Читать книгу "Колючка для магната. Инвестиция в любовь"

ГЛАВА 5

Лиза

Весь вечер после той стычки в галерее я провожу в состоянии тихого, но очень сильного кипения. Слово «неперспективный» отбивается у меня в висках, как навязчивый барабанный бой.

Я перебираю варианты язвительных ответов, которые должна выдать Дарскому. Строю целые тирады о ценности культуры и души, которые не измерить его дурацкими отчетами. Я умна, остроумна и беспощадна. В своих фантазиях.

А в реальности я просто молча ушла, как побитая собака.

И вот теперь я здесь, на этом дурацком званом ужине, который мама с гордостью провозгласила «неформальной встречей для сближения бизнес-позиций». Сближения!

Да она просто ставит на конвейер продажу Яны Кириллу Бингову! А меня, очевидно, Дарскому!

Стол ломится от еды, которую обычно мы не можем себе позволить, папа отчаянно пытается оживить свою картошку, вливая в нее полбутылки кетчупа, а младшие сестры Алиса и Маша уже делают семь селфи с блюдами и теперь с азартом хихикают, снимая сторис о том, как «скучно на снобских тусовках».

И вишенка на этом торте раздора – он. Арсений Дарский.

Он сидит напротив меня, и кажется, будто он принес с собой свой собственный отдельный климатический пояс – арктический.

Дарский не притрагивается к еде, лишь изредка подносит к губам стакан с водой. Его взгляд скользит по нашей гостиной: потертому ковру, книжным полкам, забитым потрепанными томами, и маминой безвкусной вазе с искусственными пионами.

Он все оценивает, сканирует, взвешивает. Мне хочется закричать: «Да в них нет никакой ликвидности! Просто маме нравятся пионы!»

Кирилл, надо отдать ему должное, старается. Он говорит с Яной о чем-то тихо и увлеченно, и на ее щеках играет румянец, который я не видела сто лет. Бингов комплиментами и вопросами пытается растопить лёд, который намораживает его компаньон.

Мама, сияя, как новогодняя ёлка, обращается к Дарскому:

– Арсений, милый, вам не нравится запеканка? Это наш фирменный рецепт!

– Я не голоден, – отвечает он, и его голос настолько ровный и бесстрастный, что даже мама на секунду теряется. – Спасибо.

Воздух снова густеет. Папа громко хрустит огурцом.

– А вы, Арсений, часто бываете в наших краях? – не сдается мама, и я вижу, как ее нога под столом нервно подрагивает. – Или для вас это просто... точка на карте для инвестиций?

Он медленно переводит на нее взгляд. Тёмные глаза, как сканеры.

– Я бываю там, где есть потенциал для роста, – говорит. – Географическая привязка значения не имеет. Имеет значение цифра на выходе.

– Ой, ну что вы, как сухо! – заливисто смеется мама, но смех ее фальшивый. – А как же душа? А как же красота? Вот Лиза, моя средняя, она вся в искусстве, в порыве! У нее целый культурный кластер!

О, нет! Только не это! Я пытаюсь поймать ее взгляд, послать ей сигнал SOS, но мама смотрит на Дарского с вызовом, будто это она владеет «Домом Беняшевых», а не я.

Дарский смотрит на меня. Его взгляд тяжелый, физически ощутимый.

– Да, я имел удовольствие ознакомиться с концепцией, – произносит. – Очень... своеобразно.

В его устах это слово звучит как смертный приговор.

Во мне что-то щелкает. Предохранитель, который держал меня все эти дни, перегорает. Язвительность, копившаяся с момента его «неперспективного актива», вырывается наружу.

– «Своеобразно» – это ведь такой деликатный синоним слов «убыточно» и «бесперспективно», да? – слышу свой собственный голос, сладкий, но острый. – Или в вашем финансовом словаре есть и другие емкие термины для проектов, которые не вписываются в стандартные рамки рентабельности?

За столом воцаряется мертвая тишина. Даже сестры перестают шептаться. Папа замирает с вилкой на полпути ко рту. Мама смотрит на меня с ужасом и... одобрением?

Кирилл пытается сделать вид, что кашляет. Яна под столом хватает меня за руку, но я ее отстраняю.

Дарский не моргает. Он изучает меня, как новый, неожиданно оживший экспонат.

– В моем словаре нет места эмоциональным оценкам, – отвечает спокойно. – Есть факты. Ваш проект существует в здании, арендная плата за которое превышает его потенциальный доход. Вы предлагаете узкоспециализированные услуги на рынке с низкой платежеспособностью. Это не осуждение. Это констатация.

– Констатация того, что вы не видите дальше собственного калькулятора! – выпаливаю я, чувствуя, как горит лицо. Сжимаю салфетку до побелевших костяшек пальцев. – Вы измеряете душу в квадратных метрах? Культуру – в процентах рентабельности? Вы когда-нибудь задумываетесь, что некоторые вещи важнее денег? Что искусство, та самая «душа», которую вы так легко списываете со счетов – это и есть та валюта, которая в итоге и определяет ценность места? Или для вас весь мир – это одна большая таблица Excel, где люди – просто клеточки с цифрами?

Я задыхаюсь. Сердце бешено колотится в груди. Я говорю! Все ему высказываю!

Все за столом выглядят так, будто я только что бросила гранату. Мама прикрывает рот рукой. Папа впервые за вечер смотрит с интересом. Яна сверлит глазами в тарелку, будто хочет провалиться сквозь землю.

А Дарский... Он не злится. Не улыбается. Он... заинтересовывается. В его глазах мелькает искорка чего-то, что не является ни ледяным равнодушием, ни презрением. Скорее любопытство хирурга, который обнаружил неожиданно сложный нерв.

– Интересная точка зрения, – произносит, наконец. Его голос по-прежнему тихий, но теперь в нем слышна сталь. – Романтичная. И абсолютно антирыночная. Комьюнити не оплатит вам возросшую арендную плату. «Душа» не понесет затраты на ремонт протекающей крыши. Ваша валюта, как вы ее называете, неконвертируема. К сожалению.

– К сожалению, для кого? – не сдаюсь, хотя внутри все обрывается. – Для вас? Или для меня? Потому что я почему-то не чувствую себя несчастной оттого, что моя валюта – это не циферки на счете, а живые люди, ради которых я все это затеяла! Да, это сложно! Да, я не сплю ночами! Но я не сдаюсь! В отличие от тех, кто приезжает, делает холодные выводы и уезжает, даже не попытавшись понять, что происходит на самом деле!

– Лиза, – шипит мама, но меня уже не остановить.

– Нет, мам! Он хочет фактов? Пусть получит факты! – я в упор смотрю на Дарского, и мне кажется, что между нами проскакивают настоящие молнии. – Мой «неперспективный актив» каждую неделю собирает тридцать детей, которые вместо того, чтобы сидеть в телефонах, лепят из глины и ставят спектакли! Мой «убыточный проект» – это единственное место в городе, где молодые художники могут выставить свои работы бесплатно! Это…

– Это – благотворительность, – холодно обрывает он меня. – И благотворительность – это очень благородно. Но это не бизнес. И пока вы не поймете эту разницу, ваше дело будет продолжать балансировать на грани краха. На одном энтузиазме далеко не уедешь. Рано или поздно он заканчивается.

Его слова бьют точно в цель. Прямо в то самое больное место, о котором я знаю, но в котором боюсь признаться даже самой себе. Что энтузиазм и правда на исходе. Что я устала. Что я не знаю, как долго еще смогу тянуть эту лямку.

Во рту пересыхает. Я отвожу взгляд. Это и есть поражение. Молчаливое, но абсолютное.

Кирилл, наконец, находит в себе силы вмешаться.

– Ну, я думаю, у каждого свой подход! – говорит он слишком громко и слишком весело. – Арсений, я же говорил, что Лиза – огонь! Право же, нам есть чему поучиться у такой преданности делу! А запеканка и правда божественная, Клавдия Петровна!

Он пытается спасти ситуацию, но трещина уже проходит через весь стол, через весь вечер, через меня саму.

Я больше не смотрю на Дарского. Я смотрю на свои руки. На салфетку, которую почти разорвала. Я проигрываю эту дуэль. Он не повышает голос, не оскорбляет. Дарский просто использует против меня мое же оружие – факты. И оказывается сильнее.

Через несколько минут я извиняюсь и выхожу из-за стола под предлогом, что мне нужно проверить духовку. Захожу на кухню, прислоняюсь спиной к холодильнику и закрываю глаза.

Я ненавижу его. Ненавижу его холодную безжизненную логику. Его способность видеть мир только через призму цифр. Его уверенность в собственной правоте.

Но больше всего я ненавижу то, что в самой глубине души, в самой темной своей части я понимаю, что он прав. И от этого понимания становится еще больнее…

ГЛАВА 6

Арсений

В номере отеля пахнет кофе и глупостью. Я сижу у стола, откинувшись в кресле, и смотрю на экран ноутбука. Цифры муниципальных отчётов о благоустройстве исторического центра мерцают ровными рядами, но мой мозг, вопреки дисциплине, продолжает обрабатывать вчерашние вводные.

Ужин у Беняшевых.

Бесполезная трата времени, если оценивать её в чистых рабочих часах. Но как полевой выезд для сбора данных – информативно.

Кир, как всегда, увлёкся побочными переменными. Улыбка, румянец, вибрации «души». Ненадёжные, неоцифровываемые данные, искажающие оценку.

Однако отрицать собранный фактологический материал было бы ненаучно. Семья Беняшевых – аномалия в этой среде.

На фоне местной «элиты», чья состоятельность исчерпывается дорогими безделушками и дурновкусием, они – живые.

Неэффективные. Эмоционально перегруженные. Финансово безграмотные. Но живые.

Особенно она. Лиза.

Её вспышка за столом была клинически предсказуема. Защитная реакция организма, отторгающего антитела холодной логики. Интересно было наблюдать фазы: искра гнева, затем мгновенное, почти физическое осознание правоты моих аргументов.

Редкая для местного контингента способность к мгновенной рефлексии. Её «душа» не просто риторический конструкт. Это конкретный измеримый параметр: способность привлекать и удерживать аудиторию (те самые тридцать детей, молодые художники) при нулевых навыках монетизации. Парадокс. И, следовательно, возможность.

Мозаика в голове складывается в чёткую схему.

Актив: историческое здание, удачное расположение. Потенциал после грамотной реставрации – рост стоимости в разы.

Проблема: высокая эксплуатационная стоимость, хроническое превышение расходов над доходами.

Ключевой ресурс: Лиза Беняшева. Коэффициент выносливости и преданности объекту – высокий. Управленческие навыки близки к нулю. Эмоциональная вовлечённость – 100%, что является одновременно главным двигателем и критической уязвимостью.

Вывод: классический недооценённый актив. Её фанатичная энергия и локальные связи плюс мои капиталы и системный управленческий контроль. Логика безупречна.

Дверь распахивается без стука, и в комнату врывается Кирилл. Вплывает на волне какой-то внутренней люминесценции. От него буквально исходит глупое и непрерывное сияние.

– Арс! Ты уже видел? – он протягивает телефон. На экране его селфи со вчерашнего ужина. Он и Яна. Она смотрит чуть в сторону с той самой усталой полуулыбкой, а он будто сожрал солнце и не может с этим справиться.

– Видел, – отвожу взгляд к ноутбуку. – Фотография низкого качества. Размытый задний план. Композиция хромает.

– О чём ты?! Смотри на неё! – он тычет пальцем в экран. – Видишь эти глаза? Это же… это глубина, Арсений! В этом городе! Она же разбита, но в ней горит огонь! Я такого не видел никогда.

– Ты не видел многого, – сухо парирую, закрывая отчёт. – В частности, не видел бизнес-план её сестры, который представляет собой ноль. Твоё увлечение частной переменной по имени Яна Беняшева затуманивает твой разум. Это фактор риска для проекта.

– Какого проекта? – искренне недоумевает Кир, опускаясь на подоконник. – Я говорю о чувствах! Я, кажется… – он делает паузу, пытаясь подобрать слово, и оно выходит у него тихим и непривычно серьёзным. – Я очарован.

В груди что-то едва заметно ёкает. Раздражение. Да, именно оно.

– «Очарован» – это не диагноз и не стратегия, – говорю, вставая и подходя к мини-бару. Наливаю себе воды. Лёд стынет в стакане. – Это биологическая реакция, направленная на продолжение рода. К делу не относится. Нам здесь нужны трезвые оценки, а не поэтические откровения. Ты меняешься. Становишься нестабильным элементом в уравнении.

– А ты нет? – вдруг парирует Кир, и его голос теряет часть наигранного веселья. – Ты думаешь, я не вижу, как ты копался в отчётах об их здании? Как ты её, Лизу эту, разбирал по косточкам за ужином? Ты же заинтересовался! Только по-своему.

– Я заинтересовался активом, – поправляю, делая глоток. Вода ледяная. – Её реакция была… информативной. Она борется. Глупо, безрассудно, но борется. Это можно использовать. Её энергия – это неконтролируемый ресурс, который можно направить в эффективное русло.

– Направить? – Кир усмехается. – Арс, она тебя на конфликт вывела. На эмоции. А ты этого не видишь. Это же прорыв!

Я отворачиваюсь к окну. Серые крыши, унылый пейзаж. Но в памяти чётко всплывает не это.

Всплывает она. Лиза.

Её гневный, горящий взгляд через стол. Вызов. Огонь.

Тот самый, о котором болтает Кир. Только в её случае это не «огонь души», а конкретный обжигающий фактор сопротивления. И в этот момент, вопреки всей логике, в сознании мелькает иррациональная мысль: в этом огне есть что-то… дефицитное. То, чего в расчётных таблицах и стратегиях – ноль. Бесполезное. Раздражающее.

– Я делаю то, что эффективно, – говорю больше себе, чем Бингову. – Её проект – головоломка. И я нашёл решение.

– Какое? – в голосе Кира звучит настороженность.

– Эксперимент, – поворачиваюсь к нему. – Предложу жёсткую сделку. Мои инвестиции и системное управление. Её труд, связи и преданность месту. Мы получаем контроль над перспективной площадкой с минимальными вложениями на старте, используя её энергию как бесплатный стартовый капитал. Лиза сохраняет лицо и иллюзию контроля. Это чистая логика.

Кир смотрит на меня долгим изучающим взглядом. Его сияние ненадолго меркнет, уступая место редкой для него проницательности.

– Ты хочешь её купить. Её мечту. Её «Дом Беняшевых». И думаешь, что она согласится?

– Она согласится, потому что альтернатива – крах, – отвечаю я. Цифры не лгут. – Я не покупаю мечту, а предлагаю ей инструменты для её реализации в реальном мире, где за свет и аренду нужно платить. Это максимально выгодное предложение из всех возможных в её ситуации.

Кир качает головой, и сияние возвращается, но теперь оно смешано с лёгкой грустью.

– Боже, Арс. Иногда мне кажется, ты боишься признать, что некоторые вещи просто так не ломаются и не собираются заново по чертежам. Иногда в них нужно… поверить.

– Вера – ненадёжный актив, – отрезаю, возвращаясь к ноутбуку. – Займись, наконец, анализом тендеров. И сведи свои личные переживания к минимуму. Они мешают работе.

Он уходит, оставив в комнате след своего дурацкого сияния. Я открываю чистый документ. Курсор мигает на белом поле.

Эксперимент будет чистым. Рациональным. Но где-то на периферии сознания, как сбой в программе, остаётся тот самый взгляд.

Грозный, полный жизни. И тихое, назойливое ощущение, что, разгадывая эту головоломку, я могу столкнуться с переменной, которую не учел в своих уравнениях.

С переменной под названием «огонь», который, вопреки всякой логике, начинает жечь что-то и во мне. Нечто бесполезное. И потому особенно раздражающее.

Я начинаю печатать. «Коммерческое предложение. Объект: «Дом Беняшевых».

ГЛАВА 7

Лиза

Операция «Женская мудрость» проваливается к четвергу с оглушительным треском. Последней каплей становится «случайный» разговор с маминой подругой Тамарой Ильиничной, бывшей актрисой местного театра, которая взялась преподать мне «азы обращения с капиталистическими единицами мужского пола».

– Главное, милочка, – вещает она, поправляя палантин, – создать иллюзию хрупкости. Мужчина-победитель хочет не партнера, а трофей. Трофей должен красиво дрожать. Но тихо.

– То есть стратегия сводится к мимикрии? – не сдерживаюсь я, чувствуя, как дергается глаз. – Притвориться беззащитной бабочкой, пока хищник не заглотит наживку, а потом что? Развернуться внутри и начать точить его изнутри?

Тамара Ильинична моргает. Мама, несущая к столу вазочку с вареньем, замирает.

– Что за дикие аналогии?! – шипит она. – Ты партизанскую войну собралась вести?!

– А что? Тактика малых диверсий, – пожимаю я плечами. – Минировать путь к его сердцу пластилиновыми минами. Подорвать самоуверенность…

– ХВАТИТ! Яна, скажи ей что-нибудь! Вразуми!

Яна, с невозмутимым видом отделяющая кости от запеченного карпа, поднимает глаза.

– Кирилл сегодня спросил, люблю ли я классическую музыку. Я сказала «не особенно». Он обрадовался и пригласил на концерт экспериментального шума. Видимо, ищет точки соприкосновения в отрицании общепринятого.

Я фыркаю.

– Какая глубокая духовная связь. Вы сможете молча презирать скрипки. Идеальная пара.

– Видишь? – мама тычет в меня вилкой. – Искренность! Мягкость! А эта… собралась в партизаны!

Мягкости во мне не прибавилось. Зато прибавился ком в горле от бессилия.

На следующее утро я рано прихожу в «Дом Беняшевых». Пустой зал пахнет вчерашним печеньем, воском от погасших свечей и тихим отчаянием.

Беру швабру, пытаясь физическим трудом задавить внутренний вой. Фразы Дарского, как заевшая пластинка: «Романтично и антирыночно». «Ваша валюта неконвертируема». Черт бы побрал его холодную, безошибочную правоту.

Дверь скрипит.

В проеме, залитый бледным утренним светом, стоит незнакомец. Бархатный пиджак цвета увядшей фиалки, потертый на локтях. В руках старый кожаный портфель, прижатый к груди.

Лицо усталое, но выразительное: глубокие глаза, чувственные губы, трехдневная щетина. Выглядит как герой черно-белого кино, забредший не в ту реальность.

– Простите великодушно, – говорит он. Голос низкий, с придыханием и легкой театральной хрипотцой. – Я… кажется, заблудился.

Откладываю тряпку. Приезжий. Столичный, должно быть. Никто из местных так не говорит и не носит бархат в десять утра.

– Мы пока закрыты, – говорю, стараясь звучать строго, но выходит просто устало. – Детские занятия начинаются в четыре.

– О, нет-нет! – он наконец переступает порог, жадным и быстрым взглядом скользит по залу: по книжным полкам с потрепанными корешками, по гирляндам из кривых детских рисунков, по сцене с самодельным занавесом из старых тканей. – Я не по делу. Вернее... ищу пристанище для души. Меня зовут Георгий. Георгий Хитрицкий.

Он произносит это с легким нажимом, будто ждет, что его имя что-то скажет. Мне оно ничего не говорит.

– Лиза. Я хозяйка. Пристанище, говорите? – я все еще настороже, но его манера говорить вызывает скорее любопытство, чем тревогу.

– Именно! – он делает несколько шагов, подходит к стеллажу и касается корешка случайной книги кончиками пальцев. – Видите ли, я чувствовал вибрации этого места с улицы. Сквозь стены. Это же… последний бастион подлинного в этом царстве сиюминутного! Здесь время течет иначе. Здесь пахнет… – он глубоко вдыхает, – …бумагой, красками, детской непосредственностью и старой древесиной. Не нефтью и не деньгами. Редчайший аромат.

Не могу сдержать слабую улыбку. Его пафос абсурден, но… лестен. После Дарского, который признает только цифры, этот человек нюхает старые доски и находит в этом поэзию.

– Аромат скоро дополнится запахом плесени, если мы не справимся с протечкой крыши, – говорю я, разрушая иллюзию, но ему, кажется, это нравится.

– Еще лучше! – восклицает. – Признак подлинной жизни! Не стерильный новодел. Вы позволите? – Он указывает на потертый диван в углу.

Я киваю. Хитрицкий опускается на него с видом человека, вернувшегося после долгих лет скитаний.

– Чаю? – предлагаю машинально. – Правда, заварник не серебряный. И чай самый обычный.

– Боже, какая прелесть! – Георгий складывает руки на коленях. – Обычный чай в необычном месте. Это и есть алхимия.

Пока я вожусь на крохотной кухоньке, Хитрицкий сидит тихо. Возвращаюсь с двумя гранеными стаканами (целые кружки все в деле), он берет свой с благоговением.

– Вы знаете, Лиза, – начинает, глядя на пар, поднимающийся над стаканом, – я когда-то пытался создать нечто… с похожей аурой. Онлайн-платформа. «Цифровой костер» для молодых поэтов, художников, мыслителей. Место, где душа могла бы согреться у общих идей, не обжигаясь о коммерческие сети.

– Звучит красиво, – осторожно говорю, присаживаясь на табурет напротив. – Что же? Не выгорело?

Георгий горько усмехается, и эта усмешка делает его лицо старше и печальнее.

– О, выгорело. Сгорело дотла. Потому что пришли они. В дорогих костюмах. С холодными глазами. Они сказали: «Георгий, ваши идеи блестящи. Но блеск – не валюта. Дайте нам превратить его во что-то осязаемое».

Он делает паузу, отпивает чай. Рука у него слегка дрожит.

– Главным среди них был… вы, наверное, его знаете. Он теперь и у вас здесь хозяйничает. Арсений Дарский.

У меня перехватывает дыхание. Имя падает в тишину зала, как камень в воду.

– Дарский? – переспрашиваю я, хотя прекрасно расслышала.

– Он, – кивает Георгий, и его взгляд темнеет. – Втерся в доверие. Говорил о «синергии», о «развитии потенциала». Получил доступ ко всему: к коду, базе данных, самой концепции и связям… А потом… – Георгий закрывает глаза, будто ему больно вспоминать. – Потом просто выкинул меня. Объявил проект «неэффективным» и «эмоционально перегруженным». Присвоил все наработки. Слил их в один из своих безликих медиа-холдингов, перепаковал, оцифровал, обезличил… А мне… – он открывает глаза, и в них стоит неподдельная, щемящая обида. – Мне не заплатили ни копейки. Ни за идею, ни за год жизни. Он сказал: «Опыт – вот ваша оплата, господин Хитрицкий. И он вам еще пригодится». Я остался с долгами и… вот с этим. – Он пожимает плечами, указывая на свой пиджак, на себя. На жизнь, которая пошла под откос.