Читать книгу "Колючка для магната. Инвестиция в любовь"

Полли Уайт
Колючка для магната. Инвестиция в любовь

ГЛАВА 1

Лиза

Если бы год назад мне сказали, что диплом филолога пригодится для того, чтобы утешать трёхлетнего Потапа в костюме пчелки, чьи крылья только что оторвала в порыве творческого спора Амалия в образе бабочки, я бы, наверное, сгорела со стыда.

А теперь я просто пытаюсь удержать улыбку, пока маленький ангелочек колотит погремушкой-цветочком по голове своего визави.

Искусство – оно такое, пробуждает самые сильные чувства. Особенно если это утренник по мотивам экологичных сказок, который я придумала в порыве отчаяния, чтобы хоть как-то заткнуть дыру в бюджете «Дома Беняшевых».

Детские утренники – это наше новое горькое и слегка унизительное дно. Но оно приносит деньги. Вернее, наличность. Быструю, неотслеживаемую. Ту самую, что можно сразу же отдать за аренду, курьеру или положить в конверт нашему студику, который уже месяц работает за еду и обещания «как только поднимемся».

Я ненавижу эти утренники.

Я ненавижу пачки соков, которые вечно проливаются на дорогой паркет.

Ненавижу запах дешёвого пластилина для лепки и детский визг.

Больше всего я ненавижу себя за то, что это единственное, что пока хоть как-то работает.

– Лиза! Лизонька! – шёпот мамы звучит у меня за спиной, словно испорченная газовая плита. – Она же мальчика по голове это самое! Сделай что-нибудь!

– Что именно? – не отворачиваясь от мини-спектакля, растягиваю улыбку ещё шире. Щёки уже сводит. – Прочитать лекцию о ненасильственном сопротивлении? Или вызвать психолога? Ему три года, мам.

– Зрители смотрят! – её шепот становится пронзительным. – Это же семья Мешковых! Их папа…

…владеет половиной местного стройрынка, это я знаю прекрасно. Как и папу-автосалон, маму-сеть-аптек и бабушку-нотариуса.

В моём арт-кластере все дети исключительно с родословной и перспективами. Только вот их родители почему-то считают, что занятия по духовному развитию должны стоить столько же, сколько кружок «Умелые ручки» в советском ДК.

Пчелка, кажется, побеждает. Бабочка ревёт, а его мама уже смотрит на меня, как на врага рода человеческого.

Делаю шаг вперёд, чтобы героически вмешаться, и в этот момент раздаётся душераздирающий звук из угла комнаты.

И это не детский плач.

Хуже.

Это захлёбывается и умирает наша кофемашина. Сперва она фыркает струйкой коричневой жижи, потом издает предсмертный хрип и замирает с тускло горящим индикатором. В воздухе повисает горьковатый запах гари и тотальной безысходности.

Тишину в зале разрывает торжествующий вопль пчелки.

А у меня в заднем кармане джинс вибрирует телефон. Я инстинктивно сую руку за спину, чтобы его приглушить, но успеваю увидеть всплывающее сообщение на экране.

Бухгалтер Ольга.

Лиза, с арендой беда. Опять подняли. Жду вас после вашего… мероприятия… для разговора. Срочно.

В горле комом встаёт вкус дешёвого акрила и паники. Я судорожно глотаю ртом воздух, который пахнет теперь еще и катастрофой, и сгоревшим насосом за семьдесят тысяч.

– Всё хорошо! – объявляю я так бодро, что несколько мам вздрагивают. – Просто небольшое… техническое препятствие. Антон, – шиплю нашему практиканту-студенту, который замер у стенки с видом оленя перед фурой, – спасай ситуацию. Срочно тащи весь сок и печенье, что у нас есть! Быстрее!

Ловлю на себе взгляд мамы. Она точно не читала сообщение бухгалтера. Но эта женщина поразительно чувствует любое повышение уровня моего стресса.

Она уже плывёт ко мне сквозь толпу расходящихся родителей, на лице растянулась фальшивая светская улыбка, которой моя мать владеет в совершенстве, а вот глаза кричат «Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛА!».

– Ну вот, – говорит она, подходя вплотную, и гладит меня по руке с такой яростью, что, кажется, останутся синяки. – Прекрасный утренник. Просто чудесный. Очень душевно. Особенно финал.

– Мам, позже, я…

– Тебе срочно нужен муж, Лиза. Нормальный мужчина. С деньгами. Который будет решать вот эти все твои… – она обводит рукой пространство, включая захлёбывающуюся кофемашину, плачущего ребёнка и практиканта, несущего поднос с соком, который вот-вот упадёт, – …вопросы. А не ты одна. Не царское это дело, милая. Мечтать – это не профессия.

Она произносит это так, будто «мечтать» – это что-то постыдное, вроде недержания или секты.

– У меня есть профессия, – пытаюсь парировать, но звучит это слабо, потому что я уже лихорадочно прикидываю в уме, сколько стоит ремонт кофемашины в довесок к сумме новой арендной платы.

– Профессия – это когда есть деньги, а не только проблемы, – отрезает маман и на прощание сжимает мне руку так, что кости хрустят. – Подумай. Мешковы-то уходят недовольные.

Я остаюсь стоять посреди зала, который моментально опустел и теперь пахнет печеньем, детскими слезами и моим провалом.

На полу валяется одинокий лепесток от костюма бабочки. Антон несёт мне стакан сока с таким выражением лица, будто это цианистый калий.

Я беру стакан. Делаю большой глоток. Сахар действует как удар тока.

«Найди богатого спонсора», – висит в воздухе мамин приговор.

«Долги по аренде», – горит на экране телефона.

А вокруг мой «Дом Беняшевых». Дурацкий, убыточный, ни на что не годный замок из песка. Который я почему-то люблю до слёз.

– Антон, – говорю я, ставя стакан с таким звоном, что он вздрагивает. – Иди погугли, как реанимировать кофемашину. И… приготовь всё, что у нас есть по бухгалтерии.

Война только начинается. А у меня на руках лишь сломанное оружие и долги вместо патронов. Идеально.

ГЛАВА 2

Лиза

Если в нашем городе и есть что-то, что работает быстрее, чем спутниковый интернет, так это сарафанное радио. Особенно если повод сочный.

А уж приезд двух столичных инвесторов, один из которых, по слухам, чуть ли не лично владеет Красной площадью, а второй – его невероятно красивый и улыбчивый компаньон, это не повод. Это цунами.

Новость достигает «Дома Беняшевых» еще до того, как я успеваю допить свой утренний кофе, заваренный в турке. Убитая кофемашина молчаливо напоминает о себе из угла кухни.

Первой звонит, конечно, мама. Голос у нее такой, будто она передает срочную секретную шифровку из штаба во время внезапного наступления.

– Лизонька, ты слышала? Они уже здесь! В «Палас Отеле», ясное дело. Номер люкс, машины две, темные стекла. Один суровый, весь в черном, второй просто ангел! Я уже все выяснила.

Прислоняю телефон к плечу и пытаюсь ткнуть пальцем в залипающую клавиатуру ноутбука.

– Мам, кто «они»? Инопланетяне? ФСБшники? Говори понятно, у меня система зависла.

– Инвесторы! – она фыркает, словно я спросила, что такое деньги. – Москвичи. Очень, оооочень богатые. Кирилл Бингов и Арсений Дарский. Запомни имена. Особенно второе. Это синоним слова деньги.

Она делает драматическую паузу, очевидно, набирая воздух для длинной тирады. Слышу, как на другом конце линии звякает ложка о чашку. Мама непременно пьет кофе во время передачи срочных данных.

– Так вот, Дарский… – ее голос превращается в заговорщический шепот. – Видела фотографии в соцсетях, Леночка выложила из аэропорта. Высоченный. Плечи такие широченные… ну, одним словом, мужчина. Лицо будто из гранита высечено, ни намека на улыбку. Глаза холодные, темные, насквозь видят. И одет… Ах, Лиза, как он одет! Длинное черное пальто, под ним, я уверена, костюм за полмиллиона. И часы… Он весь такой… ну, знаешь. Солидный мужчина. И недоступный. Сразу видно – серьезный, влиятельный. И холостой к тому же.

Я буквально вижу, как маман мечтательно закатывает глаза, ведь в ее фантазиях я уже иду под венец с этим «ледяным и солидным».

– А второй? – автоматически спрашиваю, все еще пытаясь вбить в таблицу цифру за ремонт кофемашины.

– А второй! – мама тут же оживает, не скрывает восторга. – Кирилл Бингов! Просто солнышко! Такой ухоженный, стильный, но без этого ледяного лоска. Волосы цветом как мед, глаза голубые. Я видела фото уже из отеля, как он улыбался швейцару! Представляешь? Швейцару! Такой милый, открытый. В ярко-синем пальто, очень элегантно, но по-молодежному. Настоящий принц! Весь так и светится добротой. И богатством, конечно, – добавляет она как нечто само собой разумеющееся.

Я мысленно представляю себе этих двоих: мрачного громилу-скалу в черном и улыбчивое «солнышко» в синем. Практически Бэтмен и Робин. Только приехали они спасать не Готэм, а наш скромный городок.

Да и спасать ли?

– И что этим Бэтменам нужно в наших краях? – ворчу, наконец-то заставив ноутбук заработать. На экране мне беспощадно подмигивает таблица с долгами.

– Скупать все! – с восторгом заявляет маман. – У них тут какой-то фонд, инвестиционный проект. Ольга из мэрии слышала, что они присматриваются к историческим зданиям в центре. Представляешь?

О да! Я представляю. И очень хорошо представляю.

Стоимость аренды, которую я не могу потянуть. Их идеально выбритые безразличные лица. Презрительные взгляды на мой потрепанный паркет и сломанную кофемашину.

Они не будут присматриваться к «историческим зданиям». Они будут смотреть на них, как на лоты на аукционе. И мой «Дом Беняшевых» будет среди этих лотов самым убыточным и неликвидным.

– Мам, мне кажется, они не за моим «Домом» приехали, – стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, но на последнем слове он предательски срывается.

– А ты убеди их, Лиза! – поет она в трубку. – Зайди в их фонд. Представься. Покажи свою… культурную программу. Ты же у нас деловая женщина! Не мне тебя учить.

Деловая женщина, которая паникует из-за сломанной кофемашины. Да, звучит солидно.

Весь день город живет только этой новостью.

Посты в местных пабликах пестрят размытыми фото: вот он, тот самый «ангел» Кирилл Бингов улыбается во все тридцать два зуба, разговаривая с мэром. А вот и второй, Дарский, снятый со спины. Высокий, в темном пальто, напряженный и неразговорчивый.

Он даже на фотографии не смотрит в кадр, а оценивающе вглядывается в фасад ратуши. Словно прикидывает, сколько весит каждый кирпич и как быстро его можно будет перепродать.

Телефон не умолкает. Подруги шлют скриншоты и смайлики с сердечками. Даже папа, обычно погруженный в дебри кода, за ужином произносит, гипнотизируя суп:

– Говорят, эти москвичи с деньгами. Интересно, в IT они тоже вкладываются?

Мама смотрит на него с таким выражением, что ложка в его руке, кажется, начинает плавиться.

А я сижу и понимаю, что мама в своем безумном стремлении «пристроить» меня, возможно, не так уж и не права.

Только не в качестве невесты. А в качестве… кого? Просительницы? Предпринимателя, ищущего инвестора?

Мысль подходить к этим людям с моими детскими утренниками и сломанной кофемашиной кажется такой же абсурдной, как предложить Бэтмену помочь накрыть на стол.

Но потом я смотрю на экран ноутбука.

Цифры, которые не сходятся.

Письмо от хозяйки здания с очередным предупреждением о просрочке аренды.

Имя «Дарский» перестает звучать угрожающе. Теперь это единственный, пусть и самый отчаянный выход.

ГЛАВА 3

Лиза

Открытие галереи «Белая луна» – событие, на которое я попала, кажется, по ошибке. Или по злому умыслу мамы, которая в обед всучила мне приглашение со словами: «Там все будут. И они тоже. Оденься прилично, ради бога».

Я оделась прилично. Если, конечно, считать «приличным» черные брюки, которые не жалко, и единственный шелковый топ, купленный пять лет назад на распродаже и с тех пор висевший в шкафу в ожидании «особого случая».

Случай особый, да. Особо унизительный.

Зал галереи – это стерильный белый куб, пахнущий свежей краской и деньгами. Очень большими деньгами. На стенах развешаны абстрактные полотна, которые выглядят так, будто их писали шимпанзе в припадке бешенства. Цены под ними вызывают тихую панику. За один такой мазок я могла бы оплатить аренду на полгода вперед.

Я пришла с Яной. Для моральной поддержки и потому, что она единственная, кто умеет носить простую водолазку так, что она выглядит дороже моего шелка.

Яна – моя старшая сестра, и с детства было ясно, что все богини при рождении собрались именно у её колыбели.

Длинные волосы цвета спелой пшеницы, глаза как два осколка летнего неба, и фигура, от которой даже у самых приличных женщин вырывается нецензурщина от зависти.

Она уехала в Москву с мечтами о подиумах и глянцевых обложках, а вернулась через два года с потухшим взглядом и парой скромных съемок для каталогов в портфолио.

Сказала, что в столице либо ломают, либо покупают, а она не захотела ни того, ни другого.

Теперь её «успехами» восторгается разве что мамин книжный клуб, а сама Яна тихо помогает мне в «Доме Беняшевых», пряча свою невероятную красоту за простыми футболками и джинсами.

Иногда мне кажется, что её доброта – это щит, который она выстроила для защиты от всего мира, который хотел её съесть.

Мы держимся где-то у стены, пытаясь не выглядеть потерянными и время от времени делая глотки свежевыжатого сока, который нам вручили на входе.

И вот появляются они.

Входят не вместе, но их замечают мгновенно. Как будто в зале включается тихая сирена, оповещающая о прибытии тех, ради кого этот вечер затевался.

Кирилл Бингов в своем ярко-синем пальто, о котором трещала мама. Он снимает его и оказывается в идеально сидящем кардигане. Да, кардигане цвета топленого молока. И это на нем выглядит так богемно и уверенно, что я тут же чувствую себя дурнушкой в своем шелке.

А следом Дарский. Черное. Только черное. Пальто, костюм, рубашка. Он – воплощение той самой «скалы», о которой говорила мама.

Цепкий взгляд скользит по залу: быстрый, оценивающий, без тени интереса. Он не смотрит на картины. Он смотрит на людей, на потолок, выходы. Как разведчик на вражеской территории.

И тут происходит неизбежное. Взгляд Кирилла падает на Яну. Нет, не падает. Он натыкается на нее, и на его лице расцветает такая искренняя, такая солнечная улыбка, что даже я на мгновение таю. Он что-то говорит своему мрачному спутнику и уверенной походкой направляется к нам.

– Здравствуйте, – его голос такой же теплый, как и улыбка. – Кирилл Бингов. Вы, кажется, единственные люди здесь, кто выглядит так, будто понимает в искусстве больше, чем в инвестициях.

Яна заливается легким румянцем. Я вижу, как ее пальцы слегка сжимают бокал.

– Яна, – представляется она, и ее голос звучит чуть тише обычного. – А это моя сестра Лиза.

– О! Та самая Лиза Беняшева? Владелица того самого культурного кластера? – поднимает бровь Кирилл, и его интерес кажется неподдельным.

Прежде чем я успеваю ответить, к нашей группе присоединяется тень. Дарский. Он стоит чуть поодаль, не загрязняя наше пространство своим присутствием, но его молчаливая аура давит сильнее любого слова.

– Кир, не задерживай дам, – говорит он. Его голос тихий, низкий, без эмоций. Как голосовое сообщение от банковского робота.

– Да мы как раз про «Дом Беняшевых» говорим, – весело парирует Кирилл. – Знаешь, Арс, кажется, это именно то место с душой, которое мы искали.

Дарский медленно переводит на меня свой взгляд. Серый. Холодный. Как лед на московской луже в марте. Он смотрит на меня секунду, две, и я чувствую, как по спине бегут мурашки. Он не смотрит на меня как на человека. Он смотрит на меня как на… объект.

– «Дом Беняшевых», – повторяет, и слова звучат как приговор. – Да. Знаком. Нишевый неперспективный актив в здании с высокой стоимостью содержания. Выживает по инерции и, судя по всему, на энтузиазме владелицы.

Воздух вышибает из меня, словно удар в солнечное сплетение. Я слышу, как Яна резко вдыхает. Кирилл пытается сделать свое знаменитое «солнечное» лицо, но оно у него не выходит.

Он сказал это не со злостью. Не с презрением. Хуже. С констатацией факта. Как будто прочитал вслух строку из отчета, который лежит у него в голове. Безразлично. Холодно. Точно.

– Извините, – с трудом выдавливаю я, чувствуя, как горит лицо. – Кажется, меня ждут.

Я разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Пряча дрожащие руки в карманы брюк. Его слова звенят у меня в ушах, сливаясь в один мерзкий хор: неперспективный… выживает по инерции… по инерции… по инерции…

Я захожу в дамскую комнату, запираюсь в кабинке и стою там, упираясь ладонями в холодные стенки, пытаясь отдышаться. Он всего лишь озвучил вслух то, о чем я сама думаю каждую ночь. Но почему от этого так больно? Почему его безразличный аналитический тон ранит сильнее, чем мамины истерики?

Он даже не пытался быть злым. Он просто был… прав.

Я выхожу из кабинки, подхожу к раковине и брызгаю ледяной водой на запястья. В зеркале на меня смотрит девушка с глазами, полными слез, которые она не может пролить. Девушка с «неперспективным активом».

Нет, он не Бэтмен. Он хуже. Он аудитор моей жизни. И он только что вынес свой вердикт.

ГЛАВА 4

Арсений

Самолет касается взлетно-посадочной полосы с противным визгом, от которого сжимаются зубы. Провинция. Даже асфальт здесь какой-то серый, без столичного лоска. Я открываю телефон. Десять сообщений от управляющего, три от юриста. Ни одного важного. Тишина. Именно за этим я сюда и приехал – за тишиной, которую можно конвертировать в прибыль. Или так мне, по крайней мере, казалось.

– Ну что, как тебе гостеприимство? – Кир без умолку трещит с момента схода с трапа. – Воздух-то, а? Свободой пахнет! Настоящей!

– Пахнет угольной пылью и недостаточным финансированием коммунальных служб, – поправляю я, окидывая взглядом унылый терминал. – И твоим наивным оптимизмом. Он здесь явно лишний.

Кир только смеется, надевая свое ярко-синее пальто. Он всегда смеется. Иногда мне кажется, он родился с этой идиотской улыбкой.

Внедорожник медленно ползет по улицам. Кир тычет пальцем в окно.

Я вижу облезлые фасады, кривые вывески и людей с пустыми уставшими лицами. Они смотрят на наш автомобиль с тем же чувством, с каким я смотрю на них: холодным оценивающим любопытством. В Москве всё иначе. Там каждый квадратный метр кричит о деньгах, каждый прохожий спешит заключить сделку. Здесь же время будто застыло в ожидании, когда кто-то придет и всё это купит. Или снесет.

– Смотри, Арс, пекарня! Надо будет зайти, попробовать местное.

– У них санитарный класс III на входе висит. Ты рискуешь больше, чем потенциально заработаешь на этой сделке.

– Боже, да ты просто смотри! Люди! Жизнь!

– Я вижу низкую покупательную способность и устаревшую инфраструктуру. Это не жизнь. Это статистика.

«Палас Отель» – громкое название для здания с совковым ремонтом.

Номер пахнет сыростью и тщетными попытками замаскировать ее дешевым освежителем. Я распаковываю чемодан. Ритуал. Порядок. Контроль. Каждая вещь на своем месте. Кир, бросив свой чемодан посреди комнаты, уже звонит кому-то, заразительно смеясь.

– Ну как? – спрашиваю я, разворачивая рубашку.

– Как что? – он удивленно поднимает брови.

– Первые впечатления. Ты же уже успел просканировать всех на предмет «инвестиционных возможностей»?

– Арсений, – он делает театральную паузу. – Я сканировал на предмет наличия симпатичных бариста в лобби. И знаешь что? Есть одна. С веснушками.

– Потрясающе. Надеюсь, её инвестиционный портфель тебя впечатлил не меньше внешности.

– Внешность – это и есть её главный актив, – парирует он. – А если серьезно, я успел глянуть отчет по муниципальным тендерам за чашкой того, что они здесь называют «эспрессо». Выглядит... творчески.

Я фыркаю. «Творчески» в его лексиконе всегда означает «полная жульническая анархия».

– Собираешься? – переводит он тему, указывая подбородком на мой костюм.

– Да. Ты – нет?

– Я уже готов! Я в настроении покорять сердца! А ты счета.

– Я предпочитаю покорять счета. Сердца – ненадежный актив, который имеет свойство разбиваться и требовать компенсации морального ущерба, – отвечаю я, поправляя манжету.

Пока я надевал пиджак, Кир успел заказать себе в номер какой-то немыслимый коктейль с зонтиком и вовлек в двадцатиминутный философский спор о современном искусстве бедного портье, принесшего документы. Я смотрел в окно на сереющие крыши. Москва – это гул, здесь – гулкость. Пустота, которая ждет, чтобы её заполнили. Желательно деньгами.

– Идем? – наконец спрашиваю, прерывая монолог Кира о «вибрациях места».

– Ага, – Бингов ставит бокал. – Только представь, какие там могут быть «вибрации»! Надеюсь, хоть шампанское будет холодным.

– Главное, чтобы цифры в их бизнес-планах были горячими, – сухо замечаю я, проверяя часы. – Остальное – антураж.

Галерея «Белая луна». Стерильный белый куб, наполненный громкими разговорами и тихими оценками. Картины на стенах – хаотичные мазки, цена которым лишь самонадеянность автора. Кир мгновенно растворяется в толпе. Я занимаю позицию у стены. Сканирую помещение. Мэр. Чиновники. Их жены. Ничего нового.

И тут я замечаю их. Две женщины явно не на своем месте. Одна ослепительно красива, но с потухшим взглядом. Вторая… Вторая смотрит на абстракцию перед собой так, будто видит не искусство, а калькуляцию его себестоимости. Её взгляд умный, насмешливый, уставший. Интересно.

Кир, конечно, не может удержаться. Он уже рядом с ними, сияя.

– Здравствуйте! Кирилл Бингов. Вы, кажется, единственные люди здесь, кто выглядит так, будто понимает в искусстве больше, чем в инвестициях.

Светловолосая заливается румянцем.

– Мы просто лучше маскируемся. Яна, а это моя сестра Лиза.

– О! Та самая Лиза Беняшева? Владелица того самого культурного кластера? – Кир поднимает бровь, и его интерес кажется неподдельным. – Я слышал! Место с душой!

Я делаю шаг вперед. Пора заканчивать этот фарс.

– Кир, не задерживай дам. У них, наверное, есть дела поважнее.

– Да мы как раз про «Дом Беняшевых» говорим! – не унимается он. – Знаешь, Арс, кажется, это именно то место с душой, которое мы искали.

Лиза Беняшева смотрит на меня. Вызов в глазах. Глупо.

– «Дом Беняшевых», – повторяю я, и слова ложатся ровно, как цифры в отчете. – Да. Знаком. Нишевый неперспективный актив в здании с высокой стоимостью содержания. Выживает по инерции и, судя по всему, на энтузиазме владелицы.

Воздух застывает. Яна замирает. Улыбка Кира, наконец, гаснет.

– Арсений, я думаю, это слишком резко...

– Это факт, – прерываю я его. – Констатация. Не более.

Лиза смотрит на меня. Не со злостью. С чем-то худшим… с пониманием.

– Извините, – выдавливает она, и голос ее дрожит ровно на один такт. – Кажется, меня ждут.

Она разворачивается и уходит. Быстро. Пряча лицо. Ее уход красноречивее любых слов.

Я наблюдаю за ней. Через несколько минут она возвращается из уборной. Глаза чуть блестят, следы воды на щеках. Она смыла следы макияжа и теперь выглядит еще более уязвимой. Она пытается сделать невозмутимое лицо, но я вижу все. Каждый признак слабости.

И странное, абсолютно иррациональное чувство – острое, почти физическое – кольнуло меня под ребра. Не раздражение. Не презрение. Нечто бесполезное. Сожаление.

Я отворачиваюсь. Её проблемы – не мой профиль. Её слёзы – не моя валюта. Совершенно точно.