, а на стене висели очень выцветшая фотография какого-то дерева с котом и теплый комбинезон для дальних вылазок. Ну и конечно чайник – достопримечательность всей базы. В нем всегда была горячая вода, настоянная на остатках некогда приличного чая.

– Пойдете вслепую, – резюмировал он. – «Берег» не отвечает, так что вас не встретят.

Каддар только пожал плечами. Мол, не в первый раз. Лукавил. Я знал, что связь со станцией «Берег» поддерживалась очень плохо. За долгий год лишь дважды обитатели базы навещали далекий берег внутреннего моря. Чтобы понять причину столь редких визитов, достаточно было взглянуть на карту. База «Гидра» располагалась на скалистом берегу – вершине неизвестной подводной горы, один склон которой врос в ледяную стену, а другой спускался в океан. Таким образом, база находилась под самым ледяным сводом на краю атмосферного пузыря. «Берег» находился на противоположной стороне моря в выбитой в ледяной стене нише, и расстояние до него было никак не меньше пятидесяти километров. Иного способа добраться, кроме как морем не существовало, учитывая отвесность стен, окружавших почти круглое море. Два катера, когда-то служивших средством сообщения, сейчас лежали без топлива на морском берегу, утопленные носами в бурый мох.

За пятнадцать минут до отправления все собрались в столовой, кроме Кунца, занимавшегося драгоценными растениями в своей маленькой оранжерее, попутно следя за реактором, дающим зеленым росточкам тепло, ну и попутно энергию всей остальной станции. Не зря он так любил дежурства и часто вызывался на них вне графика. Впрочем, никто особо не возражал, лишь Каддар изредка отказывал в изменении расписания, проявляя признаки власти и поддерживая дисциплину на базе.

На столе стояли чашки с кипятком и несколькими тостами из мха и сои. Нам с Глебом еще было выдано по чашке каких-то мелких сухих ягод, как отбывающим в мертвый океан. После завтрака все сотрудники вернулись к работе, прихватив кипяток и тосты Кунцу, а Каддар разложил на столе карту внутреннего моря.

Круг моря под ледяным куполом был почти правильным, только в сторону нашей цели немного вытягивался неровной нишей, а точно на севере, напротив, вдавался в море загнутый ледяной клин. Положение базы было отмечено красным кружком, включившим в себя и арочный жилой корпус, и блок реактора, и ангар для катеров, используемый Кунцом под оранжерею. На противоположном краю в нише зеленым кружком был обведен купол станции «Берег». Между нами и станцией в самом центре моря были прорисованы две большие запятые, образовывающие как бы внутренний залив.

– Это остатки кратера потухшего вулкана, – пояснил Каддар. – Собственно его извержение и выжгло этот купол над океаном в ледяной коре, дав нам воздух и пространство. Сейчас кратер затоплен, и вы пройдете прямо над ним, но не приближайтесь к островам – там могут быть острые подводные скалы.

– Вы никогда не задумывались о том, что вулкан может вдруг проснуться, – спросил вдруг Глеб. Каддар выразительно посмотрел на него, но не ответил.

– Сразу за кратером сильное течение, – продолжил он, – будьте осторожны. Его природу мы еще не изучили, но полагаем, что это часть той системы течений, что опоясывает всю Европу. Отголоски подводных вулканических процессов. Миль через пять течение станет слабее, и вы ляжете на курс к станции «Берег». Теперь, что касается возможных опасностей.

Каддар отхлебнул кипятка и развернул перед нами другую карту со множеством пометок и зарисовок.

– Первое – это туман. К западу от кратера туманы – частое явление. Они могут легко сбить вас с курса. Купер выдаст вам специальный компас, по нему и будете ориентироваться. Еще, в тумане легко налететь на скалы, так что держитесь от них как можно дальше. Второе – это левиафаны.

Глеб вопросительно поднял взгляд от карты.

– Доктор Кунц заверял нас, что они безопасны, – заметил я.

– Те одиночки, что подплывают к берегу в поисках мха – да, – кивнул Каддар, – но в открытом море их целые стаи. Эти существа еще мало изучены, я бы сказал, что совсем не изучены, за исключением изысканий Кунца, препарировавшего парочку дохлых особей. Сродни нашим дельфинам, и даже внешне немного схожи, но я не видел ни одного из них играющим в мяч.

Я усмехнулся, а Глеб показал пальцем в центр карты.

– Море Кракена?

– Это просто название. Кракен – это неофициальное наименование потухшего вулкана, никаких моллюсков там не водится. А вот это место, к югу от островов, называется Логово Кита. Тут следует быть осторожнее, ничего похожего на мирного пожирателя криля тут не встретить. В прошлом году Купер участвовал в одной из экспедиций к западному берегу и в его заметках есть упоминание о гигантской темной массе, поднимавшейся из глубины в этом районе. К сожалению, из-за тумана рассмотреть его не удалось, да и показаниям Купера я бы не сильно доверял. Иногда он излишне увлекается своими экспериментами с брожением напитков.

Я наспех зарисовал карту к себе в блокнот, под неодобрительным взглядом Каддара. По его мнению, я тратил безмерно много ценнейшей бумаги.

– Что нам нужно знать о станции «Берег»? – спросил я, спрятав блокнот.

– Небольшая исследовательская станция-купол. Четыре сотрудника, в основном геологи и сейсмологи. Мишель Соваж, Эрик Картер, Карл Коваль и начальник станции Адам Милович. Четыре года назад мы пытались переселить их к нам, но Адам отказался. У них небольшое собственное хозяйство и даже оборудование еще сносно работает. Так раз в полгода обмениваемся подарками. Кстати, – Каддар порылся в кармане и выудил аккуратно завернутый в полиэтилен валик, под пленкой явно просвечивал кусочек сигары, неизвестно как сохраненный им, – передайте Адаму вот это и огромный привет от меня.

* * *

Я впервые познакомился с Купером примерно через десять минут, после того как мы прибыли на некогда научную, а теперь просто жилую станцию. Купер стоял на берегу, замотавшись в какой-то плед, и курил. Короткие волосы на его голове торчали редкими пучками в разные стороны. Заметив меня, он попытался спрятать сигареты, а потом махнул рукой и протянул мне пачку.

– Старые запасы, – пояснил он, – тут этого нельзя. Каддар заметит и все отнимет. Тут много чего нельзя. Даже по нужде сходить и то с разрешения доктора Кунца и только в специально отведенное место, – он выразительно посмотрел на меня. – Не шучу. Наш док генерирует почву, но пока получается только огромная куча непотребства. Угощайся никотином, у меня есть еще целая пачка. И еще одна в тайнике, на случай если куском льда с небес мне оттяпает ноги.

Он хрипло засмеялся и протянул руку.

– Купер. Тот, кто чинит, курит и налаживает радиосвязь.

– Это вы приняли наш сигнал, – догадался я.

– Нет. Это док. Приходил клянчить кипяток. Давно оттуда?

– С Земли?

– С нее, покойницы.

Я покачал головой.

– Почти год.

– Вот так вот бывает, – сказал Купер, – живешь под солнышком, травку на газоне подстригаешь, а потом все в топку, все десять миллиардов с их акциями, сектантами, неофашистами, либералами, вегетарианцами, хакерами, писаками, вояками и прочими. Только голос в тишине: «Вызывает станция „Лед“. Есть кто живой?».

* * *

Проводы были скромными. Купер вручил компас с двумя стрелками и велел передать привет «земле, где еще можно сходить по нужде когда захочешь и куда захочешь». Кунц напоследок показал свою оранжерею. В переоборудованном ангаре под стеклянной крышей стояло несколько горшков со сложной системой полива и дренажа. В одном росло что-то похожее на подорожник, в другом главная ценность – росток дерева, которые, по мнению Кунца, «скоро покроют берега внутреннего моря», в нескольких других горшках чахли неизвестные ростки. И только фикус бодро высовывался из своего ведра в дальнем углу оранжереи. Из-за закрытой большим брезентом двери, ведущей в бывшую мастерскую, пробивался неприятный запах. Там из воды, отходов, мизерного количества перегноя и продуктов жизнедеятельности доктор Кунц пытался создать почву, аналогичную земной. В ход шли даже останки препарированных им левиафанов, чьи скелеты гордо украшали его комнату.

Нас провожала Вероника, не выпускающая из рук каталог всех полезных и годных для применения предметов на базе, в который попали и наши с Глебом личные вещи и, заочно, оборудование с нашего челнока. Мне было любопытно есть ли там припрятанные Купером сигареты, но уточнять я не стал. Вероника махала нам каталогом, не спускаясь вниз по скользким ступеням. Боялась обронить каталог.

Эмми не пришла – выпало ее дежурство у реактора, откуда Кунц спешно перенес свои горшки. Он уже давно выбивал разрешение разместить оранжерею прямо в блоке реактора, но Каддар, под влиянием общественного мнения, сохранял молчание.

– Пора, – сказал Каддар. – И удачи.

Я спустился в лодку первым и взялся за грубо вырезанные из алюминия весла. База, скала и огромная ледяная стена медленно удалялись от нас, и только Вероника все махала нам каталогом.

* * *

Наша лодка, построенная из старого катера, скользила по холодной воде, все еще неподвижной. Берег был все дальше. Уже неразличимы были кубики базы, покрытые вездесущим мхом, а скала все еще темной глыбой возвышалась на горизонте. Ледяной купол потерял неровные очертания ледника и стал серым небом, таким же серым, как все вокруг. Я вдруг вспомнил такой же серый день на Земле. Был ноябрь и лил нескончаемый дождь. Мы с Марией стояли под желтым зонтом на набережной Невы, я говорил, что скоро вернусь, и экспедиция займет не больше полутора лет. Что такое полтора года в сравнении с жизнью, которая тогда казалась бесконечной. А она молчала, лишь изредка смахивая дождинки с лица. Но они все равно капали с кончика носа. Желтый зонт был ярким пятном в серости ноября и в тумане ускользающих воспоминаний. А потом полтора года стали очень долгими и превратились в жизнь.