Читать книгу "Красный генерал Империи"

– Соблаговолит, голубчик.

И пошёл одеваться к выходу.

Парадного мундира я не надевал – Артемий принёс будничный, тёмно-зелёный, с ровным рядом пуговиц, созвездой Анны на шее и с орденскими планками. Он же подал фуражку, перчатки, тонкую шпагу с серебряной рукоятью, которую я опоясал, чувствуя себя при этом одновременно дураком и мальчишкой на маскараде. Шпагу мне Артемий не подал – она висела при мундире сама, на отдельной портупее, я только зафиксировал её на месте. Руки знали, как.

Коляска ждала у крыльца. Хорошая, лёгкая, на двух пружинах, с откидным верхом, заложена парой гнедых лошадей. Кучер – пожилой казак с проседевшими усами – сидел на козлах, не оборачиваясь. У подножки стоял Северцов.

– До собора, ваше высокопревосходительство?

– До собора, Сергей Андреевич. Едете со мной?

– Если позволите.

– Позволяю. Садитесь.

Он поклонился, взялся за поручень, поднялся в коляску, сел напротив меня. Кучер тронул. Лошади пошли мелкой рысью.

Хабаровск разворачивался передо мной медленно, обстоятельно, как старая карта, которую впервые расстелили на столе. Соборная площадь оказалась небольшой, но широкой, с сухой горячей пылью под колёсами, с деревянным тротуаром по краям. Мы свернули налево, на Алексеевскую улицу – и я узнал её сразу, по лопатинской памяти. По этой улице я в восьмидесятом ходил в гарнизонную столовую, она тогда называлась Карла Маркса, и стояла на ней школа номер четыре, и в школе работала жена нашего комбата. Нынче по улице тянулись в обе стороны деревянные двухэтажные дома, лавки с вывесками – «Кунст и Альберсъ», «Чурин и Ко», «Тифонтай» – и шли люди, простые и нарядные одновременно, в той странной смеси, которая бывает в дальних городах: чиновник в сюртуке шёл рядом с китайцем в синей куртке, казак в фуражке с алым околышем – рядом с барыней в шляпке с лентами. Я смотрел и думал: они все мои. В этом смысле, в каком в Сибирцево все были мои – я за них отвечал.

Северцов сидел напротив, молчал, смотрел на меня одним из тех своих внимательных серых взглядов. Я понял, что он – терпеливо ждёт, что начальник заговорит сам. Хорошее качество у адъютанта.

– Сергей Андреевич, – сказал я. – Расскажите мне город.

Он чуть удивился – но не подал виду.

– Что именно изволите?

– Что хотите. Я в последнюю неделю сам не свой, как доктор сказал, и хочу город заново увидеть. Расскажите, как вы его видите. По-человечески.

Северцов помолчал секунду. Потом начал – негромко, с лёгкой орловской «о», которая у него только что прорезалась.

– Хабаровск, ваше высокопревосходительство, город молодой, ему сорока лет нету. Ставили его солдаты тринадцатого Сибирского линейного батальона, на скале над Амуром, потому что место – лучшее на всей реке. Через нас идёт всякий ход – на Сахалин, на Уссури, по Амуру вверх и вниз. Мы – узел. Есть у нас собор, есть у нас лавки, есть у нас Реальное училище. Гимназии женской ещё нет, но третий год просим. Будет. Есть у нас Русское географическое общество и музей при нём – это вы изволили учредить три года назад, и это самое лучшее в крае собрание по этнографии и зоологии. Есть у нас казаки, есть у нас купцы, есть у нас китайцы, корейцы, японцы, маньчжуры, гольды по Амуру, гиляки по Тунгуске. И есть у нас, простите за прямоту, очень мало образованных людей. Но те, кто есть, – крепко друг друга держат. Хабаровск – город, где все друг друга знают в лицо. Это, я думаю, на ближайшие лет десять, потом будет иначе.

Он говорил спокойно, без всякого позёрства, как говорят о деле, которое любят. Я слушал и думал: вот, Сергей Михайлович, и второй союзник. Этот будет долгий, сложный, во многом твой. Но не сейчас и не быстро. Сейчас и быстро – мы с ним просто едем в коляске по Алексеевской улице, и он мне рассказывает мой город.

Коляска остановилась у Успенского собора.

Собор стоял большой, белый, пятиглавый, с золотыми крестами, с каменной оградой и с тёплой уже папертью, на которой нищие сидели рядком, как воробьи на проводе. Я вышел из коляски, поправил китель. Северцов остался – адъютанту в храм с начальником не входить, это я сообразил.

Я снял фуражку у входа, перекрестился – рука пошла сама, легла туда, куда легла, я пальцы сложил так, как складывал у деда в восьмидесятом, в Куйбышеве, когда мы с ним зашли в церковь по случаю смерти его сестры. Тело Гродекова перекрестилось чище, чем я бы перекрестился сам, но и я в этом крестном знамении участвовал – как-то совместно, не разнимая, кто кого ведёт. Перешагнул порог.

Внутри было прохладно, пахло ладаном и тёплым воском, низкое солнце через узкие окна било наискось, и в этих жёлтых лучах висели тонкие столбы пыли. Народу было немного – пожилая женщина в тёмном платке у бокового киота, две молодые – слева у иконы Богородицы, какой-то чиновник в форме государственных имуществ – у амвона. Никто не обернулся, потому что меня ещё не объявили. Хорошо.

Я постоял у входа. Потом медленно прошёл к центру, остановился перед Царскими вратами. Передо мной поднимался иконостас – высокий, многоярусный, с позолотой, потемневшей от свечного воска. На меня смотрели святые – Николай, Андрей, Михаил-архангел, Пантелеймон-целитель, ещё кто-то в воинских доспехах, лицо которого я не разобрал. Я смотрел на них, и они на меня.

Я атеист, подумал я. Я с шестидесятого года в партии, я вступил в кандидаты в пятидесятом, я сорок лет преподавал в военной академии диалектический материализм, и я в Бога не верил никогда. Не потому, что мне это запретили, а потому, что я просто не верил, и это было моё. И сейчас я стою в храме, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире, и от меня сейчас будут ждать, чтобы я стоял и крестился, и кланялся, и подходил под благословение, и отвечал на возгласы священника. И я буду это делать. Потому что иначе нельзя – иначе разоблачение, иначе бунт, иначе дыра в маскировке. И вот тут, голубчик, у тебя самое тонкое место. Тут не выдержат ни Соломин, ни Северцов, ни Артемий, ни даже жареный рябчик. Тут выдержит только то, что у тебя самого внутри. Будь ты спокоен, Сергей Михайлович. Не лицемеришь – притворяешься. А притворяешься ты не для того, чтобы кого-то обмануть, а для того, чтобы сделать дело. Для дела можно. Не в белых перчатках, помнишь?

Я перекрестился ещё раз. Поклонился – глубоко, в пояс, как кланялись передо мной у дедовой церкви старики в Куйбышеве. Поднял голову.

В это время в храм вошли – я услышал шаги – ещё трое или четверо человек, и кто-то ахнул негромко: «Сам приехал». По собору пошёл лёгкий шорох – оборачивались, отодвигались, освобождая мне центральный проход. Я стоял, не двигаясь, и думал: ну вот и здравствуй, Хабаровск. Я твой генерал-губернатор. Твой и мой.

Откуда-то из боковой двери появился священник – пожилой, худой, в чёрной рясе, с большим серебряным крестом на груди, с седой бородой по пояс. Он шёл ко мне ровным размеренным шагом, и в руке у него был требник.

– Ваше высокопревосходительство.

– Здравствуйте, отец…

Я запнулся, потому что имени не знал, и вот тут, мать его, общая голова мне ничем не помогла. Имя не пришло.

Священник чуть наклонил голову. Подсказал – мягко, без укора.

– Иннокентий, ваше высокопревосходительство. Я иеромонах Иннокентий, настоятель.

– Простите, отец Иннокентий. Голова сегодня – хоть выкини. Доктор говорит, переутомление.

– Бог с вами, ваше высокопревосходительство. У всех бывает. Помолимся?

– Помолимся.

И я стоял, и слушал, и крестился, и кланялся, и отвечал, когда надо было отвечать. Тело Гродекова делало это привычно, ровно, без сбоев – как ходит хорошо смазанный механизм. Я при этом был – где-то внутри, отдельно, наблюдая. Я был, скажу честно, потрясён. Не молитвой. Тем, что в этом теле сорок лет назад тоже стоял молодой офицер, который верил в это всё всерьёз – и оставил мне в наследство эти крестные знамения, эти поклоны, эти ответные «И со духом твоим». Я ничего из этого не строил сам. Я этим пользовался.

Это было – и осталось до сих пор – самое странное чувство из всего, что я тогда пережил.

Молебен длился недолго, минут двенадцать. Потом отец Иннокентий благословил меня, я приложился к кресту, поцеловал руку – и вот тут, при поцелуе, у меня впервые свело внутри по-настоящему, потому что губы у меня были мои, а рука у меня была чужая, и это рассогласование вдруг проступило ясно, как в плохо настроенном радиоприёмнике. Я выпрямился, отступил шаг. Священник посмотрел на меня внимательно, кивнул и вернулся в алтарь.

Я постоял ещё немного. Поклонился иконам. Положил пять рублей в кружку у выхода – рука сама вынула из кармана ассигнацию, я даже не успел подумать, сколько даю. Пять рублей. Это было, я понимал, прилично – не скаредно и не показно. Гродеков знал свою меру.

Вышел на крыльцо. Северцов ждал у коляски. Солнце било в глаза. Я надел фуражку.

– Куда теперь, ваше высокопревосходительство?

– Домой, Сергей Андреевич. Пора браться за бумаги.

Я сел в коляску. Кучер тронул. И, проезжая обратно по Алексеевской, я вдруг подумал – неожиданно для себя, почти весело: ну хорошо. Первый день. Соломин – мой. Грибскому – пинок. Куропаткину – письмо. Кречетов – диагностировал и отступил. Молебен – выдержан. Жареный рябчик – съеден.

День, мать его, в общем удался.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гнедые лошади шли ровной рысью, и под колёсами поскрипывал деревянный тротуар, и где-то справа, за низкими крышами, шумел Амур, на котором завтра я начну воевать за время, которого у меня было пятьдесят семь дней.

Глава 3

Глава 3

Спал я тяжело и мало.

Это, я думаю, было нормально для первой ночи в чужом теле. Странно было бы, если бы я уснул крепко и проснулся бодрым, – это бы значило, что с головой у меня вовсе беда. А голова у меня была в порядке, потому она и не давала мне спать. Я лежал в высокой кровати с балдахином – балдахин был не петербургский, скромный, просто тонкий полог от комаров, – и сквозь полог смотрел в потолок, на котором лунный свет рисовал полосы от неплотно задёрнутых штор. В голове крутилось одно: Селиванов. Начальник штаба округа, генерал-лейтенант, которого я завтра в первый раз увижу и который меня, в отличие от Соломина, знает не по бумаге, а по дню в день, по двум кампаниям, и которому я по голосу должен попасть точно. Если не попаду – у меня будет два часа до того, как он начнёт разбираться, что не так.

Под утро я всё-таки задремал – часа на два, на три. Когда Артемий постучал, было уже шесть.

– Ваше высокопревосходительство, воду подал. Чай прикажете в кабинет или в столовую?

– В кабинет, голубчик.

Я встал, сполоснул лицо холодной водой, побрился – на этот раз руки уже шли по знакомой схеме, без вчерашнего удивления. Оделся. Чай ждал на столе в кабинете, рядом – тонкая стопочка свежих газет, «Приамурские ведомости» и «Владивосток». Я сел, развернул «Приамурские ведомости». Оказалось, выходят они три раза в неделю, среда – следующий выпуск. На первой полосе – большая статья о ходе строительства Восточно-Китайской железной дороги, в углу – короткая заметка о волнениях в Чжили и о том, что германский посланник «выразил беспокойство». Я хмыкнул – заметка была сухая, нейтральная, в десять строк. В Хабаровске пока ничего не понимали.

Я отложил газету. Посмотрел в окно. Утро стояло тихое, прохладное, с тонким туманом над Амуром. На пристани уже шли работы – в этот час разгружали ночной пароход, мешки таскали по сходням. Где-то далеко, за рекой, кричал петух. Я посидел минуту, слушая – и подумал, что давно уже, лет двадцать как, не слышал петуха в городе. У нас в Подмосковье были, конечно, и петухи, на дачах за Бронницами, но в городе – нет. А здесь – пожалуйста, через реку, по утренней тишине, как в детстве у деда в Куйбышеве. Хорошо.

Я отвлёкся. Допил чай, встал. Дело было такое: у меня сегодня с утра – Селиванов, и до Селиванова мне нужно было хоть в общих чертах понимать, что у меня под рукой. То есть – войска. Сколько штыков, сколько шашек, какая артиллерия, где склады, где запасы. Без этого я к нему ехать не имел права – он за пять минут разговора поймёт, что начальник округа поплыл.

Я нашёл в углу кабинета шкаф, открыл, посмотрел. В шкафу, на нижней полке, оказалось то, что мне было нужно: «Расписание войск Приамурского военного округа», тонкая прошнурованная книжка с печатями. Я её взял, сел за стол, начал листать. Книжка, что приятно, была не петербургская – подготовленная штабом округа, явно для внутреннего пользования, с пометками на полях: где сколько штыков, сколько шашек, сколько пулемётов, сколько артиллерии, какие склады, какие запасы. Я листал и узнавал. Не помнил, потому что не знал никогда – а узнавал, потому что общая голова знала. Через полчаса я представлял себе, что у меня под рукой: 24 батальона Восточно-Сибирских стрелков, около 30 тысяч штыков, шесть казачьих полков с приданными, около 8 тысяч шашек, артиллерия – слабая, три батареи, плюс крепостная во Владивостоке. Флота, разумеется, под моим командованием не было – флот шёл по линии адмирала Алексеева, через Порт-Артур и Владивосток. Зато под моим командованием были все сухопутные силы от Шилки до Сахалина, от Камчатки до Уссури.

Это было прилично. Если этим распорядиться с умом – этого хватало на всё, что я планировал на ближайшие три месяца.

Если распорядиться с дураком – этого не хватало и на оборону Благовещенска.

Я закрыл книжку. Посмотрел на часы. Половина восьмого.

– Артемий!

– Здесь, ваше высокопревосходительство.

– Заложи коляску. Я к Селиванову.

– Слушаюсь.

Он метнулся вниз. Я допил чай, положил «Расписание» в портфель – кожаный портфель Гродекова, истёртый по углам, с двумя замочками. Накинул китель, нацепил шпагу. Посмотрел в зеркало. Старик в зеркале посмотрел на меня, чуть прищурился. Я ему подмигнул.

– Ну что, Николай Иванович. Поехали смотреть твой штаб.

Так я в первый раз сказал ему «Николай Иванович» – не как другому, а как почти что себе. Заметил это про себя сразу же, отметил. И поехал.

Штаб Приамурского военного округа стоял на Тихменевской улице, кварталом ниже моего дома, в большом двухэтажном здании из тёмно-красного кирпича, с белыми наличниками, с двумя медными вывесками по обеим сторонам парадного входа. Окна на первом этаже были забраны железными решётками – изнутри. У входа стоял часовой, нижний чин из стрелков, в зелёной гимнастёрке, с винтовкой Бердана на плече. Увидев коляску, он выпрямился, сделал «на караул» – это я понял по тому, что винтовка пошла перпендикулярно туловищу, упёрлась в плечо. Я сошёл, кивнул ему. Он стоял, как окаменевший.

В вестибюле меня встретил дежурный – молодой штабс-капитан с папкой, при виде меня вытянулся.

– Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Андрей Николаевич изволят быть на втором этаже, в своём кабинете.

– Доложите, что я приехал.

– Так точно.

Он рванул вверх по лестнице. Я неторопливо пошёл следом – не догоняя, чтобы дать Селиванову полминуты на то, чтобы привести себя в порядок. Это, как всякий военный знает, важно: начальник никогда не должен заставать подчинённого врасплох, потому что подчинённый этого не простит.

Кабинет Селиванова оказался большим, светлым, с тремя окнами на Тихменевскую и одним – во внутренний двор. Карта Приамурского края, во всю стену, висела за столом – ярко раскрашенная, с флажками гарнизонов, со стрелками, обозначающими предполагаемые направления манёвра. Это была хорошая карта. Я её увидел и сразу понял, что Селиванов – серьёзный человек.

Сам он стоял посредине кабинета, в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Лет ему было за пятьдесят. Среднего роста, плотный, с короткой седеющей бородой, с твёрдым подбородком, с глубоко посаженными серыми глазами. Лицо у него было – лицо профессионального военного, без всякой петербургской мягкости: загорелое до бронзы, с морщинами от прищура, с резкой складкой между бровями. Он был похож на тех штабистов, которых я в семидесятые встречал в нашей академии им. Фрунзе – людей, выросших в полку, прошедших несколько кампаний, дошедших до штабной должности через ноги, а не через перо. С таким человеком надо было говорить прямо.

– Доброе утро, Андрей Николаевич.

– Доброе утро, Николай Иванович. Чему обязан?

– Я вас не предупредил, простите. Дело такое: у меня вчера было нехорошо с головой, доктор Кречетов посмотрел, говорит – переутомился. Я и сам это знаю. И вот, проснувшись поутру, я подумал: пора с вами обстоятельно поговорить, без бумаг, без докладов. Просто сесть и разобрать положение. Как старые люди разбирают.

Селиванов чуть приподнял бровь. Это был, как я понял, его способ выразить удивление.

– Извольте, ваше высокопревосходительство. Прикажете чая?

– Прикажу.

Он позвонил в колокольчик, появился вестовой – рослый унтер с подносом, как будто заранее был готов. Вестовой расставил на маленьком столике два стакана в подстаканниках, чайник, сахар, лимон, удалился. Селиванов сел напротив. Я заметил, что он не предлагает мне сесть в его кресло за столом, и одобрил – это значило, что он понимает, что сейчас разговор не служебный, а человеческий, и что субординация в этом разговоре пока на втором месте.

– Андрей Николаевич, – начал я. – У меня к вам один прямой вопрос. Положение в Чжили – вы его знаете не хуже моего. Я об этом думал последние недели и думаю всё больше. И мне хочется услышать от вас – без бумаг, как военный от военного – что у нас в округе через две недели, если в Чжили рванёт по-настоящему?

Селиванов на меня посмотрел. Посмотрел, я бы сказал, не то чтобы недоверчиво, а оценивающе. Так смотрит врач на пациента, от которого только что услышал жалобу, не очень совпадающую с тем, что он у этого пациента знает по анамнезу.

– Простите, ваше высокопревосходительство. Хочу понять вас правильно. Вы сейчас спрашиваете меня как – для предполагаемого донесения военному министру или для нашего внутреннего разговора?

– Для нашего внутреннего разговора.

– И что вы намерены с моим ответом делать?

– Слушать его, Андрей Николаевич. И думать. Не более того. Пока – не более.

Он помолчал. Отпил чая. Подержал стакан в руке. Я ждал – не торопил, не подсказывал. Это был тот момент, когда Селиванов имел полное право – и более того, обязан был, как штабист, – потребовать у меня разъяснений. И я не имел права на него обижаться.

– Николай Иванович, – сказал он наконец. – Простите за прямоту. Это на вас не похоже.

– Объясните.

– Я при вас служу два года. В прошлом году у нас в августе было, насколько я помню, тоже волнение по поводу Чжили – государь император тогда тоже изволил беспокоиться, ходили слухи о готовящемся выступлении тайных обществ. Вы тогда изволили изречь – я хорошо помню, мы стояли вот у этого окна, – «Андрей Николаевич, не будем спешить. Петербург беспокоится один раз в полгода, и на нас, генерал-губернаторах, лежит обязанность не идти поперёд телеграфа. Если будет настоящее распоряжение – начнём; до распоряжения – бережём силы и казну». Я тогда с вами не согласился, но подчинился. Сейчас, простите, вы садитесь со мной разговаривать ровно об обратном. Я прошу разъяснить.

Я смотрел на него. Селиванов смотрел на меня.

Это, голубчик, был тот самый момент, к которому я готовил себя со вчерашнего вечера. И я к нему был готов.

– Андрей Николаевич, – сказал я ровно. – Я объясню. Я в августе прошлого года был, по совести говоря, прав. Тогда тревога шла из Петербурга, и она была в большой степени дворцовая – её ходом мы с вами управлять не могли, нашим действием в крае угасить её мы тоже не могли, и любое наше резкое движение тогда было бы воспринято как поддакивание мнению, которое через неделю переменилось бы. И оно, как мы помним, действительно переменилось. Я тогда поступил правильно. Я и сейчас не отказываюсь.

Селиванов слушал, чуть наклонив голову.

– А отчего же сейчас иначе, ваше высокопревосходительство?

– А сейчас иначе. Сейчас, Андрей Николаевич, тревога идёт не из Петербурга, а из Пекина и Тяньцзиня. Вы читали последние донесения наших консулов в Гирине и Цицикаре? Я читал. По их сведениям, общество «И-хэ-туань» расширяет район действий, переходит из южных уездов Чжили в северные, к самой границе Маньчжурии. Это раз. Два – у меня в крае под охраной русской армии находятся работы Общества Восточно-Китайской железной дороги. Если дело обернётся скверно, ответственность за охрану ляжет на меня, и спрашивать будут с меня, а не с Петербурга. Три – у меня по ночам стоит перед глазами одно. Карта округа и сроки. Если в Чжили рванёт, то по моим соображениям у нас от первого выстрела до того момента, когда нашей помощи будут ждать в Маньчжурии, будет недель восемь. От первого выстрела до того момента, когда нашему берегу под Благовещенском станет действительно горячо, – недель шесть, может быть, пять. Восемь недель – это срок, за который округ из теперешнего состояния можно привести в готовность. Шесть недель – уже едва. Меньше – нельзя.

Я отпил чая, подержал паузу.

– Я не зову вас, Андрей Николаевич, начинать что-либо немедленно. Я зову вас – со мной вместе – думать. Чтобы у нас в столе лежало то, чего сейчас нет: ясное представление, что мы делаем в случае осложнения. Бумага. Расчёт. Расписание. Чтобы в тот день, когда из Петербурга придёт «приступайте», мы с вами не садились первый раз думать, как нам перебросить батальон из Никольск-Уссурийского в Айгунь, – а доставали готовый план. Это, формально, бумажная работа. Это, формально, разрешения не требует. И это, по факту, и есть то самое, чего у нас сейчас нет и что мы можем сделать прямо сейчас. Согласны?

Он смотрел на меня молча. Я выдержал его взгляд. Серые его глаза были спокойные, но уже – другие, чем минуту назад. В них появилось что-то, чего раньше не было: внимание. Не недоверие, не оценка – внимание.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал он наконец. – Простите, что я допрашивал вас, как поручика на экзамене.

– Не за что, Андрей Николаевич. Вы делали свою работу. Если бы вы не спросили – я бы вам не доверял.

Он чуть улыбнулся – углами рта, скупо. Помолчал. Потом встал, обошёл стол, открыл нижний ящик, достал оттуда толстую папку в коленкоровом переплёте. Положил передо мной.

– Тогда, ваше высокопревосходительство, чтобы не терять времени. Это – план мобилизации округа на случай осложнения в Маньчжурии. Я его составил в начале прошлого года, по собственной инициативе, после того как вы, простите, отвергли подобную идею в августе. С тех пор подправлял. Самые свежие пометки – этой весны. План не утверждён, никем не подписан, ходу не получил. Если он вам нужен – я его вам докладываю. Если не нужен – пожалуйста, верните мне в ящик, и забудем.

Я открыл папку.

Это был очень хороший план.

Я прочёл первые пять страниц быстро, подряд, и понял, что Селиванов писал его не для меня, а для себя. Не подсовывал начальству, чтобы отметиться, – а думал систематически, годами, шёл от первой посылки к последней, проверял сам себя, добавлял, исправлял. План был на сто страниц с лишним, с приложениями: расписания войск по гарнизонам, оценки запасов, расчёты железнодорожных перевозок, графики выдвижения, варианты действий – оборонительный, активный оборонительный, наступательный с переходом в Маньчжурию. Я листал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Селиванов. Спасибо тебе. Ты мне сэкономил две недели работы.

И, что важнее, – он только что сделал шаг ко мне. Он мне его доверил.

– Андрей Николаевич. Это превосходно.

Селиванов стоял у окна, не оборачиваясь.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство.

– Я этот план возьму с собой и буду читать. Не торопясь. Завтра – поговорим о нём подробнее. Если вы не против, я возьму два-три дня на чтение, потом приедем к нему с вашими и моими поправками. Согласны?

– Согласен, ваше высокопревосходительство.

– И ещё одно. Я по утрам последнее время не в форме. Кречетов настаивает на покое. Я к вам с одной просьбой, Андрей Николаевич. Если вы заметите, что я в чём-то очевидном для вас человеке или деле тяну паузу, – подсказывайте без всякого стеснения. Я буду благодарен.

Он на меня посмотрел внимательно. Потом наклонил голову.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– Спасибо.

Я встал. Он встал. Мы пошли к двери. У двери я остановился.

– Андрей Николаевич. И ещё. Давайте на ближайшие недели заведём такой порядок: я к вам приезжаю через день, утром, часа на два. Без повода. Будем разбирать положение, читать донесения, говорить. Если вам это неудобно – скажите.

– Удобно, ваше высокопревосходительство.

– Тогда – до завтра.

Я вышел. Спустился по лестнице. Вестибюль, дежурный у тумбочки – снова «на караул». Часовой на крыльце – тоже. Коляска у крыльца, кучер с вожжами, лошади мотают головами от мух. Я сел.

– Домой, голубчик.

И, проезжая обратно по Тихменевской на Соборную, я думал одно. Я думал: вот теперь – пошло. Селиванова мы, кажется, взяли – не с одного захода, как Соломина, а с двух, со встречным допросом, по-серьёзному. Это, может быть, и лучше. Это даёт прочнее. У него план. У меня – голова. С такой связкой можно работать.

И ещё я думал: торопиться нельзя. У меня в голове сидит та реальная история, которую я знаю по книжке. Но реальная история – она шла без моего вмешательства. С моим вмешательством – она пойдёт иначе, и любой мой неосторожный шаг прямо сейчас вылетит в какой-нибудь донос или в чей-нибудь разговор за обедом. Куропаткину я письмо ещё напишу, но не сегодня и не завтра. Сначала прочту план Селиванова, потом подумаю, что у меня болит больше всего, потом напишу. По уставу. По уставу, голубчик. В этом и состоит работа командующего: не суетиться.

Это, мать его, было нормальное начало. Командир батальона на марше, командующий округом в кабинете – между ними разница только в масштабе. По сути дела, я делал то же самое, что делал в семидесятые в Сибирцево: смотрел на войска, смотрел на местность, смотрел на запас времени и думал, что и в каком порядке успеть. Это была моя работа. Это была работа, которой меня учили сорок лет.

Я вернулся к себе во втором часу. Артемий, как обычно, доложил, что обед накрыт и что в приёмной ждёт двое – Северцов с почтой и Аркадий Васильевич с вечерним отзывом. Я попросил перенести Северцова на после обеда, а Соломина – впустить.

Соломин вошёл с папкой, положил её передо мной.

– Аркадий Васильевич, всё ли сделано по утренним делам?

– Всё, ваше высокопревосходительство. По Никольск-Уссурийскому пошёл следователь – коллежский асессор Михайлов, проверенный. Ему подписали командировочные на десять дней. По проекту Министерства финансов – отзыв вот, – он открыл папку, – короткий и пожёстче, как вы изволили распорядиться. На две страницы. Извольте просмотреть.

Я просмотрел. Отзыв был хорош. Я подписал.

– По Петрову?

– По Петрову, ваше высокопревосходительство, я подумал и хотел бы у вас уточнить. Перевод немедленным распоряжением, в видах надобности службы, без согласования с генерал-губернатором Амурской области – это, простите, шаг резкий. Грибский, я думаю, обидится. Я бы рекомендовал всё-таки запросить его согласие в обыкновенном порядке, и, если он откажет, тогда уже принимать решение. У нас впереди – кампания, какой никто из нас в крае не помнит, и портить отношения с военным губернатором сейчас, до её начала, я бы не советовал.

Я посмотрел на него. Соломин смотрел на меня – спокойно, через пенсне, без всякого упрёка, как старый канцелярист, который добросовестно выполняет свою функцию: предостерегать начальника от ошибок, которые он впопыхах не заметил.

И вот тут я поймал себя на том, что вчера, после двух часов в этом кабинете, я был готов прямо рубить – а Соломин с его тридцатилетним стажем видел дальше меня. Он был прав. Грибского сейчас задирать рано. Резня в Благовещенске – через два месяца, и до неё мы с ним должны быть, по крайней мере, в работающих отношениях, чтобы его остановить. Не в заигрывающих. Но и не в ссорящихся.

– Аркадий Васильевич. Спасибо за совет. Делаем, как вы говорите. Запрашиваем Грибского в обыкновенном порядке. Если откажет – будем смотреть. Письмо моё – пока не отправляем.

– Слушаюсь.

– Идите, голубчик.

Он вышел. Я постоял у окна, посмотрел на Амур.

И поймал себя на одной мысли, которую не сразу осознал. Мысль была такая: я только что – за две минуты – отыграл назад вчерашнее своё распоряжение. И отыграл его правильно. Потому что вчера я был в первый день, в шоке, и хотел всё сделать сразу, и Грибский казался мне прежде всего тем, кто через два месяца утопит китайцев. А он не только тот, кто через два месяца утопит китайцев. Он ещё, пока он этого не сделал, – военный губернатор Амурской области, который мне в ближайшие шесть недель будет нужен живым, действующим и по возможности не обиженным. Если я сейчас его обижу – я через шесть недель буду иметь не одну проблему, а две. Незачем.

По уставу, голубчик. Без резких движений.

После обеда Северцов принёс почту – вечернюю. Из Иркутска уведомление о получении моих писем за апрель. Из Хабаровского полицейского управления – отчётность. И – телеграмма из Владивостока, от Чичагова: рутинный недельный доклад, ничего особенного. Я просмотрел и отложил всё до завтра. Никаких срочностей. Никакого пожара.

Я посидел минуту в кресле, глядя в одну точку. Потом достал из верхнего ящика тетрадь – ту самую, в которой ещё ничего не было, кроме первого, утреннего списка. Открыл. Подумал. Написал – крупно, на новой странице:

«День второй. Селиванов – со мной, через пробу. План у него есть, я его читаю. Соломин удержал от поспешного шага с Грибским – слушать его и впредь. Никаких писем в Петербург пока. Никаких резких движений. Учиться сидеть».

Поставил точку. Закрыл тетрадь. Сунул её обратно в ящик, на самое дно, под старые папки.

И вдруг подумал – глядя на лампу, на стол, на льва, который смотрел на меня уже с одобрением: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поехали.

И сам не понял, что назвал себя обоими именами сразу. И подумал об этом – но уже по дороге в столовую, где Артемий, как всегда, накрывал ужин.