Читать книгу "Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе"

 
– Здравствуй!
Кого я вижу?!
Больно глазам!..
Прямо как в сказке:
вдруг,
посреди зимы —
летнее чудо!
Вот и не верь чудесам…
 
 
– Здравствуй!..
Действительно,
вот и встретились мы…
 
 
– Дай мне опомниться…
До сих пор не пойму:
вышел из дома,
а ты навстречу идешь…
Помнишь,
какое солнце
было в Крыму?..
 
 
– Помню…
Теперь мне
больше нравится дождь…
 
 
– Я же тебе написать обещал.
Но, знаешь, не смог!
Сперва заболел.
А потом навалились дела…
Ты понимаешь:
работа!
Падаю с ног!..
 
 
– Я понимаю.
Я писем и не ждала…
 
 
– А помнишь,
как я сердолики тебе искал?
И рано утром
ромашки бросал в окно…
А помнишь,
как мы смеялись у Синих скал?
 
 
– Помню…
Сейчас это все
и вправду смешно…
 
 
– А помнишь,
как мы на базаре купили айву?
Как шли по дороге,
а рядом бежал ручей…
Послушай,
а как ты живешь?…
 
 
– Да так и живу…
 
 
– А помнишь?..
 
 
– Помню.
Не знаю только —
зачем.
 

Алене

 
Знаешь,
я хочу, чтоб каждое слово
этого
утреннего стихотворенья
 
 
вдруг потянулось к рукам твоим,
словно
соскучившаяся ветка сирени.
 
 
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая строчка,
неожиданно
вырвавшись из размера
и всю строфу
разрывая
в клочья,
отозваться
в сердце твоем сумела.
Знаешь,
я хочу, чтоб каждая буква
глядела бы на тебя
влюбленно.
И была бы заполнена солнцем,
будто
капля росы
на ладони клена.
Знаешь,
я хочу, чтоб февральская вьюга
покорно
у ног твоих распласталась.
 
 
И хочу,
чтобы мы любили друг друга
столько,
сколько нам жить
осталось.
 

Алене

 
Благодарен,
что мне повезло.
Говорю,
на потом не откладывая:
ты —
мое второе крыло.
Может —
самое главное…
 
 
Но когда разбираюсь в былом,
боль пронзает
как молния:
 
 
стал ли я
для тебя крылом?
Стал ли?
Смог ли я?
 

 
Чтоб спряженья и склоненья
лучше закрепить,
дочка
пишет сочиненье:
«Кем хочу я быть?..»
Кем? —
не знаю я,
но только
верю всей душой:
скоро, скоро
будет дочка
взрослой
и большой.
То спокойной,
то азартной,
хрупкой как слюда…
Для кого-то
самой-самой
станет навсегда.
Будет ей
от этой мысли
звонко и светло.
Обнаружит вдруг,
что в мире
есть добро
и зло.
Станет обращаться к людям
за советом
дочь.
(Жаль,
меня уже не будет.
Не смогу
помочь.)
Даже если не захочет,
станет все равно
грустной
и усталой очень —
так уж суждено.
Будет
то надменно гордой,
то совсем земной.
С каждым днем
и с каждым годом
той же
и – иной.
Жизнь узнает,
птиц услышит.
Будет мир
любить…
 
 
Дочка
сочиненье пишет:
«Кем хочу я быть?..»
Сочиненье пишет дочка,
щурится слегка…
Ты беги,
беги по строчкам,
тонкая рука!
Солнце
заползло на стену…
 
 
Ты пишись,
пишись,
сочинение на тему
под названьем:
Жизнь.
 

 
Дочери,
дети среди оглушенной Земли…
Я не о том,
что внезапно они подросли.
Вот они – рядышком с нами.
Смеются легко.
Вот они —
близко.
И все ж таки так далеко!
Настежь распахнуты
и откровенно добры.
Непознаваемы,
словно другие миры.
От разговора иль книги
на миг отстранясь,
смотрят пустынно,
как будто им страшно за нас!
Будто они уже
вечность услышать смогли…
 
 
Дочери,
дети среди оглушенной земли…
 

 
Олжас,
Мумин,
Виталий!..
В снегах,
в дождях,
в пыли
полуденные дали
меж нами пролегли.
До вас добраться трудно,
но это
не беда:
плечо
поэта-друга
я чувствую
всегда.
Коснешься —
сразу легче,
всем верстам
вопреки.
Наверно,
наши плечи
и вправду широки…
 
 
Давайте соберемся
все вместе
как-нибудь.
Поспорим.
Посмеемся.
И выпьем
по чуть-чуть,
по той,
врачебной дозе…
Как бог, неутомим.
пусть
торжествует в тосте
изысканный Мумин.
 
 
Пусть
льется неумолчно
за языком Руси
пронзительная мова,
орлиное фарси,
клокочущий казахский…
 
 
С рождения и впредь
нам быть,
а не казаться.
Сгореть,
а не истлеть.
И пусть
до злого срока,
что вычислить нельзя,
всех нас
ведет дорога,
которая —
стезя,
которая —
протяжна.
Здесь каждый новый день
несет с собою
тяжесть
открытий
и потерь.
Дорога в лихолетье,
в смертельные
бои…
Вы только не болейте,
товарищи мои!
Я вижу вас за далью
воочью
и во сне…
 
 
Стихи друзей читаю.
Как будто письма.
Мне.
 

 
Спелый ветер
дохнул напористо
и ушел за моря…
 
 
Будто
жесткая полка поезда —
память
моя.
А вагон
на стыках качается
в мареве зорь.
Я к дороге привык.
И отчаиваться
мне
не резон.
Эту ношу
транзитного жителя
выдержу я…
 
 
Жаль,
все чаще
и все неожиданней
сходят друзья!
Я кричу им:
«Куда ж вы?!
Опомнитесь!..»
Ни слова в ответ.
Исчезают
за окнами поезда.
Были
и нет…
Вместо них,
с правотою бесстрашною
говоря о другом,
незнакомые
юные граждане
обживают вагон.
Мчится поезд
лугами белесыми
и сквозь дым городов.
Все гремят и гремят под колесами
стыки
годов…
 
 
И однажды
негаданно
затемно
сдавит в груди.
Вдруг пойму я,
что мне обязательно
надо сойти!
Здесь.
На первой попавшейся станции.
Время пришло…
 
 
Но в летящих вагонах
останется
и наше
тепло.
 

«Алешкины мысли»
1989

внуку Алексею

Стихи эти родились не так давно. Родились после того, как у меня появился внук. Назвали его Алешей, и он сразу же стал самым главным человеком в нашей большой семье.

Конечно, сначала он, как и все дети, ничего не говорил. Только плакал иногда, а еще – улыбался. Но пришло время, и однажды он произнес слово «мама». Потом – «дай». Потом – «папа», «баба», «деда».

«Деда» – это я.

Но говорил он до поры не слишком много. И я его понимаю, ведь настоящие мужчины, в отличие от настоящих женщин, говорят лишь тогда, когда им есть что сказать.

Так что Алешка больше ползал, пыхтел, что-то строил из кубиков, а чаще всего просто сидел, внимательно смотрел вокруг и думал. Думал много, хмурился и улыбался своим мыслям, однако выразить их, конечно, еще не умел, не мог. Вот тогда-то я и решил помочь ему, – написать стихи от его имени.

Можно считать, что эти стихи мы сочинили вдвоем, четко распределив свои обязанности: Алешка – думал, а я – писал.

 
Значит, так:
завтра нужно ежа отыскать,
до калитки на левой ноге проскакать,
и обратно – на правой ноге – до крыльца,
макаронину спрятать в карман
(для скворца!),
с лягушонком по-ихнему поговорить,
дверь в сарай
самому попытаться открыть,
повстречаться, побыть с дождевым червяком, —
он под камнем живет,
я давно с ним знаком…
Нужно столько узнать,
нужно столько успеть!
А еще —
покричать, посмеяться, попеть!
После
вылепить из пластилина коня…
 
 
Так что вы разбудите пораньше
меня!
 

 
Это ж интересно прямо:
значит, есть у мамы мама?!
И у этой мамы – мама?!
И у папы – тоже мама?!
Ну, куда ни погляжу,
всюду мамы,
мамы,
мамы!
Это ж интересно прямо!..
 
 
А я опять
один сижу.
 

 
Если папа бы раз в день
залезал бы под диван,
если мама бы раз в день бы
залезала под диван,
если бабушка раз в день бы
залезала под диван,
то узнали бы,
как это интересно!!
 

 
Мне на месте не сидится.
Мне – бежится!
Мне – кричится!
Мне – играется,
рисуется,
лазается и танцуется!
Вертится,
ногами дрыгается,
ползается и подпрыгивается.
 
 
Мне – кривляется,
дурачится,
улыбается и плачется,
ерзается и поется,
падается
и встается!
Лично
и со всеми вместе
к небу
хочется взлететь!
Не сидится мне
на месте…
 
 
А чего на нем
сидеть?!
 

 
«Комары-комары-комарики,
не кусайте меня!
Я же – маленький!..»
Но летят они,
и жужжат они:
«Сильно сладкий ты…
Извини».
 

 
Со мною бабушка моя,
и, значит, главный в доме —
я!..
Шкафы мне можно открывать,
цветы кефиром поливать,
играть подушкою в футбол
и полотенцем чистить пол.
Могу я есть руками торт,
нарочно
хлопать дверью!..
 
 
А с мамой
это не пройдет.
Я уже проверил.
 

 
Я иду по хрустящему гравию
и тащу два батона торжественно.
У меня и у папы правило:
помогать
этим слабым женщинам.
От рождения
крест наш таков…
Что они без нас —
мужиков!
 

 
Пока меня не было,
взрослые
чего только не придумали!
Придумали снег
с морозами,
придумали море
с дюнами.
Придумали кашу вкусную,
ванну
и мыло пенное.
Придумали песню грустную,
которая —
колыбельная.
И хлеб с поджаристой коркою!
И елку
в конце декабря!..
 
 
Вот только
лекарства горькие
они придумали
зря!
 

 
Мой папа большой,
мне спокойно с ним,
мы под небом шагаем все дальше и дальше…
 
 
Я когда-нибудь
тоже стану большим.
Как небо.
А может, как папа даже!
 

 
Все меня настырно учат —
от зари и до зари:
«Это – мама…
Это – туча…
Это – ложка…
Повтори!..»
Ну, а я в ответ молчу.
Или – изредка – мычу.
Говорить я
не у-ме-ю,
а не то что —
не хочу…
 
 
Только это все – до срока!
День придет,
чего скрывать, —
буду я ходить
и громко
все на свете
называть!
Назову я птицей – птицу,
дымом – дым,
травой – траву.
И горчицею – горчицу,
вспомнив,
сразу назову!..
Назову я домом – дом,
маму – мамой,
ложку – ложкой…
 
 
«Помолчал бы ты немножко!..» —
сами скажете
потом.
 

 
Мне сегодня засыпается
не очень.
Темнота в окно крадется сквозь кусты.
Каждый вечер
солнце прячется от ночи…
Может,
тоже боится
темноты?
 

 
Собака меня толкнула,
и я
собаку толкнул.
Собака меня лизнула,
и я
собаку лизнул.
Собака вздохнула громко.
 
 
А я
собаку погладил,
щекою прижался к собаке,
задумался
и уснул.
 

 
В сарай, где нету света,
я храбро заходил!
Ворону со двора
прогнал отважно!..
Но вдруг приснилось ночью,
что я
совсем один.
И я заплакал.
Так мне стало страшно.
 

 
Очень толстую книгу сейчас я,
попыхтев,
разобрал на части.
Вместо книги толстой
возник
целый поезд
из тоненьких книг!..
 
 
У меня,
когда книги читаются,
почему-то всегда разлетаются.
 

 
Я себя испытываю —
родителей
воспитываю.
 
 
«Сиди!..» —
а я встаю.
«Не пой!..» —
а я пою.
«Молчи!..» —
а я кричу.
«Нельзя!..» —
а я хо-чу-у!!
После этого всего
в дому
что-то нарастает…
 
 
Любопытно,
кто кого
в результате воспитает?
 

 
Вся жизнь моя (буквально вся!)
пока что —
из одних «нельзя!»
Нельзя крутить собаке хвост,
нельзя из книжек строить мост
(а может, даже – замок
из книжек
толстых самых!)
 
 
Кран у плиты нельзя вертеть,
на подоконнике сидеть,
рукой огня касаться,
ну, и еще – кусаться.
 
 
Нельзя солонку в чай бросать,
нельзя на скатерти писать,
грызть грязную морковку
и открывать духовку.
Чинить электропровода
(пусть даже осторожно)…
 
 
Ух, я вам покажу, когда
все-все
мне будет можно!
 

 
Жду
уже четыре дня,
кто бы мне ответил:
где я был,
когда меня
не было
на свете?
 

 
Есть такое слово —
«горячо!»
Надо дуть,
когда горячо,
и не подходить
к горячо.
Чайник зашумел —
горячо!
Пироги в духовке —
горячо!..
Над тарелкой пар —
горячо!..
 
 
…А «тепло» —
это мамино плечо.
 

 
Высоко на небе —
туча,
чуть пониже тучи —
птица,
а еще пониже —
белка,
и совсем пониже —
я…
Эх бы, прыгнуть
выше белки!
А потом бы —
выше птицы!
А потом бы —
выше тучи!
И оттуда крикнуть:
«Э-э-э-эй!!»
 

 
Приехали гости.
Я весел и рад.
Пьют чай
эти гости,
едят мармелад.
Но мне не дают
мармелада.
 
 
…Не хочется плакать,
а —
надо!
 

 
Эта песенка проста:
жили-были два кота —
черный кот и белый кот —
в нашем доме.
Вот.
 
 
Эта песенка проста:
как-то ночью два кота —
черный кот и белый кот —
убежали!
Вот.
 
 
Эта песенка проста:
верю я, что два кота —
черный кот и белый кот —
к нам вернутся!
Вот.
 

 
Ничего в тарелке не осталось.
Пообедал я.
Сижу. Молчу.
Как же это мама догадалась,
что теперь я
только спать хочу?!
 

 
Дождик бежит по траве
с радугой
на голове!
Дождика я не боюсь,
весело мне,
я смеюсь!
Трогаю дождик рукой:
«Здравствуй!
Так вот ты какой!..»
Мокрую глажу траву…
 
 
Мне хорошо!
Я – живу.
 

 
Да, некоторые слова
легко
запоминаются.
К примеру,
есть одна трава, —
крапивой
называется…
 
 
Эту
вредную траву
я, как вспомню,
так реву!
 

 
Эта зелень до самых небес
называется тихо:
Лес-с-с…
Эта ягода слаще всего
называется громко:
О-о-о!
А вот это косматое,
черное
(говорят,
что очень ученое),
растянувшееся среди трав,
называется просто:
Ав!
 

 
Я только что с постели встал
и чувствую:
уже устал!!
Устал всерьез, а не слегка.
Устала
правая щека,
плечо устало,
голова…
 
 
Я даже заревел сперва!
Потом, подумав,
перестал:
да это же я спать
устал!
 

 
Я, наверно, жить спешу, —
бабушка права.
Я уже произношу
разные
слова.
Только я их сокращаю,
сокращаю,
упрощаю:
до свиданья —
«данья»,
машина —
«сина»,
большое —
«шое»,
спасибо —
«сиба»…
 
 
Гости к нам вчера пришли,
я был одет красиво.
Гостей я встретил и сказал:
«Данья!..
Шое сиба!..»
 

 
Я вспоминал сегодня прошлое.
И вот о чем
подумал я:
конечно,
мамы все – хорошие.
Но только лучше всех —
моя!
 

 
Виноград я ем,
уверенно держу его в горсти.
Просит мама,
просит папа,
просит тетя:
«Угости!..»
Я стараюсь их не слышать,
мне их слышать не резон.
«Да неужто наш Алеша – жадный?!
Ах, какой позор!..»
Я не жадный, я не жадный,
у меня в душе разлад.
Я не жадный!
Но попался очень вкусный виноград!..
Я ни капельки не жадный!
Но сперва наемся сам…
…Если что-нибудь останется,
я все другим отдам!
 

 
У подъезда моего родного дома
(дом хороший,
там – кино наискосок)
мне однажды повстречался
мой знакомый,
добродушный
любознательный щенок.
– Объясни ты мне, —
сказал он, чуть не плача, —
понимаешь,
я давно ищу ответ:
 
 
почему бывают
холода собачьи,
а кошачьих холодов
на свете нет?..
Это кошки и коты
из теплых комнат
перед тем, как поутру на лапы встать,
говорят, что за окном —
собачий холод,
чтобы сразу всех собак
оклеветать!..
Я обнял щенка
и так ему ответил:
– Не грусти, приятель,
это – не беда.
Ведь зато
собачий вальс играют дети,
а кошачьего
не будет
никогда!
 

«Пересечение»
1992

 
Помогите мне, стихи!
Так случилось почему-то:
на душе
темно и смутно.
Помогите мне,
стихи.
Слышать больно.
Думать больно.
В этот день и в этот час
я —
не верующий в Бога —
помощи прошу у вас.
Помогите мне,
стихи,
в это самое мгновенье
выдержать,
не впасть в неверье.
Помогите мне,
стихи.
Вы не уходите прочь,
помогите, заклинаю!
Чем?
А я и сам не знаю,
чем вы можете
помочь.
Разделите эту боль,
научите с ней расстаться.
 
 
Помогите мне
остаться
до конца
самим собой.
Выплыть.
Встать на берегу,
снова
голос
обретая.
 
 
Помогите…
 
 
И тогда я
сам
кому-то помогу.
 

 
Круг друзей,
забот,
врагов.
Круговерть природная.
Заколдованность
кругов.
Явь
круговоротная.
 
 
По воде круги бегут
мелкие и крупные.
Наше время
стерегут
циферблаты
круглые.
 
 
Круг привычек.
Круг семьи.
И —
до умиления —
круглые слова
статьи,
мыслей закругления.
 
 
Трубы круглые
трубят.
Клоун в цирке
мучается.
Крутит сальто
акробат.
Плановик
выкручивается.
 
 
Годовых колец круги
вздрагивают в дереве.
Страха
круглые зрачки.
Круг луны
растерянной.
 
 
Этой жизни
странный круг
продолжаться
силится.
Если он порвется вдруг,
все вокруг
рассыплется.
 
 
Но, метелями пыля,
глухо похохатывая,
крутит
круглая
Земля
хула-хуп экватора.
 

 
Мы —
боящиеся озонной дыры, СПИДа и кооператоров,
нашпигованные с детства лекарствами,
слухами и нитратами,
молящиеся, матерящиеся,
работающие и бастующие,
следователи и подследственные,
стареющие и растущие,
спорящие, с чего начинать:
с фундамента или с кровли,
жаждущие немедленной демократии
или крови,
мы —
типовые, типичные,
кажущиеся нетипичными,
поумневшие вдруг на «консенсусы»,
«конверсии»
и «импичменты»,
ждущие указаний,
что делать надо, а что не надо,
обожающие:
кто – музыку Шнитке,
кто – перетягиванье каната,
говорящие на трех языках
и не знающие своего,
готовые примкнуть к пятерым,
если пятеро – на одного,
мы – на страже, в долгу и в долгах,
на взлете и на больничном,
хвастающие куском колбасы
или теликом заграничным,
по привычке докладывающие наверх
о досрочном весеннем севе,
отъезжающие,
кто за свободой на Запад,
кто за деньгами на Север,
мы —
обитающие в общежитиях,
хоромах, подвалах, квартирах,
 
 
требующие вместо «Хлеба и зрелищ!» —
«Хлеба и презервативов!»
объединенные, разъединенные,
-фобы, – маны и – филы,
обожающие бег трусцой
и детективные фильмы,
мы —
замкнувшиеся на себе,
познавшие Эрмитаж и Бутырки,
сдающие карты или экзамены,
вахты или пустыe бутылки,
задыхающиеся от смога,
от счастья и от обид,
делающие открытия,
подлости,
важный вид,
мы —
озирающие со страхом воспаленные веси и грады,
 
 
мечтающие о светлом грядущем
и о том, как дожить до зарплаты,
мы —
идейные и безыдейные,
вперед и назад глядящие,
непрерывно ищущие врагов
и все время их находящие,
пышущие здоровьем,
никотинною слизью харкающие,
надежные и растерянные,
побирающиеся и хапающие,
мы —
одетые в шубы и ватники,
купальники и бронежилеты,
любители флоксов и домино,
березовых веников и оперетты,
шагающие на службу с утра
по переулку морозному,
ругающие радикулит и Совмин,
верящие Кашпировскому,
орущие на своих детей,
по магазинам рыскающие,
стиснутые в вагонах метро,
слушающие и не слышащие,
мы —
равняющиеся на красное,
черное
или белое знамя,
спрашиваем у самих себя:
что же будет
со всеми нами?
 

 
Не поется песня,
не поется.
В прошлое
глаза устремлены.
Приближается,
воссоздается
полная
История
страны.
В память мертвых
назовут живые
подлость – подлостью
и честью – честь.
Полная История.
Впервые.
Наша с вами.
Та,
какая есть.
Ничего из правды не отринем,
ощутив
ее целебный вкус…
 
 
Краткий курс Истории
был длинным.
Шибко долгим был он —
Краткий курс.
 

 
Время помнить наступило…
Кажется сегодня мне,
что у нас с тобою
было
две страны
в одной стране.
Первая страна
вставала
на виду у всей Земли.
Радостно рапортовала!..
 
 
А вторую
вдаль везли.
Вмиг
перерубались корни.
Поезд
мчался по полям.
И у всех, кто есть в вагоне, —
«сто шестнадцать
пополам»[4]4
  Пресловутая 58-я статья, по которой в годы сталинских репрессий были осуждены тысячи невинных людей. (Прим. авт.)


[Закрыть].
Поселяли их навечно
там,
где длинная зима,
за «колючкою»,
у речки
под названьем Колыма…
 
 
Первая страна
мужала,
славен был ее успех.
И она уже
летала
дальше всех
и выше всех!
К полюсу тропу
торила.
Самой сильною
слыла.
Конституция
царила!
Демократия
цвела!..
 
 
А вторая
в днях предгрозных,
вбитая в тюремный пол,
так
кричала на допросах,
так,
что слышно до сих пор!
Пьяною была от пыток.
И насквозь —
темным-темна.
Не сочтешь
ее убитых…
 
 
Ну, а первая страна
выплавляла сталь досрочно,
строила:
скорей!
скорей!
 
 
Песни пела,
зная точно:
«Завтра
будет веселей!..»
Вся – в расцвете,
вся —
в зените
нескончаемой весны…
 
 
Как же мне
соединить их
в сердце —
эти две страны?
 
 
Родных.
 

 
Толпа на людей не похожа.
Колышется,
хрипло сопя.
 
 
Зевак и случайных прохожих
неслышно вбирая в себя.
Затягивает, как трясина, —
подробностей не разглядеть…
И вот
пробуждается сила,
которую некуда деть.
Толпа,
как больная природа,
дрожит от неясных забот…
По виду —
частица народа.
По сути —
его антипод.
И туча плывет, вырастая.
И нет ни друзей, ни врагов…
 
 
Толпа
превращается в стаю!
И капает пена с клыков.
 

 
Он стоит перед Кремлем.
А потом,
вздохнув глубоко,
шепчет он Отцу и Богу:
«Прикажи…
И мы умрем!..»
Бдительный,
полуголодный,
молодой,
знакомый мне, —
он живет в стране свободной,
самой радостной стране!
Любит детство вспоминать.
Каждый день ему —
награда.
Знает то, что надо знать.
Ровно столько,
сколько надо.
С ходу он вступает в спор.
как-то сразу сатанея.
Даже
собственным сомненьям
он готов давать отпор.
Жить он хочет не напрасно,
он поклялся
жить в борьбе.
Все ему предельно ясно.
В этом мире
и в себе.
Проклял он
врагов народа.
Верит, что вокруг друзья.
Счастлив!..
 
 
…А ведь это я —
пятьдесят второго года.
 

 
«Наша доля прекрасна, а воля – крепка!..»
РВС, ГОЭЛРО, ВЧК…
 
 
Наши марши взлетают до самых небес!
ЧТЗ, ГТО, МТС…
 
 
Кровь течет на бетон из разорванных вен.
КПЗ, ЧСШ, ВМН…
 
 
Обожженной, обугленной станет душа.
ПВО, РГК, ППШ…
 
 
Снова музыка в небе. Пора перемен.
АПК, ЭВМ, КВН…
 
 
«Наша доля прекрасна, а воля – крепка!»
SOS.
тчк
 

 
«…Мы идем, несмотря на любые наветы!..»
(аплодисменты).
«…все заметнее будущего приметы!..»
(аплодисменты).
«…огромнейшая экономия сметы!..»
(аплодисменты).
«…А врагов народа – к собачьей смерти!!.»
(аплодисменты).
«…как городские, так и сельские жители!..»
(бурные, продолжительные).
 
 
«…приняв указания руководящие!..»
(бурные, переходящие).
«…что весь наш народ в едином порыве!..»
(аплодисменты).
Чай в перерыве…
 
 
«…от души поздравляем Родного-Родимого!..»
(овации).
Помню, как сам аплодировал.
«…что счастливы и народы, и нации!..»
(овации).
«…и в колоннах праздничной демонстрации!..»
(овации).
«…что построено общество новой формации!..»
(овации).
«…и сегодня жизнь веселей, чем вчера!..»
(овации, крики: «ура!»).
«…нашим прадедам это не снилось даже!!.»
(все встают).
 
 
…И не знают, что делать дальше.
 

 
Ойрот-Тура,
Ойрот-Тура.
Слепней гудящая гора,
тугие вихри мошкары
и всемогущество жары…
В буфете водку продают.
За стенкою
серьезно пьют!
Пьют
за тоску Ойрот-Туры,
пьют
за межзвездные миры,
за наступление нужды
и за безрыбье у воды.
За громкое позавчера
и – за тебя,
Ойрот-Тура.
 
 
…А что касается Туры:
дыра!
Дырее нет дыры.
 

 
Кричал:
«Я еще не хочу умирать!..»
А руки вдоль тела текли устало.
И снежная,
непобедимая рать
уже заметала его,
заметала…
А он шептал:
«Я еще живой…»
А он гадал:
орел или решка?..
 
 
Пока не сошлись над его головой
черная бездна, —
Вторая Речка.
 

 
Дома быть кому охота,
если за окном «ура!..»
Разговорная погода.
Митинговая пора.
Будоража,
зазывая,
возникая там и тут,
в бане,
в поезде,
в трамвае,
разгораясь,
остывая,
всюду
митинги идут!
Время крика.
Время спора.
Митингует каждый дом.
Митингует до упора.
Беспрерывно…
 
 
А потом
снятся
лозунги на стенах.
И, наверное, всю ночь
женщины
кричат в постелях:
«Протестую!..»
«Руки прочь!..»
 

 
О стену разбивая лбы,
летя
в межзвездное пространство,
мы все-таки рабы.
Рабы!
Невытравимо наше рабство.
И ощущение стыда
живет
почти что в каждом споре…
 
 
Чем ниже кланялись тогда,
тем громче
проклинаем после!
 

 
Мир издерган и распят.
Время – бешеное…
Вот – опять,
опять,
опять, —
зона бедствия…
Пропадая навсегда
в липкой полночи
дети,
птицы,
города
просят помощи.
Пепельной зари лоскут.
Слезы беженца.
Реки бедствия
текут
к морю бедствия.
Застываем, не дыша,
над новой
бездною…
 
 
И не душа уже душа,
а зона бедствия.
 

 
Вместо чая
и вместо бензина,
вдоль шоссе на знакомый мотив —
повелительный оклик
призыва,
несгибаемый
императив.
Почему-то все время некстати
надвигаются из пустоты:
«Покупайте!..»
«Храните!..»
«Летайте!..»
То на Вы,
то на Мы,
то на Ты…
Жаль,
закрыто кафе на обед,
а над дверью начертано:
«Слава!..»
По дороге
и слева, и справа —
лишь призывы.
Политбеспросвет.