Читать книгу "Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II"

После этого совсем не странным нам кажется отрывок из дневниковых записей Д.Н. Дубенского, касающийся обстоятельств поворота литерных поездов на Бологое. Надо признать, что Д.Н. Дубенский очень точно понял глубинный смысл этого поворота: «Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена, наверное»⁷⁷¹.

И хотя есть большие основания полагать, что записи дневника Д.Н. Дубенского претерпели определённые изменения по согласованию с так называемыми «следователями» ВЧСК, фраза о «нашей революции» из уст свитского генерала говорит о многом.

Кроме того, не будем забывать, что воспоминания о том, что происходило в императорских поездах в период с 27 февраля по 4 марта, оставила очень небольшая часть очевидцев. Не оставили воспоминаний герцог Н.Н. Лейхтенбергский, граф В.Б. Фредерикс, князь В.А. Долгоруков, М.С. Ежов, К.А. Нарышкин, граф А.Н. Граббе, барон Р.А. Штакельберг и другие.

О честности воспоминаний царской свиты может свидетельствовать хотя бы следующий отрывок из записей А.А. Мордвинова. Он пишет, что утром 1 марта, со слов графа

А.Н. Граббе, он узнал, что ночью на Малой Вишере «наши железнодорожники свитского поезда разъединили путевой телеграфный провод на Петроград, перевели на другой конец паровоз, и наш поезд быстрым ходом двигался назад»⁷⁷².

Из приводимых нами телеграмм железнодорожного начальства Малой Вишеры, перешедшего на сторону революции, видно, что это оно, а не железнодорожники свитского поезда, оборвало телеграфную связь между литерными поездами и Петроградом.

Роль дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова к событиям, связанным с направлением императорского поезда в Псков, весьма туманна. Но факт того, что 28 февраля он был вольным или невольным пособником заговорщиков, не вызывает сомнений.

Ранним утром 28 февраля последний оплот законной власти, Адмиралтейство, где собрался отряд верных правительству войск, был осаждён революционными толпами. М.А. Беляев позвонил М.В. Родзянко, просил содействия. В ответ услышал повелительно-угрожающий приказ Родзянко о немедленной сдаче. Это говорил уже не председатель Государственной думы Российской империи, а глава революционного правительства. В унисон требованиям Родзянко пришло известие, что гарнизон Петропавловской крепости перешёл на сторону ВКГД.

В 11 часов 30 минут генерал С.С. Хабалов направил начальнику штаба Ставки генералу М.В. Алексееву телеграмму, в которой известил его, что «весь город захвачен революционерами, телефон не действует, связи с частями города нет»⁷⁷³.

В 12 часов к генералу Хабалову явился посланник от морского министра Григоровича, который потребовал во избежание разрушения здания Адмиралтейства пушками Петропавловской крепости немедленно очистить здание. М.А. Беляев отдал приказ об уходе из Адмиралтейства, и через 15 мин все войска покинули здание⁷⁷⁴.

В 16 ч в Адмиралтействе были арестованы военный министр М.А. Беляев, генералы С.С. Хабалов, А.П. Балк, О.И. Вендорф, М.И. Казаков. Всё императорское правительство, за исключением министра иностранных дел Н.Н. Покровского и министра путей сообщений Э.Б. Войновского-Кригера, бывших, по всей вероятности, на стороне переворота, было арестовано.

Ещё утром революционный комендант Петрограда Б.А. Энгельгардт отдал приказ арестовать контрразведывательное отделение штаба округа с его начальником полковником В.М. Якубовым. Управление контрразведки было разгромлено. Арестовали генерала П.Г. Курлова, митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова), председателя Союза Русского народа А.И. Дубровина, члена Государственного совета В.Ф. Трепова, всех офицеров губернского жандармского управления. Начальник управления генераллейтенант И.Д. Волков был схвачен, изуродован и убит выстрелом в затылок. Здание жандармского управления было сожжено.

На Выборгской стороне неравный бой с мятежниками вели офицеры и солдаты «самокатчики». Правительство пало исключительно из-за своей абсолютной неспособности, или нежелания, к сопротивлению.

Как верно пишет генерал А.И. Спиридович: «Героев, готовых погибнуть, тогда было много в Петрограде, но высшая военная власть, растерявшись, не сумела их использовать и сама погибла бесславно»⁷⁷⁵.

Весь день 28 февраля в охваченном мятежом Петрограде М.В. Родзянко вёл активные переговоры с генералом М.В. Алексеевым, с представителями Совета, с членами Прогрессивного блока. К концу дня М.В. Родзянко принял окончательное решение связать своё имя с новой властью. Он согласился действовать от имени Временного комитета Го сударственной думы как от имени нового правительства. Сам Родзянко как председатель этого Комитета становился главой этого нового самозваного правительства. Этот шаг означал ликвидацию Государственной думы, так как её временный комитет становился фактически временным правительством. Так, Родзянко окончательно сделал свой выбор в пользу революции. По приказу Родзянко в главном зале Государственной думы из великолепной золоченой рамы под отпускаемые шутки присутствующих был извлечён портрет Императора Николая II работы И.Е. Репина. Во время заседания 28 февраля проколотый штыками портрет Государя валялся на полу за креслом Родзянко. Генерал А.И. Спиридович отмечал, что глумление над царским портретом «красноречиво говорило, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено»⁷⁷⁶.

Между тем 28 февраля Родзянко осознал, что власть ускользает из его рук. Пока он проводил время в бесплодных выступлениях на заседаниях, революционное крыло в лице Исполкома уверенно брало ситуацию в свои руки. Родзянко понимал, что если он протянет ещё немного и начнёт действовать, то Исполнительный комитет окончательно перетянет одеяло власти на себя. В этой обстановке для Родзянко главное было быстро и решительно поменять носителя верховной власти и закрепить свои позиции в качестве главы правительства. В этом Родзянко поддерживали такие представители Прогрессивного блока, как П.Н. Милюков и А.И. Гучков, которые «были только рады закрытию Думы в тот самый момент, когда они были так близки к министерской власти». П.Н. Милюков рассчитывал на революционное правительство и на конституционную монархию, «номинально возглавляемую несовершеннолетним Алексеем при регентстве Великого Князя Михаила». В условиях такой политической системы П.Н. Милюков и «его друзья, без препятствий со стороны реакционной Думы, надеялись провести радикальные реформы, которых они так долго и тщетно ждали»⁷⁷⁷.

Гучков вспоминал, что в период с 28 февраля по 2 марта он и его сторонники боялись, что «будет провозглашено низложение власти Царя Советом солдатских депутатов, и тогда вопрос, кого «признавать», будет предоставлен отдельным воинским частям. Мне хотелось поторопиться сохранить нить преемственности»⁷⁷⁸.

Начиная с 28 февраля стал усиленно распускаться слух о предстоящем отречении Императора Николая II.

Полковник Лейб-гвардии 2-го Стрелкового полка Н.А. Артабалевский вспоминал, что 28 февраля один из депутатов Думы сказал ему, что «Император Николай II, вероятно, будет принужден передать престол своему сыну – Цесаревичу Алексею, а за его малолетством опекуншей будет Императрица Александра Фёдоровна, а регентом – Великий Князь Михаил Александрович»⁷⁷⁹.

В ночь с 28 на 1 марта М.В. Родзянко решил немедленно ехать в Бологое для встречи с царём. Родзянко хотел потребовать от Государя отречения, а в случае его отказа – арестовать. Заговорщики планировали арест Государя, потому что были уверены, что Император Николай II находится в их руках.

М.В. Родзянко был приготовлен текст манифеста об отречении, который, по словам С.И. Шидловского, написал П.Н. Милюков. Текста этого проекта манифеста не сохранилось. Однако в самом его существовании сомневаться не приходится. Английский посол Дж. Бьюкенен сообщал 1 марта лорду А. Бальфуру, что «Дума посылает в Бологое делегатов, которые должны предъявить Императору требование отречения от престола в пользу сына»⁷⁸⁰.

С.И. Шидловский утверждал, что этот манифест заключал в себе два абзаца: первый – об отречении Государя от престола и второй – о передаче престола Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу. Разумеется, в проекте манифеста должен был быть ещё и третий абзац – об утверждении парламентского строя во главе с М.В. Родзянко. Вместе с М.В. Родзянко на станцию Бологое должен был отправиться Н.С. Чхеидзе с вооружённым отрядом от Совета (Чхеидзе именовал его «красной гвардией»), который должен был арестовать Императора. Однако Н.С. Чхеидзе и руководство Совета заявили, что они соглашаются только на первую часть манифеста, то есть на отречение царя от престола, и категорически выступают против второй его части, то есть о передачи престола Цесаревичу Алексею. На это в свою очередь М.В. Родзянко и С.И. Шидловский заявили, что такого отречения они

Государю не повезут, «так как считают невозможным предложить ему бросить престол на произвол судьбы, не указывая преемника»⁷⁸¹. М.В. Родзянко понимал, что безадресное отречение будет означать окончательное утверждение у власти Совета.

Выслушав отказ, Н.С. Чхеидзе заявил, что в таком случае они М.В. Родзянко никуда не пустят. Наметилось явное противостояние между группой Родзянко и Советом. Скорее всего, именно в этот момент на имя М.В. Родзянко из Ставки поступила следующая телеграмма начальника штаба генерала М.В. Алексеева. В этой телеграмме генерал Алексеев требовал немедленно пропустить литерные поезда⁷⁸².

Получив телеграмму, М.В. Родзянко, по всей видимости, показал её Н.С. Чхеидзе и его советским соратникам с намёком или даже прямой угрозой, что армия придерживается его, Родзянко. Отказ от этой линии или противодействие ей мог бы означать для Совета, что верхушка армии примет сторону Родзянко, а это могло бы означать, что Ставкой будет предпринята реальная, а не бутафорская попытка навести в Петрограде порядок. Конечно, Алексеев на этот шаг, скорее всего, не пошёл бы, так как слишком много его связывало с людьми из левого крыла. Но попугать таким развитием событий он мог. Во всяком случае, когда член Исполкома Совета Н.Н. Суханов (Гиммерзаявил, что «Родзянко пускать к Царю нельзя», то из правого крыла Таврического дворца «для урегулирования вопроса был прислан некий полковник»⁷⁸³.

Вполне возможно, что этот «некий полковник» и зачитал членам Исполкома телеграмму генерала Алексеева. «Через короткое время, – вспоминает Суханов, – в комнату влетел бледный, совершенно истрёпанный Керенский. На его лице было отчаяние. “Что вы сделали?.. – заговорил он прерывающимся, трагическим шёпотом. – Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это… Вы сыграли на руку монархии”»⁷⁸⁴.

А.Ф. Керенский понимал, что начинать противостояние с армией на подконтрольной ей территорией – невозможно. Поэтому весь вопрос с отречением надо было бы решить до попадания литерных поездов на эту территорию. Последней станцией, на которой это было возможно, являлась станция Дно.

Керенский на самом деле отдал распоряжение другому члену Исполкома и тоже масону Бубликову начать энергичные действия по захвату поезда. Это утверждение вытекает из полной подчинённости Бубликова Керенскому, подчинённости как члену руководства ВКГД и Исполкома, а самое главное – подчинённости ему как руководителю Великого Востока. Захват поезда в таком случае виделся Керенскому как повторение ситуации с захватом Таврического дворца 27 февраля 1917 г., когда Родзянко был вынужден утверждать состав созданного Временного комитета под дулами вооружённых людей Керенского. В Дно Керенский думал совершить то же самое: захватить поезд и ждать Родзянко. Когда Родзянко приехал бы, то ему пришлось бы вести переговоры с Императором об отречении в окружении «красной гвардии» Исполкома. По всей видимости, возле станции Дно Императорский поезд был остановлен подконтрольными Исполкому силами. Но Родзянко, который уже направил царю телеграмму и который был уже готов ехать, заранее узнал о событиях около Дно и сумел призвать на помощь Ставку. Скорее всего, упомянутый полковник Фрейман был не один и действовал по поручению командования Северного фронта.

Ю.В. Ломоносов вспоминает, что весь день 1 марта Родзянко вёл «переговоры по военному проводу с генералом Рузским. До этого Комитет Думы никоим образом не мог найти понимание с Советом относительно того, что должно было быть сделано с Царём»⁷⁸⁵.

Сказано вполне откровенно и объясняет, почему после переговоров с Н.В. Рузским Родзянко направил свою телеграмму в Дно. Родзянко был уверен в том, что ситуация будет контролироваться там армией. Однако, по всей видимости, Совет после провала захвата Императорского поезда его людьми, попытался достичь с Родзянко компромисса. Судя по всему, этого компромисса при посредничестве Ставки достичь удалось. Ломоносов вспоминает, что во второй половине дня

1 марта Бубликов ему сообщил об «очень важной встрече», которая происходит «между Комитетом Думы и Советом рабочих депутатов. Родзянко не может сейчас уехать, но передаёт, чтобы вы держали для него поезд. Мы получили ответ от генерала Рузского из Пскова. Армия с нами»⁷⁸⁶.

После согласия генерала Рузского включиться в игру и гарантировать задержку Императора в Пскове у Родзянко отпала необходимость ехать в Дно, а у Совета отбивать царский поезд. После этого Родзянко спокойно отдал распоряжение пропустить литерные поезда в Псков.

В 15 ч 45 мин в императорский поезд пришла телеграмма от М.В. Родзянко, в которой он сообщал, что он экстренным поездом выезжает «на ст. Дно для доклада Вам, Государь, о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной думы Родзянко»⁷⁸⁷.

Любопытно, что М.В. Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже не существующей Государственной думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

В 9 ¹/₂ утра 28 февраля Императрица Александра Феодоровна сообщила гувернёру Наследника Цесаревича Пьеру Жильяру, что «столица фактически в руках революционеров и что Дума образовала Временное правительство, во главе которого стоит Родзянко». Государыня сказала, что она только что «получила от Государя телеграмму, в которой он извещает о своём прибытии к 6 часам утра. Но он желает, чтобы мы покинули Царское Село и переехали в Гатчину или чтобы мы выехали к нему навстречу». Императрица отдала распоряжение готовиться к отъезду⁷⁸⁸.

Баронесса С.К. Буксгевден вспоминала, что 28 февраля утром Государыня ей сказала, что нужно паковать вещи, так как, возможно, придётся «уехать вместе с Императорской семьёй из дворца». Но выяснилось, что покинуть дворец уже невозможно, так как «поезд могут просто не пропустить дальше по линии»⁷⁸⁹.

Баронесса вспоминала, что у «Императрицы до сих пор не было никаких известий от Императора, и она лишь с большим трудом могла справляться со своим беспокойством. Император обычно отвечал на её телеграммы в течение двух часов, поэтому его молчание оказалось для неё свидетельством того, что ситуация стала угрожающей и за пределами Петрограда»⁷⁹⁰.

Подруга Императрицы Ю. Ден, которая находилась в те дни при Государыне, вспоминала, что утром 28 февраля «Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы Императору, но ответа так и не получила»⁷⁹¹.

Информация, доложенная Государыне, о том, что выехать из Царского Села невозможно, была ложной. Великий Князь Андрей Владимирович писал, что его брат «Великий Князь Борис Владимирович выехал из Царского Села с обыкновенным пассажирским поездом по Виндавской железной дороге 1 марта вполне благополучно»⁷⁹².

Таким образом, Императрица и августейшие дети не могли выехать из Царского Села не по причине революционной анархии на железных дорогах, а по причине их сознательной изоляции.

Пробравшийся из охваченного мятежом Петрограда генерал К.И. Глобачёв писал, что «Царское, после всего того, что пришлось увидеть и пережить в Петрограде, поразило меня сохранившимся порядком и той тишиной, которая там царствовала. Посты Конвоя Его Величества стояли на своих местах, дворцовая полиция продолжала исполнять свои обязанности»⁷⁹³.

Следует отметить, что командование охраны императорской резиденции уже 28 февраля проявляло странное отношение к происходившим событиям. Полковник Б.А. Герарди заявил генералу К.И. Глобачёву, что, по его мнению, события сводятся «к простому дворцовому перевороту в пользу Великого Князя Михаила Александровича»⁷⁹⁴.

Генерал А.И. Спиридович приводит «остроты» того же Герарди: «Ну что ж, не будет Николая, будет Михаил»⁷⁹⁵.

Дворцового коменданта В.Н. Воейкова в Александровском дворце замещал командир Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка генерал-майор П.П. Гротен. Действия Гротена в февральские дни вызывают сомнения в отсутствии в них определённого злого умысла.

Великий князь Андрей Владимирович писал в своих записках, что Гротен отказался прокомментировать полное бездействие своё и дворцового ведомства по выполнению приказа Государя о вывозе царицы и детей из Царского Села. Великий Князь писал, что «Гротен отделался полным неведением, что очень странно для помощника Дворцового коменданта, который по долгу службы обязан был принять все меры для спасения Императрицы и детей»⁷⁹⁶.

К вечеру 28 февраля из Петрограда прибыли отряды бунтовщиков, и Царскосельский гарнизон стал переходить на их сторону, не исключая отдельных чинов Конвоя Его Величества и дворцовой полиции. В городе, как и в Петрограде, начались разгромы полицейских участков, ограбления магазинов и тому подобное.

Юлия Ден позвонила флигель-адъютанту Императора капитану 1-го ранга Н.П. Саблину, проживавшему в Петрограде, и попросила его «приехать к нам в Царское Село, потому что Императорская семья нуждается в защите». Но Н.П. Саблин в резкой форме от этого отказался.

Однако в это же время в Александровский дворец прибыл другой флигель-адъютант корнет Лейб-гвардии Уланского полка граф А.С. Замойский. Он случайно оказался тогда в Царском Селе, но счёл своим долгом явиться к Императрице и предоставить себя в её распоряжение.

Ко дворцу были стянуты по тревоге Собственный полк, матросы Гвардейского экипажа, Конвой Его Величества, рота Железнодорожного полка и батарея воздушной обороны. Это были внушительные силы, насчитывавшие 1200 человек. Генерал Гротен и граф Бенкендорф предложили Императрице расположить Гвардейский экипаж внутри дворца, так как поступают сведения, что ситуация стала угрожающей. Действительно, были слышны выстрелы, на горизонте виднелось огромное пламя. Императрица согласилась, и Экипаж занял оборону вокруг и внутри Александровского дворца. Взбунтовавшиеся войска были уже в 500 метрах от Александровского дворца, возле Китайской деревни. Верные отряды приготовились к стрельбе в случае внезапной атаки.

Около 12 ч ночи Императрица Александра Феодоровна в сопровождении Великой Княжны Марии Николаевны вышла к солдатам. Государыня, обращаясь к солдатам, выразила уверенность, что они, «не задумываясь, встанут на защиту Наследника». Однако Императрица выразила надежду, «что им всё-таки удастся избежать кровопролития»⁷⁹⁷.

Захватившие Царское Село революционеры отключили во дворце свет и воду. В пустом и погружённом в темноту дворце, окружённом революционными войсками, царило ощущение осаждённой крепости.

Ранним утром 28 февраля в Петрограде фактически был лишён свободы передвижения Великий Князь Михаил Александрович. По окончании переговоров с М.В. Родзянко Михаил Александрович попытался уехать в Гатчину, но сделать этого не смог, так как все вокзалы были захвачены революционерами.

Полковник Б.В. Никитин пишет, что «Великий Князь рассчитывал, что его мог бы вывезти автомобиль председателя Государственной думы, престиж которого в эти часы был очень велик. Но Родзянко уже не было»⁷⁹⁸.

Великий Князь прибыл в Зимний дворец, где находились последние защитники престола, и якобы по своей воле приказал им покинуть здание из-за угрозы его разгрома революционными войсками. Между тем имеются точные сведения о том, что войска покинули Зимний дворец вовсе не по приказу Великого Князя, а сам он покидал главную императорскую резиденцию тайно и вынужденно. Управляющий делами Великого Князя А.С. Матвеев вспоминал, что утром 28 февраля ему позвонил по телефону секретарь Михаила Александровича Н.Н. Джонсон и сообщил, что Великий Князь находится в квартире княгини О.П. Путятиной на Миллионной улице, д. 12.

Н.Н. Джонсон сообщил также, что «оставаться в Зимнем дворце оказалось невозможным: караул снялся, и двери дворца открыты»⁷⁹⁹.

По словам Джонсона, квартира кн. О.П. Путятиной была «выбрана как ближайшая к Зимнему дворцу, и что и сюда пришлось переходить не через улицу, а по двору Эрмитажа и дворца Великого Князя Николая Михайловича»⁸⁰⁰.

Все последующие дни Великий Князь Михаил Александрович фактически был пленён в квартире на Миллионной улице. Всё его общение с внешним миром проходило через М.В. Родзянко⁸⁰¹.

Квартира в доме 12 по ул. Миллионной принадлежала князю Павлу Петровичу Путятину. Когда Великий Князь Михаил Александрович и его секретарь Джонсон оказались на Миллионной, д. 12, П.П. Путятина в Петрограде не было, он был в действующей армии. В квартире жила его жена княгиня О.П. Путятина (урождённая Зеленая, дочь Одесского градоначальника П.А. Зелено́го). Поэтому А.С. Матвеев ошибочно называет квартиру её именем.

А.С. Матвеев вспоминал, что когда он 1 марта утром прибыл в квартиру Путятиной, то Н.Н. Джонсон ему сообщил, что «вызван для охраны вел. кн. караул из школы прапорщиков». Одновременно Джонсон сообщил, что Великий Князь «подписал акт, привезённый ему из Государственной думы, в котором он признавал необходимость конституционного порядка в Российской империи»⁸⁰².

Таким образом, утром 28 февраля Великий Князь Михаил Александрович оказался на частной квартире под «охраной» каких-то прапорщиков, отрезанным от внешнего мира. В таких условиях он подписал акт о необходимости парламентского строя. Авторами этого акта были два ближайших помощника Дворцового коменданта В.Н. Воейкова: начальник его канцелярии Е.А. Биронов и начальник Царскосельского дворцового управления князь М.С. Путятин, родственник хозяина квартиры, где оказался Великий Князь Михаил Александрович.

Великий Князь Михаил Александрович, после того как он накануне отказался предать своего августейшего брата, был лишён свободы членами ВКГД и насильственно содержался («был заперт» – по определению полковника Б.В. Никитинана Миллионной улице. Не случайно уже после февральских событий Великий Князь Михаил Александрович высказывал «особенное недовольство против Родзянко именно за то, что он вызвал и оставил Великого Князя одного»⁸⁰³.