Текст книги "Братство волка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bratstvo-volka-47042.jpg)
Автор книги: Пьер Пело
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Отобедать с Вольтером! Сеньор, а вы читали его «Трактат о веротерпимости»? А «Инженю»? Вы читали «Инженю»?
Тома еще раз остановился, прикрывая ладонью пламя свечи, готовое вот-вот погаснуть от внезапного движения воздуха. Через отворенное окно проникал легкий ветерок, и колеблющийся огонек ослабел, едва освещая темный коридор.
– Не слишком ли позднее время для философствования? – спросил Грегуар, вконец утомленный этими разговорами.
Мани повернул голову к окну: его внимание привлекли жалобные звуки, доносившиеся с улицы. Казалось, будто ветер оплакивал все человеческие несчастья, налетая на стены замка. Дрожащее пламя осветило побледневшее лицо Тома, черты которого ожесточились. Грегуар де Фронсак и Мани вопросительно посмотрели на молодого человека. Их лица приобрели суровое выражение, требующее незамедлительного ответа. После недолгой паузы маркиз пояснил:
– Мой дедушка открыл больницу в старой часовне. Там лечат жертв, пострадавших от Зверя…
Плач продолжался, то переходя в крещендо, то внезапно стихая, чтобы через несколько секунд возобновиться.
– Это женщина из Лорсьера, – добавил Тома, понизив голос, как будто он верил, что Бог знает, кто и где может подслушать его откровения, чтобы впоследствии воспользоваться этим. – Она возвращалась с базара, и в пути на нее напал Зверь. Двум ее спутникам удалось защитить ее, но Зверь, перед тем как скрыться, разодрал ей пол-лица…
Грегуар де Фронсак поморщился. До них, пронзая ночь, вновь донесся жалобный стон несчастной жертвы. Он эхом отдавался в горах Маржерид и Обрак, и ветер разносил его по округе, до самых границ с землями Совтерра. Все его слышали, но никто на него не отвечал, и он угасал в черной пустоте. Шевалье кивнул, давая знак продолжать путь, и через несколько секунд они вошли в подготовленную для них комнату.
Тома зажег свечи от пламени своей свечи, а затем раздул огонь в камине и положил в большую корзину, стоявшую возле очага, два запасных полена. Все это он проделал, ни на минуту не переставая говорить. Сейчас он с любопытством расспрашивал их о театре. Ему хотелось знать все об актерах, имена которых были известны в Жеводане. Молодой человек поинтересовался, что они ставили этой зимой в Комедии и кто и о чем говорил, видел ли шевалье актрис за кулисами во время гримирования… В ответ на это Грегуар де Фронсак достал потрепанный и влажный от дождя экземпляр «Меркур де Франс», который он приобрел перед отъездом из Парижа, и всучил газету в свободную руку Тома.
– Маркиз, – сказал он, – вы можете удовлетворить свое любопытство прямо этой ночью. А мы прочитаем ее завтра.
Шевалье доброжелательно улыбнулся, и Тома взял газету, пряча смущенный взгляд. Не сказав ни слова, он кивнул головой и, пожелав доброй ночи, вышел из комнаты, сжимая в руке газету.
Некоторое время Грегуар смотрел на дверь, как будто не мог поверить, что их наконец-то оставили в покое. Ему казалось, что она вот-вот откроется и молодой д'Апше вновь возникнет на пороге. Но она действительно была плотно прикрыта. Грегуар подошел к двери и повернул ключ, а затем обернулся к Мани. Стокбриджский индеец нахмурился. Он обвел взглядом комнату, освещенную дрожащим пламенем свечей, и, обменявшись быстрым взглядом с шевалье, подошел к окну. Когда он открыл окно, резкий порыв ветра проник в комнату, достигнув задымившегося камина.
– Мани… – мягко позвал его Грегуар.
Он подошел к одной из кроватей, которая стояла среди прочей мебели, сел на нее, а затем резко упал на спину. В тот же миг ворчливо заскрипели пружины.
– Мани, закрой окно. Ты нас заморозишь. Прошу тебя.
Индеец нехотя прикрыл раму. Он вглядывался в темноту, чутко вслушивался и вдыхал воздух, расширив ноздри. Ночные запахи, сдобренные влагой дождя и разносимые ветром, волновали его. Женщина вдалеке снова начала жалобно плакать, а затем, обессиленная, затихла.
– Много… – проговорил Мани. – Много…
Он с трудом подыскивал слова в этом чужом для него языке.
– Много сил… плохих сил.
Когда он повернулся к шевалье, тот уже спал, даже не сняв одежды.
Среди ночи вновь разразилась гроза.
По низовьям прокатились ленивые раскаты грома; яркий белый свет молнии залил комнату, и Грегуар, лежавший на кровати, громко вскрикнул, а затем, резко подскочив, проснулся. Оглядевшись, он увидел, что другая кровать была пуста. В камине чуть заметно тлели угли.
Струи дождя яростно стучали по подоконнику, а окно было широко распахнуто.
Глава 4
К утру дождь прекратился. Со склонов гор дул сильный северный ветер, который упрямо гнал грязные хлопья облаков, пригибал к земле сухие стебли травы, играл с верхушками деревьев и все время менял направление, словно сомневался, в какую сторону ему податься. Между землей и хмурым небом повисли густые клочья тумана, расстилавшиеся вдоль глубоких молчаливых расщелин. Наступал новый день. После дождя повсюду блестели бархатно-коричневые лужи, заполнившие каждую впадинку на каменных выступах и на земле. Их гладкая поверхность дрожала даже от легкого дуновения ветра, а камни, не успев высохнуть, казались озябшими от сырости и холода.
Услышав лай, внезапно раздавшийся в густом тумане, Суазетт вздрогнула. Она остановилась и, прислушавшись, пробормотала себе под нос:
– Так, вряд ли мне нужно сюда…
Ускорив шаг, она снова пустилась в путь.
Это была сильная молодая женщина, широкая в бедрах и плечах. Ее большая грудь была туго перевязана шалью. Суазетт предсказывали, что она произведет на свет крепких и красивых детей, а Жако Арижаку, сыну Римеиза, говорили, что теперь ему есть чем заняться. Кроме того, многие односельчане шутили, что отныне молодому хозяину придется помалкивать, потому что такую, как его жена, мало кто сумеет переговорить. Суазетт и Жако поженились незадолго до Нового года.
Суазетт крикнула:
– Я здесь! Я уже иду!
Поправляя на ходу платок, она заторопилась. Красные ступни ее ног ерзали в башмаках, громко стучавших по каменистой земле. Юбка и плащ шуршали по ногам при каждом шаге. Со стороны зарослей неподвижного кустарника все еще доносился собачий лай.
Вскоре деревня скрылась из виду, утонув в рваном тумане, который сползал по склону. Суазетт точно знала, где находится собака, обнаружившая пропавшего ягненка. Но она никак не могла понять, почему и как ягненок там оказался. Она подумала, что, наверное, он только вчера был отлучен от своей матери, но из-за грозы ни собака, ни она, ни тем более Жако, который не уходил из овчарни, не заметили пропажи малыша. Собака начала волноваться вскоре после ухода Жако, уже на рассвете, когда окна запотели от холода.
– Я уже иду, сказала же! – снова крикнула Суазетт. – Иди сюда, Волчок!
Волчок ее услышал и дал ей об этом знать, залаяв чуть радостнее.
Потом наступила тишина, и женщина услышала тихое блеяние. Суазетт, немного поворчав, бросилась бежать, придерживая шаль. Ее ноги в башмаках подмерзли, да и под кофту, охватывая плечи, стал пробираться холод. Внезапно ей показалось, что стук ее башмаков по неровной земле стал немного другим, каким-то незнакомым, как будто она одна ушла куда-то очень далеко в это туманное промозглое утро и этот звук был единственным из всех, что ей удавалось расслышать. Суазетт замерла, словно от холода, проникшего под одежду, но не холод был тому причиной…
Женщина увидела собаку там, где она и ожидала ее увидеть, – на тропинке, протянувшейся вдоль обрыва, размытого обильными дождями. Волчок, который в тумане казался скорее серым, чем черным, завилял хвостом и громко залаял. Из глубины оврага доносилось отчаянное блеяние.
– Все, я уже здесь, – негромко сказала Суазетт, и собственный голос показался ей каким-то визгливым.
Собака вновь глухо залаяла.
Суазетт вся тряслась, стуча зубами, и не могла ничего с этим поделать.
– Все хорошо, Волчок, – прошептала женщина, поглаживая собаку по влажной голове и под ошейником. – Я здесь…
Волчок несколько раз обеспокоенно гавкнул.
– Бедное животное, – сочувственно проговорила пастушка, спускаясь в овраг, где в высокой траве лежал ягненок. – Помолчи, сейчас я тебя достану.
Блеяние ягненка стало отчаянным. Он попытался выбраться, но вместо этого упал еще глубже, больно ударяясь и издавая жуткие крики. Суазетт выругалась сквозь зубы, сняла башмаки, крепко подвязала шаль и поплевала на руки. Ступая босыми ногами по грязи, хватаясь за стебли сухой травы, колышущейся на ветру, она спустилась на дно оврага, прямо в лужу, окруженную колючими кустарниками.
Увидев пастушку, ягненок закричал еще громче, как будто именно ее, пришедшую спасать его, он испугался больше всего. Удостоверившись, что малыш ничего не сломал, она взяла его на руки и прижала к себе. Однако он закричал еще сильнее, теперь уже скорее от страха, чем от боли. Когда ягненок немного успокоился, уткнувшись мордочкой ей в шею, Суазетт, умилившись, ласково улыбнулась. В этот момент зарычал Волчок. Женщина обернулась, но самой собаки не увидела. Над окутанным туманом оврагом медленно плыли облака. Улыбка исчезла с ее лица.
– Волчок! – позвала Суазетт. Ее голос, который едва достиг края обрыва, затих на поверхности земли.
Собака снова зарычала.
Онемевшая от страха, растерянная, она изумленно смотрела вверх и внезапно почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, а на лбу выступили капли пота.
К рычанию Волчка присоединился еще чей-то рык. Он не был ни более страшным, ни более злобным – он просто был немного другой. Суазетт даже не сразу услышала этот рык, а потому не осознала, что его издает какое-то другое существо, а не ее собака.
Но уже в следующее мгновение она все поняла.
Сначала женщина попыталась определить, откуда исходит ужасный звук. Замерев от страха, так что кровь застыла в жилах, она затаилась, и даже звук ее собственных шагов, отраженный эхом, показался ей чужим.
Судя по рычанию, которое издавало это животное, оно было уверено в своих силах. В звуках, доносившихся из зарослей, не было ни надрыва, ни отчаяния, ни сомнения.
Суазетт повернула голову, стараясь не делать быстрых движений, но и не медлить. Охваченная страхом, она не знала, как лучше поступить в сложившейся ситуации.
Вдоль оврага, на дне которого она стояла, держа на руках ягненка и прижимая его к груди, шла тропинка. Сам овраг, поросший кустарником, представлял собой обрыв шириной от одного края до другого не больше чем расстояние брошенного камня.
Из грязных зарослей ежевики на нее уставились красные немигающие глаза.
Суазетт вмиг покрылась гусиной кожей. Широко открыв рот, она пыталась крикнуть, но не смогла произнести ни слова. Из ее горла вырвался беспомощный писк, невнятный от страха. Глаза, которые смотрели на нее из густой потрепанной листвы, пережившей недавнюю грозу, моргнули, и она услышала новый рык, мрачный и угрожающий. Животное рычало и шумно вдыхало воздух. Оно не было похоже на все то, что о нем говорили и что она сама болтала, обсуждая его с подружками. Это страшное существо, обитавшее в горах, в пустых лощинах, на борьбу с которым были отданы все силы и которое днем и ночью искали повсюду – начиная от расщелин и нор и заканчивая горными уступами, – вдруг обрушилось ужасом внутри нее самой, как будто вокруг этого грязного оврага задрожали горы и затряслась земля. Не в силах преодолеть панику, Суазетт широко открыла рот, в котором, казалось, скопились плотные комки ужаса, и, дрожа всем телом, закричала: «Нет!» Однако из ее горла не вырвалось ни единого звука. А сверху, над оврагом, собака больше не рычала, а только лаяла, и лай ее тоже был полон ужаса. Суазетт не заметила, что слишком сильно сжимала ягненка, и от этого он начал блеять, тычась ей мордочкой в шею и лицо, засучил ногами, пытаясь лягнуть ее копытцем. Она поднялась на ватные ноги, путаясь в юбке, испачканной грязью и мочой, и бросила ягненка, как будто он вдруг превратился в какую-то мерзость. Потом, заскользив пятками по грязи, женщина стала подниматься вверх и натолкнулась на каменную насыпь, превратившуюся для нее в непреодолимую преграду. Срывая ногти, сбивая в кровь руки и ноги, она пыталась вылезти из оврага. Над ее головой безудержно лаяла собака, а ягненок испуганно блеял, когда из сухих ветвей появилась темная рычащая масса, на которой среди шерсти были различимы лишь когти и клыки.
Глава 5
Самым поразительным был запах. Мало того что все это можно было видеть и слышать, это еще можно было обонять. Здесь стоял смешанный запах козлятины и плесени, влажной земли, холодной соломы, камфары и мазей, а еще стоячего дыма, распространявшегося над прозрачными чашами, закрепленными на железных треногах. В Наварре их называют брацерос; сейчас в них тлели угли, на которые бросали измельченные лекарственные травы, предназначенные для оздоровления воздуха. Считалось, что таким образом он очищается от болезней, как во времена Великой чумы. Запахи, витавшие в больнице, устроенной маркизом, были невыносимыми, и все-таки они были приятнее, нежели в обычных госпиталях.
Больница располагалась в одной из заброшенных башен замка, олицетворяя проявление какой-то утомленной набожности. Каменный алтарь разобрали, а стены обили полотнами серой ткани так, что некоторые витражи частично остались под ними, как и высокие узкие окна. Распятие и статуи некоторых святых не тронули, дабы они утешали больных, лежавших на кроватях, что были поставлены в два ряда. Плиточный пол был выстлан соломой, которую отец Жорж приказал менять раз в неделю. Едва переступив порог заведения, он тут же выдвинув в пользу соломы целый набор аргументов, первым среди которых было выздоровление больных и здоровье окружающих.
Но запах…
Однако, по-видимому, кюре он вовсе не мешал. Старик обращал внимание только на несчастных, лежавших в одних сорочках, хотя на некоторых из них была повседневная одежда, включая штаны. Обычно какая-либо часть тела у бедолаг, чаще всего конечность, была перевязана бинтами, сквозь которые проступала кровь, и многие из них дрожали от лихорадки, хотя были укутаны в покрывала, менявшиеся, вероятно, реже, чем солома на полу. Во всяком случае, на сей счет отец Жорж никаких указаний не давал.
Карандаш, который Грегуар де Фронсак держал в дрожащих пальцах, неспешно запечатлевал на бумаге неясные черты. Лист, приколотый к картонной дощечке, постоянно заворачивался из-за многочисленных прикосновений карандаша и пальцев, растирающих полутона. Животное с распахнутой пастью, изображенное им, не было похоже ни на одного зверя, которого он мог встретить на старом континенте или в Америке. Не было оно похоже ни на одно существо, известное по рассказам: это был не волк и не медведь, не горный лев и не пума…
Чуть склонившись, шевалье сидел на краешке широкой кровати, держа дощечку для рисования в одной руке, а карандаш в другой. Кюре, пристроившись рядом с ним на одноногом табурете, который он принес с собой, расспрашивал мужчину, что сидел к ним лицом в неловкой позе. Перевязанная голова и до плеч перебинтованные руки делали его похожим на мумию. Глаза бедняги постоянно блуждали по всем четырем углам зала, как будто он ожидал какой-то нежелательной реакции со стороны больных. Время от времени он мельком поглядывал на рисунок, приобретавший под рукой художника все более четкие черты, и вздыхал. Грегуар жирной линией выделил контур морды зверя, округлив ее возле ноздрей.
За спиной Фронсака зашевелился больной, занимавший соседнюю койку. Он повернулся на бок, и из-под повязки, которая закрывала его голову до самой макушки, стали видны всклокоченные волосы, а в щелях между бинтами – блестящие глаза. Грегуар не обратил ни малейшего внимания на это движение – точно так же он заставлял себя не зацикливаться на окружающей его обстановке и людях, находящихся в зале. Следуя за кюре, который привел его сюда, он постарался быть отстраненным и не принимать близко к сердцу переживания этих людей.
– Ты поправишься, Зако, – прошептал кюре, сильно шепелявя.
Жако посмотрел на пальцы кюре, машинально теребившие деревянный крест в металлической оправе, который висел у старика на шее.
Кюре повторил свои слова на диалекте, которым владел этот парень, и тот, послушно покачав головой, тихо произнес:
– La bestia es grosa.[1]1
Зверь огромный. (Здесь и далее прим. перев.)
[Закрыть]
– Да. Зако, – прошепелявил святой отец, – имей шмирение. Шевалье еше не жаконшил ришовать.
– Como un vaca,[2]2
Как корова.
[Закрыть] – продолжал Жако.
– Обозди, обозди немного, ушпокойша, Зако…
Грегуар вновь заскользил карандашом по бумаге, пытаясь придать существу на рисунке черты крупного зверя и едва удерживаясь от соблазна еще сильнее надавить на грифель. Он избегал смотреть на этого парня, пострадавшего в схватке со Зверем, на кюре, на все, что окружало его в этой больнице. Эти мрачные серые стены, впитавшие в себя боль и несчастье, которые освещались через полузанавешенные окна и витражи, и особенно угли и дым, поднимавшийся над брацерос, вызывали ощущение неустойчивости и призрачности мира. А угрожающее, по-кошачьи шипящее дыхание больных, слышимое здесь повсюду, наводило ужас.
«Боже мой…» – подумал Грегуар де Фронсак, пытаясь воплотить на бумаге жуткого монстра, и вдруг почувствовал, что его тело охватывает лихорадочная дрожь.
Внезапно шевалье засомневался, что мир, в котором он родился, примет это открытие и не засмеет его. Во всяком случае, лучшее, что он сделал во время своего путешествия в Новую Францию, – это запечатленная им гибель тех, кто умирал вместе с Монкалмом, тех, у кого не было ничего, кроме бьющегося сердца и крови. Он видел, как пал Квебек, и Монреаль, и другие города в глубине страны; он был свидетелем, как англичане и французы в течение долгих лет снова и снова знакомились с коренным населением этих земель. Это происходило до тех пор, пока один министр мореходства не отдал распоряжение отправить фрегаты в залив Шалер возле пролива Сент-Лорен, что по другую сторону океана. Но это никак не повлияло на обстановку, поскольку посреди пожара, охватившего метрополию, было объявлено, что «не тушат конюшню, когда дом горит». И пока не поставили подпись под документом – очень важную подпись, которую запомнили многие, – там уже больше никто не задерживался, оставив после себя в феврале 1763 года занесенную снегом мертвую колонию, теперь не принадлежавшую Франции.
И все, чем Грегуар занимался для науки и лично для мсье Жоржа Луиса Леклерка, графа де Буффона, – это экспедиции по лесам, когда он не спал сутками, рисуя животных, названия которых, произносимые только на языке могикан, повергали европейцев в ужас. Он слушал и переводил с помощью толмача истории, которые были более дикими, чем сами туземцы, рассказавшие их (иногда это были выходцы-перебежчики из Лиги ирокезов). Они поведали ему о традициях и обычаях, о необыкновенных животных еще до того, как ему удалось самому все это увидеть. Грегуар всегда только тем и занимался, что поддерживал в бодрствующем состоянии свое любопытство, не давая ему угаснуть, и подпитывал свой Интерес все новыми и новыми открытиями. А в это время другие люди вокруг него резали друг друга, потрошили, скальпировали за горсть монет, убивали самыми разнообразными способами.
Поймать Зверя, которого он никогда не видел, и нарисовать его… Грегуар улыбнулся.
Куда же подевался Мани?
Улыбка сползла с лица шевалье.
Краснокожий, как обычно называли представителей народа Мани, когда не говорили «дикарь», покинул комнату среди ночи, выйдя, скорее всего, через окно, расположенное на уровне второго этажа от земли. Пустоты между гранитными плитами вполне могли позволить подготовленному человеку как подняться вверх, так и спуститься вниз. Наутро он так и не вернулся; его лошадь стояла привязанная, и никто из прислуги замка не мог ответить Грегуару, что мог сейчас делать Мани, поскольку ни один человек его не видел. Тем более не могли ответить на этот вопрос маркиз и его внук, в компании которых Грегуар вкушал вино. Но он не расспрашивал хозяев о Мани, – наоборот, это они спросили о его спутнике, и ему пришлось сказать какие-то банальности о привычках человека из Нового Света, который любит в одиночестве знакомиться с новой для него природой, чтобы «найти свое место».
Неожиданно внимание Грегуара привлек шум и возня по правую руку от него. Он увидел, что больные и раненые поднялись со своих коек и стали потихоньку к нему приближаться. В их медленных движениях чувствовалась осторожность… Что ж, большего им просто не позволяло их физическое состояние. Парень, сидящий лицом к нему, воспринял это как знак и, тяжело дыша, что-то сказал кюре.
– Зако видел много волков, – перевел тот. – Но жверь, который напал на него, не был волком. У него была вытянутая морда и жубы, как ножи.
Раненые тесно обступили художника. В длинных сорочках, с повязками на голове, шее и конечностях, с тяжелым шипящим дыханием, они настороженно и опасливо смотрели на его эскиз. Жако с такой же осторожностью наклонился в сторону папки с бумагами и протянул перевязанную руку.
– Fai me viere.[3]3
Дай посмотреть.
[Закрыть]
Грегуар позволил ему взглянуть. Зверь, покрытый длинной шерстью, с мордой, как у волка, только более удлиненной, словно выпрыгивал с листа бумаги, покрытого туманом штриховки. Внезапный резкий крик, раздавшийся за спиной Грегуара, заставил его подскочить. Признаться, он не ожидал такой бурной реакции. Оглянувшись, художник оказался нос к носу с человеком, у которого была перевязана голова, а из-под бинтов выбивались спутавшиеся волосы. Он остолбенело застыл, открыв рот и распахнув от изумления глаза. Приглядевшись, Грегуар понял, что перед ним женщина. Ее почти нечеловеческий голос был полон страха, а глаза с ужасом смотрели на рисунок. Кюре, ничуть не удивившись ее крику, принялся успокаивать несчастную, которой, очевидно, было знакомо существо, изображенное на бумаге. Он дал ей в руки свой крест и стал бормотать молитву на латыни, которая в его устах, благодаря своеобразному произношению, превращалась в неведомый доселе язык. Четверо или пятеро других страдальцев, воспринявшие показанный рисунок намного спокойнее, молчаливо одобрили его, и никто не выразил своего несогласия с тем, как Грегуар изобразил зверя. Шевалье вновь обратился к Жако:
– Ну что ж… Если это не волк, то что это, по-твоему?
Последовавший ответ был резок, как плевок:
– A diablo! [4]4
Дьявол.
[Закрыть]
– Он преувелищивает, – сказал кюре. – Боже, прости его.
– A diablo! – настаивал парень.
И если другие не осмеливались одобрять рисунок вслух, они все же поворачивались к нему и, по примеру кюре, просили Божьего прощения.
Грегуар поблагодарил их и стал складывать свои вещи. Он положил рисунок в папку, а сверху, на всякий случай, прикрыл его еще одним листом бумаги. В тот момент, когда он бросил карандаш в кожаную сумочку, в часовню-больницу зашел Тома д'Апше.
Молодой маркиз, сделав пару шагов, остановился. Он не закрыл за собой дверь, и его черный силуэт в плаще четко выделялся на фоне серой стены. Он был с непокрытой головой, и казалось, будто вокруг его волос желтел ореол солнечного света. Вглядываясь в сумерки, насыщенные запахом беды, и не решаясь пройти дальше, Тома с трудом мог что-либо различить.
– Шевалье! – негромко позвал он.
Грегуар попрощался с кюре и больными и подошел к маркизу. Тот торопливо вывел его на свежий воздух, закрыл за собой дверь и объявил:
– Зверь убил девушку на берегу Сент-Альбан.
Грегуар увидел, что с другого конца двора, со стороны конюшни, к ним приближается Мани и ведет их лошадей, причем уже оседланных. Лошадь маркиза стояла в ожидании у стены часовни под присмотром слуги, который, как заметил шевалье, был обут в сапоги. Тома выглядел бледным и осунувшимся. Нервно теребя в руках свою шляпу, он сказал:
– Я вас провожу. Поехали.
Шевалье кивнул в знак согласия.
Тем временем Мани подошел к часовне, откуда вновь донеслись крики женщины с обезображенным лицом. Мани не казался усталым, и по его виду нельзя было догадаться, чем он занимался в течение своего отсутствия вплоть до нынешнего утра. Обменявшись с Грегуаром немигающим взглядом, он протянул ему поводья, и шевалье отметил про себя, что его лошадь полностью снаряжена, а все приспособления для исследований пристегнуты к задней луке седла.
– Я видел Мани на мосту при въезде в замок, – сообщил Тома. – А эту новость мне передали только что. – Маркиз сказал это так, как будто считал себя обязанным предоставить какое-либо объяснение или заверение, поскольку во время завтрака он, несомненно, чувствовал озабоченность Грегуара.
– Спасибо, Мани, – поблагодарил Грегуар, беря в руки поводья.
Затем шевалье открыл самую большую сумку и бережно положил в нее папку с рисунками. Не успел он протянуть руку к другой сумке, как Мани сказал:
– Все уже здесь.
Грегуар кивнул и коротко ответил:
– Конечно.
Затем он поставил ногу в стремя и взобрался в седло.
– Конечно, – повторил Мани.
Стокбриджский индеец, вероятно последний из своего народа, спокойно ждал, пока шевалье нагонит Тома д'Апше и они двинутся в путь.
* * *
Проводник, который привел их к оврагу, стоял в стороне от женщин и детей, собравшихся на большом каменистом выступе. Позади них сбились в кучу овцы, охраняемые мальчишками, которые сидели на валунах. В раздуваемых на ветру капюшонах, из-под которых выглядывали лишь носы, они напоминали нахохлившихся воробьев. С красными от холода щеками, подростки мрачно поглядывали по сторонам, держа в руках жерди, которые были в три раза больше их собственного роста. Тот самый Жако Арижак, сын помещика, тоже был здесь. Без верхней одежды – на нем не было даже привычного для местных жителей жилета из овечьей шкуры, – в одной рубашке, парусом вздувшейся на спине, промокший, со спутанной в клочья бородой, он стоял среди остальных с поникшей головой, согнувшись от внезапно свалившегося на него огромного горя.
Грегуар так запыхался из-за того, что ему пришлось бежать за лошадьми, что даже не мог говорить. Он мельком посмотрел на овраг, тянувшийся вдоль тропинки, и взял под уздцы лошадь Тома, который первым спустился на землю и теперь спешил к краю обрыва.
– Не беги! Подожди! – крикнул ему Грегуар, стараясь не отставать от него.
Тома остановился.
– Смотри, здесь должны быть следы. – Грегуар широким жестом обвел пространство вокруг них.
Молодой маркиз кивнул головой и сжал губы, как будто малейшее слово, даже самый тихий шепот, мог уничтожить следы, оставленные Зверем.
Тем временем Мани заглянул на дно оврага, потом подошел к своей лошади, стоявшей в трех шагах от него, и привязал поводья к дереву, что возвышалось на изгибе тропинки. После этого индеец миновал заросли кустарника и вышел на луг. Застыв, словно изваяние, он стал прислушиваться к крикам грачей, носившихся над оврагом. На фоне редкой лесной поросли его фигура была похожа на одно из выкорчеванных деревьев.
Над оврагом пошел мелкий дождик. Внимательно приглядевшись к впадинам и кустам на другой стороне оврага, к поверхности грязной земли, по которой текли холодные ручьи, можно было с уверенностью сказать, что здесь кто-то был, но не более того.
Грегуар обменялся с Тома красноречивым взглядом и посмотрел в сторону проводника, который, в свою очередь, не отрывал глаз от Мани. Индеец вздохнул.
Было очевидно, что на земле остались следы.
Следы от сапог.
Грегуар выругался сквозь зубы. Приспособления, используемые для того, чтобы спуститься на дно оврага, помогли ему поддержать равновесие. Но они никак не гарантировали ему, что следы, которые он рассчитывал увидеть, останутся нетронутыми. Рыская по дну оврага, Грегуар обнаружил кровь на измятых листьях кустарников, но во всем остальном не было никакой ясности. Несмотря на дождь и грязь, он достаточно много времени посвятил тщательным поискам, раздвигая колючую поросль ежевики и изучая поверхность почвы. Не было никаких сомнений, что именно здесь на несчастную напал Зверь, но следы этого трагического события были нечеткими, а тело женщины и вовсе благополучно исчезло.
– Куда ее унесли? – спросил Грегуар, карабкаясь по склону.
Маркиз взял его за руку и ответил:
– Жюльен говорил, что приходили какие-то люди. Скорее всего, это были солдаты.
Жюльен, их проводник, присматривал за лошадьми. Услышав свое имя, он повернул голову и, встретившись взглядом с Грегуаром, кивнул головой, подтверждая слова маркиза, а затем вновь уставился на поросший травою склон.
– Солдаты? – переспросил Грегуар.
Проводник ответил господину, но на этот раз даже не взглянул на него, потому что неотрывно следил за фигурой, видневшейся на лугу. Судя по всему, Жюльен непонятно по какой причине вдруг почувствовал себя не в своей тарелке.
– Черт меня побери! – проворчал Грегуар.
– Ваш слуга делает вам знак, – проговорил Жюльен.
Мани, вокруг которого кругами вились грачи, действительно махал рукой, но не Грегуару, а кому-то другому.
– Он мне не слуга, – заметил Грегуар, высокомерно посмотрев на крестьянина.
В двух шагах от него шел Тома д'Апше. Услышав глухой топот сапог, Мани перестал жестикулировать и опустил Руки вдоль тела, как бы приветствуя подошедших к нему людей. Он сделал несколько шагов, ступая с предельной осторожностью, чтобы не задеть даже травинку. При этом он, можно сказать, как-то остервенело вглядывался в землю, и поля широкой шляпы, укрывая его плечи, напоминали скат гладкой шиферной крыши. Затем индеец сел на корточки и стал с шипением вдыхать воздух через полуоткрытые губы так, что его плечи попеременно медленно то опускались, то поднимались. Наконец Мани сделал мужчинам знак приблизиться, и они подошли к нему. Отпечатавшийся на красноватой глине след был необычайно четким и выделялся среди прочих следов, оставшихся на земле, покрытой густой травой и ромашками.
– О Боже… – прошептал Грегуар и тоже опустился на корточки.
Тома д'Апше побледнел. Ошеломленный, он открыл рот, но не произнес ни слова.
Тщательно обследовав четкий глубокий след, немного размытый дождем, Грегуар произнес хриплым низким голосом:
– Это не волк. Я никогда такого не видел.
– Может быть, очень большой волк? – спросил Тома, напряженно заглядывая через плечо сидящего на корточках шевалье.
– Нет, – твердо ответил Грегуар. – Ни большой, ни огромный, ни монстроподобный. – И он принялся объяснять им, попутно обводя пальцем контур следа, но не прикасаясь к нему: – У волков по пять пальцев на передних лапах и по четыре пальца на задних, как ты знаешь. Но посмотри: этот след почти в два раза больше моей ладони, то есть этот волк весил бы более двухсот фунтов, и когти его очень необычны. Что же касается количества пальцев, то, сколько бы мы ни смотрели, нам не удалось бы насчитать больше трех. На всех трех растут когти… Да, эти следы действительно остались от его когтей… И если учитывать эту шпору на пятке, то мы получаем четыре когтя. Нет, я никогда не видел ничего подобного.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?