Читать книгу "Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II"

А.И. Гучков уверяет, что, отправляясь в Псков, он ничего не знал о решении Государя отречься от престола. Своё же решение отправиться в Псков за отречением Гучков объяснял своей личной инициативой, проявленной на «свой страх и риск» на заседании ВКГД 1 марта. По словам Гучкова, ВКГД дал Гучкову соответствующие полномочия⁹⁵⁰.

Спутник Гучкова В.В. Шульгин утверждал, что решение о поездке было принято узким кругом лиц – М.В. Родзянко, А.И. Гучковым, П.Н. Милюковым и им, В.В. Шульгиным, около 4 ч утра 2 марта. Инициатором поездки был А.И. Гучков, который заявил, что нужно как можно скорее ехать в Псков и получить от Государя манифест об отречении. При этом Гучков якобы подчеркнул, что ни в коем случае нельзя сообщать о поездке Исполкому Совета: «надо действовать тайно и быстро, советуясь». Гучков считал, что «надо дать России нового государя». Таким новым государем Гучков предполагал Наследника. На это М.В. Родзянко сообщил, что Рузский телеграфировал ему, что уже говорил об этом с Государем, Алексеев запросил главнокомандующих фронтами о том же⁹⁵¹.

В воспоминаниях В.В. Шульгина есть принципиальные неточности. Ночью 2 марта, или вечером 1-го, Н.В. Рузский не мог телеграфировать Родзянко об отречении, а Алексеев запрашивать главнокомандующих, потому что всё это имело место не раньше 11 ч утра 2 марта. Главная мысль, которую хочет донести до читателя В.В. Шульгин, это полная законспирированность поездки от членов Исполкома. Для этого Шульгин подчёркивает, что на встрече не было ни Керенского, ни Чхеидзе, а сама поездка проходила в тайне ото всех. Со своей стороны это же утверждали и представители Совета. Член Исполкома Н.Н. Суханов (Гиммер) категорически утверждал, «что Исполком Комитета узнал о поездке только на следующий день, уже получив акт об отречении, не зная, при каких условиях он был подписан, и ничего не подозревая ни о миссии, ни о поездке Гучкова и Шульгина»⁹⁵².

Но чем больше одна сторона отрицает сотрудничество с другой по вопросу поездки в Псков, тем больше закрадываются сомнения.

На поверку утверждение о полной засекреченности поездки Гучкова – Шульгина при даже неглубоком изучении оказывается полностью несостоятельным. Прежде всего, о поездке знал А.Ф. Керенский. Об этом он сам свидетельствует в своих воспоминаниях. А.Ф. Керенский пишет, что Исполком принял решение направить вместе с Гучковым и Шульгиным собственную делегацию в Псков⁹⁵³.

На самом деле такого заседания не было и никакой делегации от Исполкома в Псков не направлялось, но то, что А.Ф. Керенский об этом говорит, означает, что он был в курсе поездки делегатов от Думского комитета.

Не был никаким секретом приезд депутатов и в штабе Северного фронта. А.И. Гучков на допросе ЧСК говорил, что он «телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду, но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись»⁹⁵⁴.

Однако в 16 ч 30 мин 2 марта генерал Ю.Н. Данилов сообщил генералу М.В. Алексееву телеграммой, что «около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда»⁹⁵⁵.

В 17 ч 43 мин генерал В.Н. Клембовский направил генералу М.И. Эбелову телеграмму, в которой сообщал: «Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной Думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати»⁹⁵⁶.

Что же это за государственный секрет, который разрешается объявлять в печати!

А.И. Гучков, начиная с 28 февраля, был полностью уверен в успехе переворота. С.Д. Масловский (Мстиславский) пишет в своей книге, что в критические дни 28 февраля и 1 марта Гучков, окружённый офицерами Генерального штаба, пребывал в состоянии «оптимистическом и самоуверенном»⁹⁵⁷.

Граф В.Н. Коковцов вспоминал, что вечером 28 февраля к нему домой пришёл Гучков, который оставался у Коковцова «до 2-х часов ночи, расспрашивая обо всем, самом разнообразном из области финансового положения страны»⁹⁵⁸.

Такое спокойствие А.И. Гучкова объясняется лишь одним: он был уверен в полном контроле над Государем.

Между тем ни Гучков, ни Шульгин не могут объяснить, зачем же они поехали в Псков, если знали о согласии Императора на отречение, а манифест был уже выработан? О том, что они об этом знали, свидетельствует генерал А.С. Лукомский, который пишет, что по приказу генерала М.В. Алексеева «после передачи проекта манифеста в Псков об этом было сообщено в Петроград председателю Государственной думы»⁹⁵⁹.

Таким образом, ехать в Псков, не дождавшись подписанного царём манифеста, было бессмысленно. Тем не менее А.И. Гучков и В.В. Шульгин в Псков поехали. При этом, как оба уверяют, у каждого из них был собственный вариант манифеста. Правда, Гучков утверждает, что текст его написал Шульгин, а Шульгин, что – Гучков.

А.И. Гучков: «Накануне был набросан акт отречения Шульгиным»⁹⁶⁰.

В.В. Шульгин (как всегда витиевато-: «В пятом часу ночи мы сели с Гучковым в автомобиль, который по мрачной Шпалерной, где нас останавливали какие-то посты и заставы, и по неузнаваемой чужой Сергиевской довёз нас до квартиры Гучкова. Там А. И. набросал несколько слов. Этот текст был составлен слабо, а я совершенно был неспособен его улучшить, ибо все силы были на исходе»⁹⁶¹.

Но генерал Н.В. Рузский, в рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу, утверждал: «Никаких документов они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению Государственной Думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов я в их руках не видел»⁹⁶²[6]6
  Любопытно, что Гучков с Шульгиным путаются не только в авторстве проекта манифеста, но даже в часе своего отъезда в Псков. Шульгин пишет, что это было раннее утро («чуть серело…»), Гучков – что это была середина дня.


[Закрыть].

Зададимся ещё одним вопросом: почему А.И. Гучков, даже если поверить его рассказам о полной неосведомлённости в псковском манифесте, был уверен, что Император обязательно согласится на отречение? Гучков не мог не знать о незаурядном личном мужестве Императора Николая II. Д.Н. Дубенский свидетельствовал в ЧСК, что Государь был человек «в высшей степени мужественный, и никакой физической опасности он, безусловно, не боится. Я его видел, когда он объезжал войска в Галиции. Он, безусловно, храбрый человек»⁹⁶³.

Может быть, Гучков рассчитывал, что Государь подпишет манифест под угрозой убийства его семьи? Вряд ли Гучков бы решился на такой шаг, если бы он предлагал царю отречься в пользу своего сына. Шантажом прекращения поставок снарядов в армию, обрушением фронта? Тоже сомнительно. Услышав подобный шантаж, царь, без всякого сомнения, отказался бы передавать власть таким людям. Да и все эти расчеты, вместе взятые, не могли давать Гучкову полной уверенности в успехе предприятия.

Итак, подведём итог: А.И. Гучков и В.В. Шульгин собирались в Псков, зная из телеграмм М.В. Алексеева, что Государь принял решение отречься, не имея с собой на руках никакого проекта отречения и не будучи совершенно уверенными в успехе. Что это – авантюра? А.И. Гучков не был авантюристом. Он действовал всегда осторожно, продуманно и хладнокровно. Для чего же он ехал тогда в Псков?

Ответ на этот вопрос нам даёт сам Гучков, когда пишет о решении взять с собой В.В. Шульгина: «Я и Шульгин, о котором я просил Думский Комитет, прося командировать его вместе со мной, чтобы он был свидетелем всех последующих событий (выделено нами. – П.М.)»⁹⁶⁴.

Главный смысл поездки А.И. Гучкова и В.В. Шульгина заключался в том, чтобы «отречение» Императора прошло при представителях (свидетелях) нового правительства. Это они, думские посланники, должны были привезти от царя манифест, объявляющий о конце его царствования.

Это предположение подтверждается и обстоятельствами прибытия Гучкова и Шульгина в Псков. Вот как его описывает Д.Н. Дубенский: «Из ярко освещённого вагона салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы. По-видимому, это были не солдаты, а вероятно, рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь “депутатам”, так не похожи были даже на молодых солдат»⁹⁶⁵.

Гучков с Шульгиным приехали в Псков не просто так, приехали со своей «гвардией» (вспомним «красную гвардию» Чхеидзекак представители новой власти. Нам могут возразить, что общеизвестно, что В.В. Шульгин был националистом и монархистом. Однако «монархизм» Шульгина ничем не отличался от «монархизма» Гучкова. Великий Князь Николай Михайлович писал о Шульгине, что в нём всё дышит злобой к монархии, к Государыне и Государю, причём Шульгин «этого вовсе не скрывает и говорит «о возможности цареубийства»⁹⁶⁶.

Но почему эти представители новой власти так спокойно и безбоязненно прибыли в Псков в полной уверенности, что уедут обратно с подписанным царём манифестом об отречении?

Потому что к моменту приезда Гучкова и Шульгина уже был готовый манифест об отречении Императора Николая II от пре стола.

По всей вероятности, в планах заговорщиков было два варианта действий. В случае если Император Николай II согласится на отречение от престола, он после подписания манифеста должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же Император от престола отрекаться отказывался, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия была бы поставлена перед свершившимся фактом.

А.И. Гучков и В.В. Шульгин прибыли в Псков поздно вечером, около 22 часов 2 марта. События, происшедшие затем в императорском вагоне, известны нам из многократно опубликованных воспоминаний. Эти воспоминания полны противоречий и взаимоисключающих подробностей, но тем не менее делают однозначный вывод: ночью 2 марта Император Николай II отрёкся от престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Это утверждение воспринимается как аксиома на протяжении вот уже почти века. При этом никто не задаётся вопросом: а мог ли Император Николай II передать престол своему брату, Великому Князю Михаилу Александровичу?

Н.В. Рузский рассказывал, что, когда он вошёл с опозданием в вагон-столовую императорского поезда, там уже находились А.И. Гучков и В.В. Шульгин, которые сидели за столом напротив Государя. Кроме них в салоне присутствовал граф В.Б. Фредерикс, а также некто, кто «сидел и писал»⁹⁶⁷.

Этот «некто», по словам А.А. Мордвинова, был начальник военно-походной канцелярии Его Величества К.А. Нарышкин, которому «было поручено присутствовать при приёме и записывать всё происходившее во избежание могущих потом последовать разных выдумок и неточностей»⁹⁶⁸.

Судя по записям К.А. Нарышкина, А.И. Гучков начал говорить первым. Он сообщил о событиях в Петрограде, а затем сказал, что единственный путь спасения России, спасения монархического принципа и династии – это «передать бремя верховного правления в другие руки».

«Если Вы, Ваше Величество, объявите, что предаёте свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство Великому Князю Михаилу Александровичу или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия»⁹⁶⁹.

Обратим внимание на эту маленькую поправку А.И. Гучкова о том, что сформировать новое правительство можно от имени регента, т. е. самого регента не будет. Так как без регента малолетний Император царствовать не может, то получается, что эта оговорка предусматривала и отсутствие Императора.

На допросе в ЧСК А.И. Гучков откровенно признавал, что в его планах был предусмотрен вариант завуалированного демонтажа монархической системы. Рассказывая об обстоятельствах отказа Великого Князя Михаила Александровича воспринять престол, Гучков пояснил, что он сделал предложение Великому Князю принять «престол условно, чтобы он не принял его как государь, а как регент, чтобы довести страну до Учредительного собрания»⁹⁷⁰.

Нет сомнений, что оба предложения были тесно связаны друг с другом и носили явно антимонархический характер.

Что же касается переговоров с Государем в вагоне императорского поезда, то, по записям К.А. Нарышкина, Государь ответил Гучкову, что он до приезда депутатов отрекся «от престола в пользу своего сына, но теперь, ещё раз обдумав своё положение, я пришёл к заключению, что ввиду его болезненности, мне следует отречься и за себя и за него, так как расстаться с ним я не могу»⁹⁷¹.

На эти слова А.И. Гучков ответил странной фразой: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Вообще-то А.И. Гучков, если бы он хоть в какой-нибудь степени был бы монархистом, должен был учитывать не «облик маленького» Цесаревича, а Закон о престолонаследии Российской империи, по которому престол переходит от отца к старшему сыну.

Но ещё более странную фразу произнёс В.В. Шульгин, который сразу заявил, что проект с Великим Князем Михаилом Александровичем «имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении, и, с другой стороны, если Ваш брат, великий князь Михаил Александрович, как полноправный монарх, присягнёт конституции одновременно с вступлением на престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению»⁹⁷².

Заметим, что Государь ещё даже не произнёс, в пользу кого он хочет передать престол, а догадливый В.В. Шульгин уже называет имя «полноправного монарха» Михаила Александровича, который должен будет присягнуть несуществующей конституции.

Можно, конечно, предположить, что К.А. Нарышкин упустил в словах Государя имя Великого Князя и неточно передал слова В.В. Шульгина, напутал со словом «конституция». Но тогда чего стоят его стенографические записи, которые должны были нас уберечь от «разных выдумок и неточностей»?

Любопытно, что Государь, услышав важные слова о Великом Князе как о «полноправном монархе» и о конституции, которой тот должен был присягнуть, заинтересовался сразу не будущим монархом и не конституцией, а казаками!

«А вы не думаете, – спросил он, – что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?»

Правда, получив ответ, что «казаки все на стороне нового строя», царь успокоился и пошёл писать акт об отречении в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Таким был стенографический отчёт К.А. Нарышкина. Его достоверность становится тем более сомнительной, когда узнаёшь историю его появления. В предисловии к сборнику «Отречение Николая II» Л. Китаев пишет: «Нарышкинский протокол извлечён нами из статьи покойного проф. Сторожева “Февральская революция 1917 года”, напечатанной в сборнике “Научные известия” за 1922 год»⁹⁷³.

Профессор В.Н. Сторожев был давний и хороший знакомый академика М.Н. Покровского – главного большевистского фальсификатора царских документов. Благодаря протекции М.Н. Покровского, В.Н. Сторожев стал заместителем начальника Главного управления архивным делом (ГУАДи получил доступ к документам убитой большевиками царской семьи. С июля 1919 г. Сторожев начал публиковать в газете «Вечерние известия» статьи-фельетоны, порочащие царскую семью, с использованием документов из так называемого Новоромановского архива, скрыв свое авторство под псевдонимом М. Васильев⁹⁷⁴.

Сотрудник этого архива Ф.В. Кельин писал о том, что главный интерес В.Н. Сторожева как историка был «направлен на изучение документов собственного архива царя и царицы». Вскоре Сторожев стал передавать часть документов или их копии за границу. В частности, берлинскому издательству «Слово» письма Государыни и дневники Государя⁹⁷⁵.

Мы ещё вернёмся к «творчеству» профессора Сторожева, а пока отметим, что на той фальсификаторской кухне, то есть т. н. «протокол Нарышкина» был извлечён со стола фальсификаторской кухни, где людьми, подобными Покровскому и Сторожевому, готовились разные «блюда» по дискредитации убитого Государя. Кстати, в ГА РФ «Нарышкинский протокол», напечатанный на машинке, не имеет никаких указаний, что его составлял К.А. Нарышкин.

Само утверждение возможности того, что Государь внезапно, под влиянием отцовских чувств, проигнорировав законы Империи, решил передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу, представляется сознательным искажением фактов. Такой же дезинформацией является утверждение, что будто бы возможность воцарения Великого Князя Михаила Александровича на престоле явилось полной неожиданностью для А.И. Гучкова и В.В. Шульгина.

Генерал Н.В. Рузский утверждал, что царь принял решение об отречении в пользу брата, буквально держа уже в руках перо, чтобы подписать отречение в пользу сына.

При этом окончательно повлиял на решение Государя отрицательный ответ, данный А.И. Гучковым на вопрос: сможет ли Наследник Цесаревич, т. е. будущий монарх, уехать с Государем из России?⁹⁷⁶

Нелепость вопроса, приписываемого Государю, очевидна. Император Николай II не мог не понимать, что его сына – молодого царя, разумеется, никто не даст вывезти за границу. Государь такого вопроса, конечно, задать не мог.

Камер-фурьерский журнал также утверждает, что Государь объявил о своём решении передать престол брату в присутствии А.И. Гучкова и В.В. Шульгина. Правда, мотивация царского решения в камер-фурьерском журнале даётся более правдоподобная: «Его Величество, выйдя к представителям народа, сказал: “Я всё это обдумал, решил отречься. Но отрекаюсь не в пользу своего сына, так как я должен уехать из России, раз я оставляю верховную власть. Покинуть же в России сына, которого я очень люблю, оставить его на полную неизвестность, ни в коем случае не считаю возможным. Вот почему я решил передать престол моему брату, Великому Князю Михаилу Александровичу”»⁹⁷⁷.

Все сходятся на том, что решение царя передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу стало полной неожиданностью для Гучкова и Шульгина. Однако это не так. Из совокупности источников становится понятным, что кандидатура Великого Князя давно рассматривалась заговорщиками либо в качестве регента, либо в качестве монарха.

Сведения о предстоящем воцарении Великого Князя Михаила Александровича начали поступать по линии Охранного отделения ещё в конце 1916 – начале 1917 г.

19 января 1917 г. начальник Минского губернского жандармского управления докладывал в департамент полиции, что «во вспомогательных организациях Государственного совета утверждается, что на место ныне царствующего Государя Императора вступит на престол Великий Князь Михаил Александрович»⁹⁷⁸.

10 февраля 1917 г. в агентурном донесении в департамент полиции говорилось: «Генерал-майор Ю.С. Лазаревич, заведующий школой прапорщиков в Петергофе, а ранее служивший в Главном управлении Генерального штаба, в частных беседах сообщает, что 12–13 февраля предстоит «великий акт» – отречение Государя Императора от престола в пользу Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, что регентом будет Великий Князь Михаил Александрович»⁹⁷⁹.

По свидетельству начальника Петроградского охранного отделения генерала К.И. Глобачёва, накануне революционных событий «военные и придворные круги чувствовали надвигающиеся события, но представляли их как простой дворцовый переворот в пользу Великого Князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии»⁹⁸⁰.

Полковник Б.В. Никитин вспоминал, что незадолго до революции начальник штаба Туземной дивизии, которой во время Первой мировой войны командовал Великий Князь Михаил Александрович, генерал-лейтенант Я.Д. Юзефович призывал беречь отважного в бою Великого Князя. «Берегите Великого Князя, – говорил Я.Д. Юзефович Б.В. Никитину. – Мы не знаем, какие судьбы готовит ему Россия»⁹⁸¹. Генерал Юзефович, по-видимому, об этих судьбах догадывался, так как 3 марта «случайно» принял участие в событиях, связанных с отказом Великого Князя от престола⁹⁸².

Особенно слухи о воцарении Великого Князя обострились в разгар февральских событий. Тот же К.И. Глобачёв вспоминал, как начальник Дворцовой полиции полковник Б.А. Герарди 1 марта говорил, что речь идёт о дворцовом перевороте в пользу Михаила Александровича.

2 марта в Пскове прибывший из Петрограда полковник Генштаба сказал генералу Д.Н. Дубенскому, что в Петрограде «надеются, что “временное правительство” с новым царём Михаилом (ведь его хотят на царстволучше справится», чем Император Николай II⁹⁸³.

Таким образом, мысль о передаче престола Великому Князю Михаилу Александровичу вовсе не могла быть для А.И. Гучкова неожиданностью.

Между тем передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу таила в себе большие опасности для монархического строя в России.

Ещё в 1899 г. временно управляющий министерством юстиции В.Р. Завадский докладывал Императору Николаю II, что Великий Князь Михаил Александрович не может быть по закону провозглашён Наследником престола, так как имеет на престол только условное право при отсутствии прямых наследников. Государь признал справедливость этих доводов⁹⁸⁴.

Тем не менее из-за государственных и династических соображений титул Наследника Цесаревича за Великим Князем был сохранён вплоть до рождения в 1904 г. Цесаревича Алексея Николаевича.

Осенью 1912 г., после морганатического брака Великого Князя Михаила Александровича и дважды разведённой Н.С. Шереметьевской (Вульферт), отношения между Императором Николаем II и Великим Князем были фактически разорваны. Это было вызвано тем, что Михаил Александрович дал слово своему брату не жениться на Н.С. Вульферт, от которой у него был незаконнорожденный сын. После тайно состоявшегося за границей брака Великого Князя и Н.С. Вульферт Государь записал в своём дневнике 7 ноября 1912 г.: «Единственный брат и тот нарушил данное слово!!»⁹⁸⁵

В письме к матери, Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне, Государь писал, что между ним и Великим Князем Михаилом Александровичем «всё кончено»⁹⁸⁶.

Своим поступком Великий Князь чрезвычайно обострил династический вопрос. Только что едва не умер от приступа гемофилии 8-летний Цесаревич Алексей. В случае его смерти престол должен был по закону перейти Михаилу Александровичу. Теперь это становилось весьма проблематично.

Государь был крайне обеспокоен не только моральной стороной дела, но и тем, что Великий Князь попал под влияние окружения Н.С. Вульферт, которое Государь считал опасным.

Ещё в начале романа Великого Князя с Н.С. Вульферт Государь писало сенью 1907 г. Вдовствующей Императрице, что Михаила Александровича «следует оградить постепенно от неё и от «них», они опасны, хитры и способны на всякие мерзости. Разумеется, бедный Миша ничего об этом не знает и является в их руках жертвою», – писал Император Николай II своей матери ⁹⁸⁷.

В другом письме Марии Феодоровне царь выражал надежду, что скоро наступит тот день, когда «они попадутся и их игра, или интрига, будет раскрыта»⁹⁸⁸.

Кем были эти «они», сейчас сказать трудно. Но если учесть, что Н.С. Шереметьевская была в первом браке замужем за племянником купца-миллионера раскольника С.Т. Мамонтова С.И. Мамонтовым и даже после развода с ним сохраняла с Мамонтовыми тесные отношения, то, думается, характер «этих» можно представить.

Император Николай II запретил брату въезд в Россию и тайно предложил ему добровольно отречься от всех прав на престол. Однако тот под влиянием окружавших его лиц от этого предложения отказался. Но дело заключалось не только в отказе самого Великого Князя Михаила Александровича. 16 ноября 1912 г. в своём письме Императору Николаю II Великий Князь Николай Михайлович писал: «Много я передумал о том положении, которое создаётся от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными. Ведь Кирилл (великий князь Кирилл Владимирович. – П. М.), как женатый на двоюродной сестре, тоже уже потерял свои права на престол, и в качестве Héritier présomptif [7]7
  Заранее назначенного наследника (франц.).


[Закрыть] явится Борис (великий князь Борис Владимирович. – П. М.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим. […] Если я позволяю себе говорить и излагать на бумаге такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от престола Миши я считаю просто опасным в государственном отношении»⁹⁸⁹.

Несмотря на эти соображения, 15 ноября 1912 г. Великий Князь Михаил Александрович указом Государя был лишён содержания из уделов и исключён из военной службы.

30 декабря 1912 г. вышел Высочайший манифест, в котором было объявлено, что с Великого Князя снимаются обязан ности Правителя государства, возложенные на него до совершеннолетия Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в случае кончины Императора Николая II⁹⁹⁰.

С началом Первой мировой войны Великому Князю Михаилу Александровичу было разрешено вернуться в Россию. Его морганатическая супруга получила титул графини Брасовой, а незаконнорожденный сын стал графом Г.М. Брасовым. Однако права на управление государством Великому Князю Михаилу Александровичу возвращены не были, а его потомство, разумеется, никаких прав на престол не имело. К чести Великого Князя Михаила Александровича, следует сказать, что он сам хорошо это понимал. Объясняя свой отказ стать царём, Михаил Александрович, по словам полковника Никитина, сказал: «Я не имел прав на престол».

Передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу означала весьма опасный династический тупик. В случае его воцарения в империи не было ни законной государыни, ни законного наследника. К тому же Император Николай II хорошо знал характер своего брата. Он знал, что, обладая личным мужеством и благородством, он был совершенно чужд политики, плохо разбирался в людях и легко поддавался чужим влияниям.

Между тем заговорщикам требовалась передача короны именно такому человеку. Это была прекрасная возможность немедленно покончить с монархией. Воцарение же Наследника Цесаревича Алексея Николаевича такой возможности не давала. Если бы престол был передан Цесаревичу, то это означало бы сохранение внешней формы монархии на неопределённое время. Добиться отречения у несовершеннолетнего царя было бы невозможно. Кроме того, никто не знал, как повернутся события, как отреагирует народ на правление «народных избранников», как поведёт себя регент и та же военная верхушка через полгода, через год?

Между тем, и это вытекает из всей деятельности заговорщиков, они ставили себе целью именно уничтожение монархии, а не возведение на престол подконтрольного царя. Тому свидетельство всё, что произошло потом в квартире Путятина 3 марта 1917 г.

Если даже у части заговорщиков до февральских событий и были какие-то варианты с воцарением Наследника Цесаревича, то к 2 марта 1917 г. эти варианты были ими отброшены.

Правда, известны слова А.Ф. Керенского, якобы им сказанные в «одном петроградском научном обществе», которые приводятся в журнале «Орион», издававшемся в Тифлисе в 1919 г.⁹⁹¹.

В публикации «Ориона» приводятся слова А.Ф. Керенского о том, что «2-го был отъезд Гучкова и Шульгина. Мы ждали Алексея. В наши планы не входил проект Михаила. Эта комбинация была для нас неприемлема»⁹⁹².

Эта фраза А.Ф. Керенского лишний раз подтверждает, что ему было известно о предстоящей поездке А.И. Гучкова и В.В. Шульгина во Псков. Характерны также слова А.Ф. Керенского «о проекте Михаил». Эта фраза свидетельствует о том, что «Проект Михаил» был заранее продуман и запланирован заговорщиками.

Если бы Император Николай II вдруг решил под влиянием отцовского чувства или ещё какого-либо обстоятельства передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу, он чрезвычайно бы облегчил заговорщикам их задачу – свержение монархии. Кроме того, Император опять-таки прекрасно понимал, в чьи руки он передал бы судьбу России.

Мог ли Император Николай II под влиянием порыва в течение нескольких часов или, более того, за пять минут решиться передать престол в слабые руки Великого Князя с его запутанной и тупиковой семейно-династической ситуацией?

Понимая, что на эти вопросы любой вдумчивый исследователь даст отрицательный ответ, заговорщики придумали ещё одну версию: царь принял решение передать престол

после своего разговора с лейб-хирургом С.П. Фёдоровым. Сам С.П. Фёдоров активно поддерживал эту версию. Лейбхирург утверждал, что 2 марта Государь в который раз спрашивал у профессора, разрешат ли ему остаться вместе с сыном после отречения? Узнав, что не разрешат, Император спросил, излечима ли болезнь Наследника, и, узнав, что неизлечима, хотя гемофилики иногда живут долго, решил отречься и за сына.

Напомним, что Наследник Цесаревич был болен гемофилией с самого своего рождения. С ним неоднократно бывали тяжелейшие приступы, чрезвычайно опасные для жизни. Цесаревича лечили лучшие профессора России. Неужели за всё это время Государь ни разу не поинтересовался, излечима или нет болезнь его сына? Кто может поверить, что подобный вопрос любящий отец задал впервые за 13 лет С.П. Фёдорову в Пскове?

Таким образом, мы можем сделать вывод, что ни по соображениям государственным, ни по соображением династическим, ни по соображениям личного характера Император Николай II 2 марта 1917 г. не мог отказаться от престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Одним из доказательств этого служит полное равнодушие, с которым восприняли это известие представители ВКГД и Исполкома. Сразу же после того, как весть о манифесте дошла до М.В. Родзянко, А.Ф. Керенского и остальных, началась усиленная подготовка к последнему этапу – уничтожению русской монархии. Этот этап наступил 3 марта 1917 г. в Петрограде, на Миллионной улице, дом 12, в квартире князя Путятина.

Следуя логике А.Ф. Керенского, то есть логике превентивного отрицания того, что было на самом деле, А.И. Гучков в августе 1917 г. на допросе ВЧСК сказал: «Если бы я мог сам сфабриковать манифест и заставил сам его подписать, то, конечно, я мог бы привезти то, что было указано»⁹⁹³.

На наш взгляд, смысл этих слов Гучкова следует воспринимать так: «Я сфабриковал манифест и привёз то, что было указано».