Читать книгу "Цивилизованны ли мы? Взгляд на человеческую культуру"

Поскольку человек таков, каков есть, мы никогда не можем с уверенностью предположить, что конкретный народ подчинил себе животных и растения исключительно своим трудом. Заимствовать намного проще. Часто изобретательности мешала не только человеческая лень, но и Природа, создавая полезные виды в какой-то другой части земного шара. Международная торговля ныне смеется над такими препятствиями и играючи, быстро и свободно исправляет ошибки с первоначальным распределением мировой флоры и фауны. Индийская кукуруза и маниока до Колумба были неизвестны за пределами Америки, но в наши дни они поддерживают существование миллионов коренных жителей Африканского континента, а Гавайи стали известным центром выращивания ананасов, хотя их родина находится на Антильских островах. Абиссиния – то место, где кофейное дерево встречается в дикой природе, и местные арабские племена сделали его популярным; но позже центр мирового производства кофе смещается на Яву и наконец в Бразилию, которая теперь является его основным мировым поставщиком. Западная Европа получила крупный рогатый скот, лошадей, овец, коз, пшеницу, просо и ячмень с Ближнего Востока; и, за исключением лошади[19]19
  См. с. 76–77.


[Закрыть], все это произошло до того, как этот регион стал «цивилизованным» – до изобретения письменности и металлических инструментов. Европейцы могут сослаться на то, что у них есть алиби: диких форм этих видов не существовало в их среде обитания. Тем не менее факт остается фактом: всеми основными источниками пищи мы обязаны более примитивным культурам. Даже когда дикая и домашняя формы растения или животного встречаются в одном месте, из этого вовсе не следует, что люди, живущие в этих местах, увидели в этом практическую возможность и максимально использовали ее. В 1492 году у большинства американских племен были домашние собаки. В Новом Свете также водятся различные дикие представители семейства собачьих, такие как волки, койоты и лисы. Наивный наблюдатель – тот, кого специально не предостерегли от «ошибки географа», – мог бы предположить, что индейцы, должно быть, вывели свои породы домашних животных, приручив родственные им дикие формы. Но это совершенно не так. Все породы одомашненных собак, от Аляски до Огненной Земли, произошли от волка, обитающего в Азии. Древние индейцы привезли его с собой, когда пересекли Берингов пролив.

То же самое и с африканским бананом. Семейство, к которому он принадлежит, имеет диких представителей в Азии, Океании и Африке. В одной только Уганде насчитывается несколько десятков культурных сортов плантана, так же как и несколько диких видов. Таким образом, может показаться, что доисторический человек нашел плантан в дикой природе, понял, что он питателен, и начал его выращивать. Но это ботанический абсурд. Ни один окультуренный сорт банана в мире не имеет семян и должен выращиваться из саженца. А вот аборигенные африканские формы не дают побегов, пригодных для укоренения. Следовательно, они не могут быть предками сортов, намеренно высаженных в Уганде. Культурные сорта, должно быть, пришли в Африку из Азии, где дикие бананы дают побеги. Отношения Африки с Азией – то есть часть ее истории – объясняют, почему плантан является основной пищевой культурой в Уганде. Просто окружающая среда оказалась благоприятна и позволила ему процветать после того, как он был завезен сюда.

Даже там, где отсутствуют ботанические препятствия, люди не стремятся одомашнивать местные растения, не говоря уже о том, чтобы использовать только их. Некоторые ученые с ликованием указывали на следы оливковых листьев в старых геологических слоях в Италии и восклицали: «Здесь росли оливковые деревья, значит, древние римляне, должно быть, одомашнили их!». Однако историческим фактом является то, что культурные сорта было завезены в Рим из Греции. Опять же, в Китае растет дикий виноград. Неужели народ, «знающий земледелие в течение сорока веков», не разглядел открывающихся перед ним возможностей? Ничуть. Китайцы так и не узнали бы вина, может быть, и вплоть до наших дней, если бы не инициатива чиновника и дипломата Чжан Цяня. Этот знаменитый путешественник отправился с посольством в Фергану и Парфию в 126 году до н. э. и привез оттуда виноградную лозу на свою родину. Однако даже искушенные в селекции китайцы не смогли осознать возможностей новой ягоды. Они так и не научились делать из нее вино вплоть до 640 года до н. э., когда секрет виноделия был открыт для них соседним народом. То, чего достиг Египет к 3000 году до н. э., китайцы со всем их опытом и знаниями не смогли бы повторить без посторонней помощи и тысячи лет спустя. Такова слабость человеческого интеллекта.

Конечно, далеко не все растения выращиваются из-за их пищевой ценности. Среди них много важных текстильных видов – лен в Средиземноморье, хлопок в Индии и Средней Америке, конопля в Китае. Местные жители используют как ткань отбитый лубяной слой коры дикой фиги в верховьях Нила и бумажной шелковицы в Полинезии. Однако как животных содержали просто в качестве компаньонов, так и растения иногда выращивали, не думая об их практической полезности. Некоторые боливийские индейцы являются фанатичными курильщиками табака, а некоторые племена северозападной Калифорнии, подобно кроу Монтаны, не выращивают ничего, кроме этой бесполезной травы. Кроу даже не курят табак, разводя его исключительно в церемониальных целях. Точно так же аборигены Уганды не пили кофе, а жевали его или иногда глотали бобы в качестве религиозного акта. Когда доктор Франц Людвиг Штульман и кабака (король) Буганды исполняли ритуал заключения кровного братства, каждый сделал надрез на коже в области сердца, смочил свои ягоды кровью и, прежде чем проглотить, взял ее губами с ладони другого.

В истории растений много неожиданных поворотов. Перуанские индейцы жевали коку как стимулятор и считали ее полезным средством от головокружения и утомления при горных восхождениях; отсюда проистекает использование нами кокаина как анестетика. Рожь изначально появилась в Европе как бесполезный сорняк, во многом против воли земледельцев. В Персии и других частях Западной Азии к ней относились как к паразиту, который ставит под угрозу настоящий урожай – пшеницу и ячмень. А вот в горных районах этой области принято сеять смесь ржи и пшеницы. Там обнаружили, что если пшеница погибает в неблагоприятные зимы, то рожь выживает и дает по крайней мере половину ожидаемого урожая. Таким образом, к человеческим ресурсам добавился новый основной продукт. Так что нередко культура проникает через черный ход – таков порядок вещей.

Глава IX
Жилище

КОГДА под Парижем плодоносили фиговые деревья, а в окрестностях Версаля бродили слоны, проживавшие там племена не нуждались в укрытии от холода и жили под открытым небом. Но когда наступило похолодание, они начали укрываться под нависшими скалами или в полноценных пещерах. Они разводили там костры и делали себе одежду из шкур. Мы знаем об этом по оставленной ими золе от кострищ и по бесчисленным скребкам для выделки шкур животных. Идея использования готовых жилищ пережила века и дожила до наших дней. В пределах нынешнего Нью-Йорка индейцы до относительно недавнего времени предпочитали укрываться в скальных убежищах, несмотря на то что умели строить хижины; а ведды Цейлона до сих пор живут в пещерах.

Как выглядели первые попытки человека построить настоящий дом? Вероятно, это было похоже на то, что делали аборигены Тасмании всего сто лет назад. Они втыкали в землю несколько кольев, привязывали к ним широкие полосы из коры, и на этом все. Никакой крыши не было, а огонь разводили перед этой загородкой (рис. 11). Зимняя погода в Тасмании бывает довольно холодной, и этот ветрозащитный экран плохо защищает от холода. Вигвам наших восточных индейцев был усовершенствованием подобного экрана, так как его шесты пересекались друг с другом, поэтому сверху все сооружение можно было накрыть соломой или тростниковыми циновками (рис. 12).

рис. 11. Тасманийские ширмы (по Роту

рис. 12. Вигвам индейцев меномини, Висконсин (по Скиннеру)

Странствующие охотники и скотоводы изобрели палатку – вигвам, чум или шалаш. Подобная форма встречается начиная с Лапландии по всей Сибири и Северной Америке и на юг вплоть до Техаса – коническое сооружение из шестов, покрытое шкурами или корой. Фотография, сделанная в северной части Сибири, в равной степени подошла бы для северной Канады (рис. 13). Эта палатка выглядит очень простой, и кажется, что ее было легко изобрести, но это не так. Чукчи северо-восточной Сибири славятся своими навыками в изготовлении орудий, но, когда часть племени отказалась от жизни оседлых рыбаков и превратилась в кочевников-оленеводов, они, к сожалению, не смогли придумать подходящей конструкции жилища. Вместо этого они изобрели весьма неудобное приспособление, называемое яранга, которое сложно возводить и долго разбирать. Почему? Из-за их прошлого. Переход к животноводству был сам по себе прогрессивен, но чукчи не могли в мгновение ока внести все коррективы, логически вытекающие из их новых занятий. Они всегда делали стационарный дом, поэтому старались сделать палатку, максимально похожую на него. Если оставить их в покое, возможно, через тысячу лет они натолкнутся на разумную форму передвижного жилища.

рис. 13. Палатка (чум) юкагиров (по Иохельсону)

Имеем ли мы право насмехаться над примитивным консерватизмом? Что ж, чукчи, во всяком случае, находятся в хорошей компании первобытных народов. Хопи в Аризоне занимаются культивированием кукурузы, освоили гончарное дело и строят квадратные дома из песчаника. Короче говоря, они весьма культурное племя. Но где они строят свои дома? Высоко в горах. Каждый кувшин воды женщины заносят вверх по крутым склонам; а мужчинам приходится каждый день преодолевать долгий путь, чтобы добраться до своих кукурузных полей. Тем не менее очень немногие семьи селятся возле родников или обрабатываемых участков. Когда-то у этого народа была веская причина жить высоко в горах – потому что это было безопаснее. Однако в настоящее время правительство США защищает хопи от мародерствующих соседей. Но человек устроен не так, он не будет поступать разумно только потому, что это разумно. Ему гораздо легче продолжать совершать иррациональные поступки, потому что он всегда так делал.

Консерватизм – это бремя, которое несет на себе архитектура на всем протяжении ее истории. Посмотрите на столицы наших штатов: практически все они придерживаются одного стиля. Или возьмем типичное общественное здание в Европе, например, австрийский парламент: его форма напоминает греческий храм. А что такое, скажите на милость, греческий храм? Это же шалаш – двухскатная крыша на столбах. Сначала они были деревянными, позднее – каменными, а колонны, которыми их стали украшать, были основаны на египетских моделях (рис. 14).

рис. 14. Двускатная крыша, Гвиана (по Роту). Парфенон, Афины. Парламент, Вена

Действительно, когда мы рассматриваем, как жили наши предки всего несколько столетий назад, едва ли можем позволить себе даже легкую иронию по поводу отсталости чукчей. Во время своего путешествия на Гебридские острова (1773) доктор Сэмюэл Джонсон и Джеймс Босуэлл зашли в лачугу, в которой «в качестве окна была только маленькая дыра, закрытая куском дерна, который иногда вынимали, чтобы пропустить свет внутрь». Но если уж на то пошло, многие крестьянские дома во Франции еще относительно недавно строили без окон. Около 1550 года н. э. не было окон ни в одном крестьянском доме в Скандинавии. В лучшем случае во фронтоне делался крошечный глазок. Для освещения имелся проем в крыше площадью в половину аршина (~ 36 см), который закрывался натянутой на раздвижной раме тонкой кожей. Даже в города привычные нам большие застекленные окна очень медленно проникали в течение XVI века. Вначале они были настолько редки, что в 1521 году копенгагенский священник, составляя завещание, специально отметил, что делать с принадлежавшим ему оконным стеклом. Долгое время световые проемы в стенах закрывали деревянными ширмами, особенно удобным это оказалось в торговых лавках на первых этажах. Там их опускали, поворачивая горизонтально, чтобы получился прилавок, а покупатель стоял снаружи, совершая покупки. Средневековые горожане могли закрыть щели в стенах в лучшем случае полосками тонкой кожи, наподобие того, как делались световые фонари в сельской местности. Их окна были ничем не лучше окон в жилищах сибирских дикарей, которые делают их из натянутой шкуры угрей, животных кишок или расщепленной слюды. «Такие окна пропускают достаточно света, но они непрозрачны». В 1554 году, когда король Дании Христиан III построил в своем дворце новое крыло, он приказал, чтобы в целях экономии только часть окон была снабжена рамами со стеклами.

Внезапно все изменилось, и несколько десятилетий спустя оконное стекло стало настолько распространенным явлением, что для гуляк, расходящихся по домам со свадебного пира, битье окон стало любимым занятием. 6 апреля 1589 года – так сообщается в городских анналах датского Оденсе – некий Карл Брайске, не без помощи своих развлекающихся друзей, умудрился за ночь разбить пятьдесят четыре окна.

Чем было вызван столь неожиданный прогресс? Неужели скандинавский дух викингов восстал во гневе против непрозрачных окон как символа ментальной тьмы? Троэльс Лунн приводит более прозаическую причину. По его словам, самим скандинавам тут отводилась сугубо пассивная роль. «Революция не была продуктом природной изобретательности местных жителей; снижение цен на стекло в зарубежных странах, из которых оно импортировалось, сделало возможным столь далеко идущие изменения».

Однако, сравнивая прогресс у чукчей с прогрессом западной цивилизации, мы не можем, конечно, допустить, чтобы Скандинавия приняла на себя основную тяжесть вины. Лучшим примером для сравнения будет рост европейских городов в Средние века, поскольку переход от сельской жизни к городской можно справедливо сравнить с переходом от охоты к скотоводству. Что ж, средневековые европейцы оказались ничуть не лучше приспособлены к изменившимся условиям, чем аборигены Сибири. Более того, цепляться за старые привычки было еще менее извинительно, поскольку перед ними был блестящий пример Древнего Рима. Но по своему мировоззрению европейцы оставались сельскими жителями, и потребовались столетия, прежде чем они смогли привыкнуть к мысли, что жизнь в городах отличается от жизни в глухой деревне. Приведем несколько поучительных примеров западноевропейского менталитета.

Очевидно, что, когда множество фахверковых домов теснится на узком пространстве, возникает опасность большого пожара. Горожане могли либо улучшать конструкцию своих пожарных приспособлений, либо использовать негорючий строительный материал. Средневековая Европа не изобрела ни того ни другого. Имевшиеся в наличии тонкие шланги были столь же эффективны для тушения большого пожара, что и пипетки.

На севере воду даже не догадались подавать шлангами, а носили ведрами, которые иногда специально держали под замком в ратуше на случай пожара. Лишь в XVII веке житель Нюрнберга сконструировал помпу, способную выбрасывать струю воды на приличную высоту. Муниципальные власти признавали пожарную опасность и выпускали предписания против соломенных крыш, но без особого результата. В 1302 году Томас Бэт предстал перед мэром Лондона по обвинению в том, что он не заменил солому на крыше своего дома на черепицу. Он предложил возместить любой ущерб городу в случае пожара из-за его соломы, и власти с невероятной наивностью приняли это предложение. В Швеции XVI века даже дворяне жили в деревянных домах с торфяными крышами и лишь постепенно переходили на строительство домов из кирпича. В Дании горожане начали возводить каменные постройки еще в 1500 году, однако с мрачным упорством цеплялись за привычные их деревенским предкам соломенные крыши. Соответственно, их каменные дома были не более защищены от пожара, чем деревянные постройки в Швеции и Норвегии. Естественно, что пожары следовали один за другим. Каждый горожанин знал, что, по всей вероятности, хотя бы раз в его жизни родной город будет практически уничтожен огнем. Фактически между 1540 и 1550 годами Орхус горел дотла дважды; а Берген та же участь постигла в 1561, 1582 и 1589 годах. Таким образом, в течение шестидесяти лет в Скандинавии было уничтожено пожаром тридцать шесть городов, причем некоторые неоднократно.

В Дании правительство героически пыталось исправить ситуацию. В 1496 году король потребовал от домовладельцев Виборга заменить солому черепицей. Жители махнули рукой, и когда Виборг в очередной раз превратился в пепел в 1569 году, весело принялись восстанавливать свои соломенные крыши. Монаршие указы рассылались во все города королевства, но угрозы и штрафы не действовали и все было безрезультатно. В Оденсе все старомодные крыши были заменены на черепичные в 1561 году, восемь лет спустя они появились снова. Соломенные крыши сохранились в Ютландии вплоть до XIX века. «Потребовалось триста пятьдесят лет и государственная власть тринадцати королей, чтобы уничтожить соломенные крыши датских городов». Однако существуют те, кто полагает, что у человека есть врожденная склонность к прогрессу и что она наиболее сильна у северных европейцев.

Чтобы утратить веру в прогресс как в нечто постоянное и неизбежное, достаточно сравнить города Древнего Рима с городами средневековой Европы. В имперском Риме были мощеные улицы, образцовые каменные дороги между городами, водопровод и канализация. Более того, эти блага были распространены по всей империи: в отдаленных провинциальных городах Северной Африки, таких как Тимгад[20]20
  Древнеримский город в Северной Африке, на территории современного Алжира. – Прим. пер.


[Закрыть], были общественные бани, спортивные арены и театры. Но когда средневековый западный европеец перешел от сельского образа жизни к городскому, он совершил такую же ужасную ошибку, как и чукчи в сходных обстоятельствах. Веками улицы оставались немощеными, и во время дождя пешеходам приходилось пробираться вброд по колено в грязи. Домовладельцы привыкли к деревенской свободе, поэтому выставляли на узких улицах перед своими жилищами навесы, скамейки и лестницы, к большому неудобству прохожих. Во многих городах на улицах в буквальном смысле держали свиней. В Берлине свинарники располагались прямо под окнами домов вплоть до 1641 года. Только в 1681 году Великий курфюрст Фридрих Вильгельм I окончательно запретил этот неприятный обычай граждан своей столицы. Другие страны выглядели не более просвещенными. В 1131 году поросенок бросился под ноги лошади принца Филлипа, когда он проезжал по набережной Сены мимо рынка Греве. Конь упал, вышвырнув молодого короля из седла через голову. Это падение «так ужасно раздробило его конечности, что он умер спустя сутки после него», но условия в городе от этого не улучшились. В Дании власти боролись против городского свиноводства так же отважно, как и против соломенных крыш, и примерно с таким же успехом. В 1564 и 1576 годах король Фридрих II объявил настоящую войну против содержания свиней в городах. Как бы в ответ на это стая свиней врезалась в торжественный выезд его свиты так, что лошади понесли. Борьба между государством и свиньями составляет одну из восхитительных пародийно-героических тем 14-томной «Обыденной жизни Скандинавии в XVI веке», написанной Лунном.

Что касается санитарии, то сказать, что современные европейцы до самого последнего времени находились на уровне дикарей, значит сделать им комплимент. Скорее, они пали гораздо ниже этого уровня. Для кочующих австралийцев или индейских охотников на бизонов не имело большого значения, как они избавлялись от потрохов своей добычи и разного прочего мусора. Но в Берлине XVII века кучи мусора, громоздившиеся на площади Св. Петра перед Петрикирхе, представляли собой серьезную проблему. Городские чиновники не придумали лучшей схемы избавления от отходов, чем закон 1671 года, по которому каждый крестьянин, привозивший в Берлин товары для торговли, обязан был исполнить обязанности мусорщика и вывезти из города телегу нечистот.

Канализация вообще представляла собой неразрешимую проблему. Какому-то мастеру пришла в голову идея сделать выгребную яму прямо под домом. Конечно, воздух этим был испорчен до такой степени, что вонь становилась невыносимой, но что же было с этим делать? Внешняя пышность и помпезность того периода смехотворно контрастируют со способами решения этой практической задачи первостепенной важности. В 1183 году император Священной Римской империи Генрих VI созвал сейм в великолепном зале церкви Св. Петра в Эрфурте. Но прогнивший пол галерей третьего этажа не выдержал веса собравшихся лордов и рыцарей, и они рухнули вниз. Присутствовало так много гостей в пышной одежде и тяжелых доспехах, что они пробили пол второго этажа, обломки разрушили пол уборных на первом этаже, и многие погибли далеко не героической смертью, а утонув в выгребной яме. Сам император едва избежал смерти, успев запрыгнуть в оконную нишу.

К XVI веку большинство домов в Дании обзавелись собственными уборными, но ханжество привело к тому, что выгребные ямы старались делать как можно меньше. К тому же, согласно широко распространенному суеверию, вывозить отходы и чистить уборные не мог никто, кроме службы городского палача, который весьма легкомысленно относился к соответствующим обязанностям. Таким образом, весь город оказался усеян очагами смрада и заразы. В 1583 году один голландец, проживающий в Хельсингёре, нагло нарушил этот обычай, лично вычистив свою уборную, когда все попытки заставить городских чиновников заняться этой работой не увенчались успехом. Такое бесстыдство было непростительным. На официальном собрании мэр и совет города поставили перед гражданами вопрос, можно ли позволить находиться среди них чужаку, до такой степени не соблюдающему приличия. Граждане нордической расы оказались на высоте. Было единогласно решено, что «они ни в коем случае не могут допустить нахождения среди них такого человека в качестве их согражданина после того, как он посягнул на должность палача и, таким образом, сам стал палачом».

Однако Хельсингёр находился на окраине европейской цивилизации! Как же тогда решалась та же проблема в его центре? Население Парижа уже в XIII веке составляло 120 000 человек, к 1600 году увеличилось до 200 000, а еще через сто лет – до полумиллиона. Таком образом, это должен быть достойный пример гигиенических возможностей Западной Европы. Результат не внушает уважения к уровню гигиенической изобретательности европейской расы. В главном городе Европы, колыбели моды, улицы пропахли отходами. Монтень жаловался, что почти невозможно снять такое жилье, в котором его деликатное обоняние могло бы избежать смрада, поднимавшегося снизу. И это неудивительно. Во-первых, парижане без особого стеснения выливали свои ночные горшки из окон, не заботясь об удобстве пешеходов. С тех, кому не хватило проворства, чтобы увернуться, услышав сверху “Gare l’eau!”[21]21
  Берегись, вода! – фр.


[Закрыть], стекали отходы – любимый эпизод в комедиях Мольера и его современников. Но это было еще сравнительно безобидным маневром. Бедные классы были менее привередливы и облегчались где угодно, не заботясь об уборной. В 1531 году, после страшной моровой язвы, был издан указ, предписывавший домовладельцам устроить уборную в каждом доме, но этот закон так и остался лишь на бумаге. Незадолго до Французской революции Себастьян Мерсье жалуется на то, что прохожие считают нормальным мочиться в коридоре, ведущем в дом. «Придя домой, вы обнаруживаете у подножия вашей лестницы отливающего мужчину, который невозмутимо встречается с вами взглядом. <…> Такое поведение очень неприлично и смущает женщин». К этому времени уборных в городе действительно было в изобилии, но они содержались в таком состоянии, что Мерсье недвусмысленно предостерегает своих читателей от приближения к ним. Альтернатив у благородных господ было немного. Наиболее приятным было повиноваться зову природы на террасах Тюильри, защищенных живой изгородью из тисовых деревьев от лишних глаз. Шарль-Клод Фло де ля Бильядери, граф д’Анживилле, директор королевских построек, а также изящных искусств, садов и мануфактур, убрал живую изгородь и устроил на ее месте удобную публичную уборную, взимая плату за вход в два су. Публика восстала из-за такой непомерной цены и перенесла свою деятельность на территорию королевского дворца. Герцог Орлеанский поспешно построил там дюжину уборных. К счастью, они по какой-то причине стали пользоваться большей популярностью, чем их предшественники. Ибо в таких вопросах дореволюционная Франция была на удивление демократична. В золотые дни божественного права, когда король мог заявить: «Государство – это я», Лувр представлял собой жалкое зрелище. Люди свободно опорожнялись во дворах и на лестницах, на балконах и за дверями – совершенно не опасаясь дворцовых смотрителей и не претендуя на интимность процесса. Но стоит ли удивляться такой грубости со стороны благородных персон? 8 августа 1606 года вышел указ, запрещающий любому обитателю дворца Сен-Жермен совершать подобные непотребства в пределах замка. В тот же день дофин помочился на стену своей комнаты. Позже, в более цивилизованные времена, герцоги и даже монархи не имели ничего против того, чтобы допускать к себе посетителей или секретарей, находясь в отхожем месте. При Людовике XVI Версаль мог похвастаться единственной, хотя и удобной уборной «по английской моде», предназначенной для исключительного пользования их величеств. Такой роскоши не могли позволить себе даже особы королевских кровей.

Неужели мы и после этого будем обвинять чукчей, что они слишком медленно приспосабливались к изменившемуся образу жизни?