Читать книгу "Саня 1977"

Глава 9. На ковре у генерала

– Ловчев! К генералу!

Я даже не сразу услышал. Так и продолжал сидеть за столом, пялясь на телефон и с трудом удерживая желание немедленно схватить трубку и набрать номер отдела, где сидела она. Я что, влюбился? До сегодняшнего утра я каждый день, отправляясь на работу, думал о том, что нужно сделать на работе. Даже когда дел было не особо много. А сегодня я ехал в управление Изыскания Сокровищ и думал о ней. О Сашеньке.

Глупо как-то вчера все получилось. Вроде свидание, а вроде и нет – коллективный выход в кино. Как на нас все пялились, когда она после сеанса садилась ко мне в машину! Лыбились, подмигивали. Козырь мне большой палец руки показал. Да черт бы с ними! Пусть завидуют. Теперь моя очередь на свидание приглашать. А куда?

– Товарищ Ловчев! Вас к генералу, – не без удивления повторила секретарь генерала Лариса Ивановна, почему-то прибывшая за мной лично. – Генерал Ермилов ждут вас.

А, ну понятно. Судя по нравам, здесь полагалось при подобном вызове вскакивать и нестись на ковер к Ермилову галопом. На ковер. Для вздрючки. Перебьется. Хотя, наверняка, получу втык, что не приехал вечером с докладом.

Но генерал втыкать мне не стал. Сразу указал мне на стул, принял папку с делом о пропавших бармах, тут же углубился в чтение. Дочитал, встал, подошел к карте на стене. Карта была утыкана флажками с надписями. Места и даты хронопосещений?

Ермилов нашел на карте нужное, долго рассматривал извилистую линию реки Оки, даже водил по ней пальцем.

– Так ты считаешь – сперли? – спросил генерал.

– Да. Но не буквально. Не сейчас. В прошлом.

– Понятно. То есть мы золотишко ныкаем до лучших времен, потом откапываем, а они так просто прут?

– Не уверен. Этот клад – вещь слишком заметная. Просто перетащить такое в наше время – никакой энергии не хватит.

Видимо, генерал это и без меня знал. Березин тут как-то подсчитал, что переместить из прошлого одну простую золотую монету в расчете на электричество обойдется в два раза дороже. Но если перемещаемая вещь была «заметной» – известное украшение, драгоценный камень, картина из музея, то расход энергии возрастал на порядок. Особенности континуума.

– Так, допустим. Они в прошлом все это дело сперли. Тогда где оно сейчас? – повернулся ко мне генерал.

– Скорее всего, где-то под замком. Со временем могут предъявить. Как скифское золото.

Генерал поморщился. Действительно, со скифским золотом все было плохо. Из крымских музеев стали пропадать уникальные экспонаты коллекции золота скифов. И как-то неожиданно одноименная экспозиция открылась в голландском национальном музее. И экспонаты были удивительно похожи на те, что пропали у нас. Предъявить голландцам было нечего. Все записи об экспонатах из реестров наших музеев исчезли. Просто исчезли, без следа.

– Так что, считаешь, надо прыгать? – спросил генерал.

– Придется. Березин вектор просчитал. И что интересно – он сказал, что прыгать надо за неделю до обнаружения клада.

– Березин? Этот ваш сумасшедший математик? Такой насчитает… Но раз за неделю, значит, за неделю. Один прыгаешь? С помощниками? Могу пару ребят из наполеоновского отдела подкинуть. По эпохе подходят. Все равно толку с них…

– Не. Лучше своих. Райкина хочу взять и Улюкаева.

Генерал нахмурился, подошел к шкафу, переставил несколько книг местами.

– А может, оно и к лучшему. Твои люди – тебе отвечать. Три дня, говоришь, ладно, иди, готовься. С одежкой вопрос решил? И это, зайди к нацистам, раз сам про скифское золото вспомнил. Они чего-то там нарыли и как раз по Рязани.

Глава 10. Восемнадцатое мгновенье

«Нацисты» – отдел по изысканию похищенных нацистами сокровищ, самое первое и любимое детище генерала Ермилова, располагался в глубине усадьбы в отдельном особняке с прекрасной розовой клумбой перед входом с колоннами. Говорят, над ним даже флаг со свастикой некоторое время висел, но генерал увидел, рассвирепел и распорядился снять. Но охранники в черной форме СС у дверей остались. С автоматами и в касках, при галстуках. При моем приближении они вытянулись во фрунт и щелкнули каблуками. Я зиговать, конечно, не стал, но пропуск предъявил и прошел в помещение. Внутри флаги со свастиками были. И бюст фюрера прям перед входом. По-моему, ребята перебарщивали с натурализмом.

А, это тут кино снимают…

Действительно, в коридоре стояла кинокамера на треноге, около нее какая-то девушка с хлопушкой, на которой было написано «17 мгновений весны». Я вспомнил популярного писателя Семенова и его роман в «Роман-газете». Это что, они решили Семенова экранизировать? Здорово! Посмотрю обязательно.

– Вы к кому, товарищ? – решительно двинулась навстречу мне энергичная женщина, кажется, главная здесь. – Сегодня массовку не заказывали. Почему посторонние на площадке?!

Она тут же стала давать распоряжения, что-то сердито командовать осветителям, но вдруг снова повернулась ко мне и посмотрела с интересом, особо рассмотрев лицо.

– Скажите, а вам не приходилось сниматься? Хотите попробовать себя в кино?

– Скорей уж в цирке, – ответил я и направился вверх по мраморной лестнице.

– Товарищ Лиознова, но мы будем сегодня доснимать, – взмолился оператор у камеры, – и так все сроки к чертям…

Секретарша начальника была в строгом сером костюме, белой блузе с галстуком, и в пилотке с орлом на кокарде. Пилотка каким-то чудом держалась на роскошной гриве белокурых волос. Ко мне обратилась по-немецки. Спросила, кто я и зачем явился?

– Доложите, что подполковник Ловчев пришел, – ответил я по-русски.

– Из какой организации?

. – Из КГБ. Но вашему начальнику можете сказать, что я из «Смерш».

Секретарша прыснула со смеха (шутка оценена) и пошла докладывать.

,

Начальник «нацистского отдела» полковник Виктор Луговой сидел в кресле в черном мундире группенфюрера с красной повязкой на рукаве и с кем-то говорил по телефону. Мне кивнул, указал на место за столом, продолжая говорить на чистом немецком.

Я, конечно, наводил про него справки. Оказалось, чистокровный немец из переселенцев. Из семейства Фондервизов. Точнее – Фон дер Визе. Предки его переехали в Россию еще при Екатерине, осели, прижились, обрусели. Торговали, железные дороги строили. Разбогатели. Дед указанного Фондервиза в 1914-м из патриотических чувств поменял немецкую фамилию на русскую – Луговой, после революции отдал все свое состояние народу, а сам учил детей математике в школе. А его родной внук нацистов бывших ловит и похищенное ими народу возвращает.

– Нун гут, – закончил разговор Луговой и положил трубку. Повернулся ко мне.

– Ловчев? Тот самый? Рад познакомиться, – и протянул мне руку. – Почет и уважение первопроходцам.

Значит, он на меня справки тоже навел.

– Как тебе фильмец вчерашний, здорово, да?

Я не сразу сообразил, что он про «Ивана Васильевича». Значит и «нацики» на просмотре были. Да, была там группа крепких русых и белокурых ребят, которых я принял за спортивную команду из Прибалтики.

– Да, фильм хороший, – согласился я. – Но у вас тут тоже, вижу, кино.

– Ну да! – почему-то обрадовался Луговой. – Тут такое дело! Сняли они кино. Да что там кино – сериал! Ну, Семенова-то ты читал. Да все читали! Сняли и хотели фильм в этом году ко Дню Победы показать. Все десять серий. И очень правильно, заметь. Классный фильм получился! Мне очень понравился. Только накануне Леонид Ильич в ФРГ собрался поехать, вот и решили премьеру отложить. Дабы не усложнять межгосударственных отношений с западными немцами. Сам понимаешь, трубы – газ. И решили показать фильм сначала нам, как специалистам. Юрий Владимирович посоветовал лично. У нас и зал свой есть, мы там нацистскую хронику крутим.Ну вот приехали они, Семенов, Лиознова Татьяна, эта которая режиссер, артиста Тихонова привезли, Кэт эту, которая радистка. Цвигун с ними, а как без него? Броневой Мюллера играл – забавный такой дядька. Мы и решили для них встречу в нацистском духе устроить. По полному разряду. Все в форме, при параде и орденах, общение только на немецком. Она, Лиознова, как вошла, как посмотрела… «Вот так это должно было быть! – кричит, – а не то что мы наснимали. Вот где фашисты настоящие! Вот их снимать надо»! В общем, нажили мы с этим натурализмом себе геморрой. Теперь она здесь заново все сцены в гестапо и в СД переснимает. И подвалы гестапо тоже. Видел наши подвалы? Как-нибудь покажу. И хронику нашу тоже взяли. У нас-то хроника о-го-го! Даже цветная. Правда, в кино все равно черно-белое. В общем, фильм заново монтировать будут. Серий на двенадцать. Мне Лиознова роль Холтафа предлагала. Я отказался. Охота была по башке бутылкой огрести…

– А Штирлица кто играл? – спросил я.

– Я ж сказал – Тихонов.

– Так что, Тихонов сам приезжал и здесь снимался? – спросил я не без зависти.

– А то как же! «Штирлиц идет по коридору». По нашему коридору и шел. Только там проблемка возникла. У него наколка на руке «Слава». В детстве по дурости сделал. Руку прятать пришлось, наколку кремом замазывать. Ладно, что мы все про меня, да про меня, ты с чем пришел, коллега?

– Ермилов послал. Сказал, что у вас что-то про золото скифов есть и про Старую Рязань.

– О! Точно! – Луговой выдвинул ящик стола, достал какую-то папку. – Смотри сюда. Наши ребята в старой соляной шахте под Дрезденом нашли пару ящиков с нацистским золотишком. Большей частью – слитки с тиснеными орлами, но был там саквояжик с золотыми фигурками. Лани да олени с бирюзой. Наши ученые их быстро опознали – скифские вещички. Из сибирских курганов. Но при них имелись еще очень интересные бумаги. И одна – про странную экспедицию Аненербе в мещерские леса. Прям в самую глушь. И еще одна про сплав по Оке с заходом в Муром, на Старую Рязань и на Борковскую дюну. Вот ты и прикинь. Где сибирские курганы и где Ока? И чего нацикам в мещерской глуши понадобилось? Ведь заметь, не диверсанты какие, а именно Аненербе.

– Хорошо, посмотрю, – сказал я, принимая папку. – Слушай, у меня просьба есть. Личная. Тут у тебя розы…

– Понял, – движением руки остановил меня Луговой. – Букет, да? Лямур – тужур – бонжур? Служебный роман? С клумбы не дам, никому не даю. Сейчас нарежут и принесут с оранжереи.

Он нажал кнопку на селекторе и дал команду по-немецки.

Пока я ждал обещанного букета, все-таки осмотрел «подвалы Гестапо». Луговой услышал, когда Лиознова скомандует «Снято», и мы быстро проскользнули по лестнице вниз, в подвальное помещение. Ну да, мрачные коридоры, решетки, двери с глазками внутрь. Что-то примерно такое я и представлял. Только кровищи на стенах не хватало. Я заглянул в один глазок и с удивлением обнаружил, что в камера не пуста. В ней сидел на одинокой табуретке, привинченной к полу, какой-то седой дядька.

– Это что, артист? – спросил я.

– Артист! Еще какой артист! – как-то нехорошо улыбнулся Луговой.

И тут я вспомнил, что «нацистский отдел» не только похищенные нацистами сокровища ищет. Но и самих нацистов, совершивших преступления против человечности и прятавшихся от справедливого возмездия.

– Это артист еще тот! – пояснил Луговой. – Кравчук его настоящая фамилия. В первый же месяц войны этот боец Красной армии попал в плен. В лагере военнопленных предложил свои услуги немцам. Выявлял командиров, коммунистов, евреев. В общем, отличился. Получил повышение, участвовал в карательных акциях. На партизан охотился, села белорусские жег. Баб, детишек, заживо. Лютовал. Его даже немцы побаивались. Одна слабость была – фотографироваться любил. Особенно в концлагере. На фоне повешенных и при массовых расстрелах. На том и погорел.

– Каким образом?

– В сорок четвертом он исчез. Думали – сдох. А он, сученыш, с похищенными документами советского лейтенанта опять в Красную армию подался. И до Берлина дошел, прикинь! Говорят, храбро воевал, даже ранен был. После войны осел на Украине. На хорошем счету, в партию вступил, в директора совхоза выбился. И могло прокатить, но тут к празднованиям 25-летия Победы начали списки составлять по награждению юбилейными медалями. Там, в военкомате, и заметили нестыковки по документам. Запросили его дело из архивов и… В общем, на фото погорел. Очень уж директор передового совхоза оказался похож на матерого палача Кравчука. Сообщили нам. Очень кстати там чемоданчик с зубными протезами и золотым коронками на базаре засветился. Прикидываешь, откуда коронки? В общем, взяли гада. Год его кололи. Хитрый, умный, как уж на сковородке вертелся. Сначала признался, что да, служил нацистам, но подневольно – запугали. Но ведь кровью искупил. Потом признался, что служил в лагере, но никого не расстреливал и не вешал. Просто охранник. Но фотографии его подвели, а потом и свидетели нашлись.

– И что вы с ним собираетесь делать?

– Мы? Ничего. Мы ведь – не суд. Мы следствию помогаем, подробности выясняем. По всему, по совокупности преступлений ждет его пуля в затылок. По справедливому приговору советского суда. Только пуля – просто очень. Нет. Мы каждый день с ним следственные действия ведем. Коллег его выявляем, очные ставки с пострадавшими устраиваем. Кто жив еще остался. Чтобы он, сука, каждый день свой вспомнил. Чтобы каждый им замученный и убитый ему во сне явился. Были бы у него хоть зачатки совести, с ума бы давно сошел. Или повесился. Так нет, живет. И аппетит завидный. Заметь, дружков своих по душегубству охотно сдает. С подробным перечислением содеянного. Вот как всплывет все, тогда можно и в суд. Тогда можно и пулю. Хотя я бы его своими руками… Ладно, пошли, кажись, готов твой букет. Шурочке привет передать не забудь…

Я вернулся в главный корпус и, не особо скрывая букета, прошел в кабинет Сашеньки. Но там сидел один Люциферыч. В глазу у него была вставлена такая штука, как у ювелиров, через нее он рассматривал механизм старинных часов.

– А где Сашень… Александра? – спросил я.

– С утра в командировке, – зевнул старик, не отрываясь от занятия.

– Надолго?

– Сие – от всевышнего и от начальства, – указал пальцем в потолок Люциферыч. – Нам не докладывают.

Я собрался уйти, но Люциферыч вдруг остановил:

– Цветы можете оставить. Ваза на подоконнике, вода там.

На подоконнике, действительно, стояла стеклянная ваза, а в углу комнаты имелся кран с раковиной. Я набрал воды, поставил вазу на стол, вставил в нее семь алых роз.

– Одобряю, – сказал Люциферыч, опять же, не отрываясь от часов.

А я отправился в свой отдел. Надо же, в командировку уехала. А мне вчера – ни слова.

Где же ты, Сашенька? Где, в каких землях, в каких временах тебя носит?

Глава 11. Светлейший

Сашенька еще минуту стояла на одном колене, привыкая к окружающему миру. Встала, отряхнула лосины и сразу же посмотрела на часы. Первая отсечка – шесть часов. Успеет ли? Посмотрим и… осмотримся. Лесная опушка. Лес не очень густой. Солнце там, значит идти – туда.

Вектор был выстроен очень удачно, Санька вышла из леса и сразу увидела обнесенный глухой стеной монастырь. Все точно, от него с километр до большой дороги, там ямской двор с трактиром.

– Не километр, а верста, – поправила себя Саня. – Теперь все в верстах!

Добраться до кабака лучше бы побыстрее. Одинокая дама на дороге, пешая, без охраны и слуг, да еще в мужском костюме, конечно, подозрительно. Наготове история про разбойников у брода, про лошадь, сломавшую ногу, про слугу, павшего в бою с разбойниками. Но это – на всякий случай.

История не понадобилась. Дорога была пуста, а встретившийся по пути монашек только согнулся в поклоне. И кабак был почти пуст. В дальнем углу какая-то смурная парочка сидела за пузатым штофом. За длинным столом у входа трое с виду ямщиков хлебали какую-то похлебку из глиняных мисок. Да торговец в зипуне жадно жрал жареную курицу за отдельным столом у окна. Перед ним стоял квадратный штоф зеленого стекла, из которого торговец часто наливал и так же жадно выпивал.

Хлебное вино, определила по сивушному запаху Саша, – 24-28 градусов.

Пузатый кабатчик Саше сразу обрадовался, разулыбался и даже протер тряпкой подобие прилавка.

Саня подошла, положила на прилавок большую монету с профилем носатого короля в парике. Краем глаза заметила, как сидевшие за штофом разом повернулись в ее сторону. Сказала резко, изображая английский акцент:

– Хозяин. Лучший конь мне с седло. Порох и свинец мне. Это быстро.

Кабатчик «завис». Видно, таких денег не видел, обычно мало кто в кабаке золотом расплачивается. Он жадно схватил монету и тут же попробовал ее на зуб. Опознал золото, улыбнулся еще шире.

– Госпожа! Не желаете ли мадеры? Настоящая, от заморских купцов.

– Нет. Я – очень торопиться. Конь и порох мне! Это быстро!

Порох у кабатчика нашелся и свинец тоже. Саня тут же у прилавка умело зарядила свой пистолет, плотно загнала в стол круглую свинцовую пулю. Сунула пистолет за пояс.

Смурная парочка за дальним столом как-то разом обреченно вздохнула и перестала на нее таращиться. Саня еще раз переспросила про коня, взглядом оценила парочку и вышла на конюшню за посыльным мальчишкой.

Верхом Саня почувствовала себя гораздо увереннее. Да и лошадка оказалась очень даже ничего. Видимо, досталась кабатчику в залог. Седло, правда, простовато для такой высокой особы. Наверное, какого-то отставного драгуна.

Саня медленно въехала в городок и сразу направилась к «крепостцу» – звездообразному укреплению с пятью бастионами на берегу реки. Фортеция была окружена валом и рвом без воды. С ближайшего бастиона, охранявшего ворота крепости, зловеще торчали стволы четырех мощных орудий. У ворот стояли двое часовых с мушкетами и с примкнутыми штыками. Мундиры зеленые, отвороты и обшлага – красные, красные чулки, на головах – треуголки. Преображенцы.

– Эй, солдат! Докладывать ваш командир капитан Пырски срочный пакет от вице-канцлер Остерман лично в руки!

При этом Саня послала кобылу чуть вперёд, чтобы поторапливались. Один из солдат тут же взял «на караул», второй отправился докладывать начальству. Скоро вернулся с разрешением пропустить.

Внутри крепости Саня заметила, что в бастионах стоят наготове мортиры, множество медных и чугунных пушек на станках и больварках, рядом пирамидами были сложены чугунные ядра. Словно крепость готовилась к отражению осады. Да, в этой крепости можно держать оборону против целого полка. Долго и успешно. Только солдат что-то маловато. Кажется, под командой капитана гвардии Пырского состояло двадцать гвардейцев.

В центре фортеции возвышался дом с крышей из черной и красной черепицы вперемешку. Дом тоже был построен по военной науке с узкими, как бойницы, нижними оконцами, закрытыми слюдой. Также имелось два входа – на второй этаж вела крытая лестница с крытым же крылечком на каменных столбах.

А вот и сам капитан гвардии Пырский. Приставлен к Светлейшему для охраны и надзора. Судя по лицу – упертый служака. Но не прост. Явлению курьера в виде дамы – удивлен.

Саня спешилась, достала пакет, вручила. Капитан тут же его вскрыл, принялся читать.

– Тут написано, чтобы я усилил охрану поднадзорных, – сказал капитан. – Но у меня всего двадцать солдат.

– Андрей Ивановитш передать на слова, вы может пользовать литшный охрана князь, – поведала Саня. – Они поступать в ваш команда.

– Хм, – утер нос Пырский. – Взять в команду, конечно, можно, но могу ли я им доверять? Тут также написано, что я должен письменно доложить, с кем общался князь здесь и по дороге. И дать отчет по состоянию крепости. Вы подождете?

– О да! Я хотеть очень отдыхать. Я ехать потши без останоффка.

– Заодно и пообедаем у Светлейшего, – обрадовался почему-то капитан. – Вы можете умыться в моей комнате. Я прикажу, вам принесут полотенце и воду.

Что ж, пока все идет по плану, подумала Саня, утирая лицо полотенцем. Этот капитан – служака, но, судя по богатому перстню на пальце, на подарки падок. Перстенек-то не на жалование куплен. Явно от щедрот Светлейшего.

Обедали в столовой, обставленной довольно странно. Простой деревянный стол, но стулья с гнутыми ножками и обивкой из парчи – явно из столичного дома Меншикова. Оттуда же и фарфоровая посуда со столовым серебром, украшенным гербами. Подсвечники тоже серебряные, но вместо люстры – простое деревянное колесо. Видно люстры в возы не влезли. Или побить по дороге побоялись.

Сам Светлейший сидел в окружении семейства, с женой, сыном и дочерями. Помимо них за стол был приглашен капитан Пырский. Сашенька попробовала жаркое, оценила мастерство повара, подняла голову и встретилась глазами с Меншиковым. Видно было, что тот визиту незнакомой дамы удивлен, но старается не подавать виду. И вопрос задал скорее из вежливости.

– Давно ли вы на русской службе?

– О нет! Совсемь недавно. Мой батюшка служить у английский посол и есть приболеть. Призвал мьеня приехать из Англий. У посол мьеня встретить вице-канцлер Остерман и предложить служба. Наш достаток не так велик, я есть согласиться.

– А откуда вы из Англии? – спросил сын светлейшего, сидевший по левую руку от отца.

– Графство Кент. Это есть самый юг Англии. Наш род есть не богат, но отшень древний. В нашем роду быть епископ Кентеберийский.

– И как вам наша Россия?

– О! Отшень есть богатый земля. Но нет много порядка.

– Это да, – кивнул Александр Данилович. – Какой уж тут порядок, ежели генералиссимус заперт в своей же крепости-ка крыса в клетке?

Пырский кашлянул. Меньшиков хотел что-то добавить, да не стал. Обед закончили в тишине.

– Капитан, я хотеть спросить, как внимательно вы читать письмо вице-канцлер? – спросила Саня, застав капитана, курившего трубку у крыльца.

– Со всем вниманием и уважением, – ответил капитан.

– И последний приписка под подпись?

– Да, но… Вице-канцлер пишет, что письмо должно быть сожжено после прочтения. Но у меня указание от Тайного совета, что вся почта…

– Вы забывать, что барон Остерман возглавлять Тайный совет. Мне приказано проследить за исполнение.

– Хорошо, сожгу, – пожал плечами капитан.

Это правильно, подумала Сашенька. Незачем оставлять в истории не существовавших документов. Тем более, от исторических личностей.

– И еще я хотеть просить. Барон хотеть передать светлейший князь что-то на словах.

– Только в моем присутствии, – мстительно ответил капитан. – На то есть строжайшее предписание!

– Разуметься, – кивнула Сашенька.

В кабинете Светлейшего царила та же эклектика. Обшарпанные стены, тусклые образа в углу, письменный стол самый простой, но шикарное кресло, больше похожее на трон. На сенах висели портрет Петра и почему-то большая кабанья голова с кривыми клыками.

Светлейший сидел в кресле и нервно стучал пальцами по золотой табакерке. Видно было, что присутствие Пырского при разговоре его тяготило.

– Вот что, Степан Мартынович, – «вдруг вспомнил» Меншиков. – Ты давеча сказывал, что твоя гнедая захромала. А я хотел тебя на верховую прогулку пригласить. А потом на охоту. Как же поедешь? Давай я тебе коня подарю.

– Очень вам признательны, – прижал руку к груди капитан. – Было бы очень кстати. Какого же коня прикажете получить?

– Да сам и выбери. Вот прям сейчас иди на конюшню и выбирай.

Сашенька даже поразилась, насколько хитро была обставлена банальная взятка. А капитан прихватил треуголку и немедленно вышел, отправился выбирать коня.

– Что ж, миледи, поговорим наедине, – предложил Меншиков. – Садитесь же поближе.

Блин, я же про него в школе проходила, вспомнила Саня. Параграф –«Петровские реформы». Петр и сподвижники. Саньку тогда вызвали к доске. Про реформы она рассказала, Меншикова она вспомнила, Лефорта – нет. И что хорошего сделал Меншиков Саня тоже не рассказала. А ведь он много сделал. Не только воровал. Историчка, сучка, трояк влепила.

Саня послушно передвинула стул и теперь внимательно рассмотрела лицо Светлейшего, за которого когда-то «схватила трояк». Сколько же ему сейчас? 55? 56? По тем временам уже солидно пожил. Лицо в морщинах, но видно, что за лицом следит. Уголки рта опущены, как часто бывает у людей, привыкших повелевать. На артиста Жарова, сыгравшего Меншикова в «Петре Первом», совсем не похож. Больше похож на себя с картины Серова «Меншиков в Березове». Наверное, потому что без парика. Он еще не знает, что жить ему осталось совсем недолго. Что скоро он схоронит любимую жену, не выдержавшую трудного пути в ссылку, что сам будет рубить себе избу в студеном Березове – на краю света. И сам будет рыть могилу любимой доченьке – невесте императора. Проживет на стылой земле всего два года. И то, что сославший его царь – отрок переживет его не на долго, слабое тому утешение.

– Так что же хотел передать мне вице-канцлер? – спросил Меншиков после долгой паузы.

– Он передавать, что хранить вам теплые чуффства. И переживать ваша опала…

– Андрюшка-то? Вот смеху-то! – громко расхохотался Меншиков. – Так он меня сюда в опалу и спровадил. Меня! С чей руки ел, кому в глаза заглядывал. Они ж с Голицыным и Долгоруковым все это устроили. И бабку Лопухину из монастыря привезли они. Она ж меня больше всех ненавидела! За монастырь свой, за Алешку непутевого!

Меншиков перестал смеяться и посмотрел на дверь. Говорить такое о покойнике, тем более – о родителе царя…

– Что же, столицу уже из Петербурха в Москву перенесли? – поменял он тему.

– Нет эшшо, – мотнула головой Саня.

– Перенесут, – зло сказал Меншиков и сжал кулаки. – Перенесут на радость попам московским, и все дело Петрово похерят. Все! Все труды его, все труды наши!

Он повернулся в кресле и посмотрел на портрет Петра, висевший у окна. Тяжело вздохнул и перекрестился. Потом указал на кабанью голову.

– Петр на охоте убил. Лично. А моих глазах. Матерый кабанище! Семь лет тому…

– Вице-канцлер просить передать, – перешла к главному Саня. – Ваш пребываний здесь кончаться. Быть опала. Два-три дня. Вас в Березов. У вас отобрать все! Вы прятать пока успеть.

На лице у князя – целая гамма чувств. И гнев, и сарказм, и досада, и страх – странная такая гримаса.

– Вас совсем ограбить! – добавила Саня убедительно.

– Вот им, – показал Светлейший фигу. – Кукиш им! Здесь да, заберут! Пусть все забирают! Но в английский банк им не забраться! И голландцы им мое не отдадут. Мне не достанется – дети нужды знать не будут.

Он не знал, а Саня знала, что огромные накопленные и сворованные средства не достанутся ни ему, ни его детям. Хоть младшая дочка еще будет блистать при дворе, а единственный сын дослужится до генерала. Он этого, конечно, знать не может. Может, это и к лучшему, что не может.

– Йес! Но английск банк есть отшень далеко от Березов. Барон говорить вам заботиться про дети здесь, – уточнила Саня.

– Да, дети… – вздохнул Меншиков. – И у детей заберут. Все. Вон оружие у гайдуков моих отняли. Фузеи да пистоли. Даже ружья охотничьи. Все остальное тоже отберут. И ладно бы – в казну. От людей пришло, к людям и уйдет. Так нет, Голицыны да Долгоруковы все растащат. Долгоруковы расплодились, как тараканы, Петьку споили, куклу из него сделали, как марионетку из итальянского театра. Но в банках им моих денег не достать. А здесь…

Меншиков посмотрел на свои пальцы, унизанные перстнями. Встал, подошел к кабаньей голове, взялся за клыки, дернул на себя. За головой щелкнуло, открылся тайник. Князь Саше подмигнул, достал шкатулку, поставил на стол, открыл крышку. По стенам кабинета рассыпались искорки – отражения от драгоценных камней, самоцветов.

– Правильно говорят, в гроб с собой не положишь, – пробурчал Меншиков. – Еще у жены есть, у дочерей спрятанное, еще не описанное. В погребе еще в монете – немного. С миллион. Двойные червонцы. Прав Андрюшка, прятать нужно. И поскорее. Когда, говоришь, опала?

– Два-три день, – ответила Саня.

– Тянуть нечего. Сегодня же спрятать и нужно. Только как?

– У вас есть надежный люди? Поручать им? – предложила Саня.

– Есть, да. Но капитан этот… Следит. Он ведь, как сыч. Когда только спать успевает? Разве что подкупить… Он на это дело падок. Дарил ему перстень, часы, золотую табакерку, даже кафтан поношенный, все взял. Видала, как за конем-то дармовым помчался. Вприпрыжку! А люди надежные… Ты это верно… Нужны надежные… Передай Анрюше мои слова благодарности. Зла на него не держу, хотя… Бог ему судья. Бог простит, если сочтет нужным. Сам грешен. Вот князя Толстого Петра Андреича я так же в Соловки отправил. На крестьянской телеге. В чем был. Теперь и сам… И скажи Остерману, что… А в общем-то, ничего больше не говори. Он сам знает, каково это при троне. Сегодня я, завтра – он. Лет десять, не более…

Саня поразилась прозорливости говорившего. А ведь и правда, Остерман в точности повторит судьбу Меншикова. Всего-то через 12 лет. Он тоже умрет в Березове, их могилы на сельском погосте будут совсем рядом. Правда, перед этим больного подагрой канцлера выволокут на эшафот, где зачитают приговор – четвертование. Он спокойно приговор выслушает, снимет парик и сам положит голову на плаху. Палач отвернет ему воротник, уберет седые волосенки с шеи, размахнется, но рубить не станет. Громко объявит; «Помилован». Молодая царица Елизавета сдержит свое обещание, и никого не будет казнить. Старик деловито нахлобучит парик обратно на затылок и прямо с эшафота поедет в ссылку, в Березов, помирать…