Текст книги "Под синим солнцем"

4
окно

Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его – всё воинство их.

Пс. 32:6

А он-то – он и не думает возвращаться!

– Славно!.. Ах… – сказал он, хотя обстоятельства к этому не располагали.

Площадь Капошвара, персиковая башня – та, что ближе к парку, – четвёртый этаж. Между поездками эти стены не успевали надоесть, неделя здесь, через неделю снова в путь, а может, раньше или чуть позже, не суть; радушная, на три четверти обжитая обстановка, которой единственно не хватало постоянного человеческого присутствия, не хватало женщины, делала своё дело: она отстраняла, и вроде бы это неплохо – после стольких лиц, прикосновений походить кругами с закрытыми шторами, ничего не задевая, или сесть вот так на балкон и вздохнуть сыростью. А затем снова закрываешь глаза и шаг за шагом отправляешься в путь, может быть, даже более долгий, чем путешествие с одного края Солнечной системы на другой.

Никакой её нет – это раз. Остановим эту игру в зародыше. Осознаёшь это, и слышится всё по-другому, не так звучно… то ли оттого, что снизу горланят мимо половины нот, то ли не отошёл ещё от поездки – недостатки разом грянули; обои есть, ламинат постелен какой-никакой, но будто голые стены и бетон пола. Он встаёт и шагает вглубь, фактически через прихожую на кухню, с кухни через прихожую в комнату. В темноте и тишине легче возвращаться к прошлому, и только угрюмый холодильник изредка и где-то вдали издаёт тихие звуки, сливающиеся с шёпотом вековых сосен:

«Ш-ш-ш-ш».

«Очередная ложь».

«Ш-ш-ш-ш».

«Не пытайся запутать нас».

«Этим ты только усугубишь своё положение».

«Зачем на самом деле ты заявился в тот ресторан?»

«И опиши ресторан детальней, избегая общих фраз».

«И при чём здесь официантка?»

– Эй, холодильник. Надеюсь, ты шутишь насчёт «ресторана»?

А бумага снова надорвётся шершавым карандашом твёрдостью 7H, который он предпочитает ручке.

888

Синеватое, болезненное, припухлое – проступает сквозь здоровые бледные ткани, уходит корнями в мовеиновую мутную глубь. И правда синяк. Пусть только попробует заявиться снова. Надя будет во всеоружии: отправилась на поиски чего-нибудь увесистого, чтобы мочь, размахнувшись, проломить обидчику голову.

Условность категорий «хорошо» и «плохо» она усвоила ещё в раннем детстве. По вечерам, лёжа на коленках у папы, маленькая Надя живо сопереживала антилопам, чью экстремальную жизнь в африканских саваннах в красках описывала передача по National Geographic, она закрывала глаза ладошками в момент, когда коварные львы настигали отбившегося от стаи жеребёнка. На следующий день, расположившись уже на материнских коленях, она пристально следила за взрослением детёнышей гепарда, один к одному похожих на флегматичного проказника Саймона с малахитовыми глазами, и на сей раз негодование завладевало ею всякий раз, когда кошачьей маме не удавалось дотянуться до изворотливой газели, сил у кошки оставалось всё меньше, как и шансов на добычу, а значит, и котят ожидала голодная смерть. Надя не желала мириться с этим диссонансом: в голове раскачивался раздражающий маятник мнений; неспособная окончательно и бесповоротно принять ту или другую позицию, она была вынуждена разместить на границе этических сред ларец с надписью «Не открывать», в котором хранила моменты неосуществимого выбора.

Впрочем, проламывать голову не стоит, в идеале ударить так, чтобы не убить, лишь обездвижить и сделать более сговорчивым. Плюс можно связать для надёжности. И это отлично вписывается в «хорошо» при данных обстоятельствах.

888

Вечер накануне, откровенно говоря, у Саши не задался. Изначально у него и мысли не было тащиться в злополучное кафе, он лежал на балконе, глядя через отверстие на звёздное полотно, придерживаемое с запада костлявой кистью кисейных облаков, никого не трогал. Лежал и размышлял о первооснове событий и судеб и ещё о том, что заставляет предметы обнаруживать в себе тягу скатываться к состоянию минимальной потенциальной энергии. Чьё лёгкое дыхание раскачивает штору? Приподнялся на локтях. Заманчивое отверстие: переверни коробку на другое ребро, и вывалиться можно в колодец чёрный звёзд. В полночь мужики во дворе заорали «Сколько лет я спорил с судьбой». И это был первый знак.

Дыхание.

Подошва шаркает по шершавости, как игла по винилу. Так жизнь и проходит, возраст, что ли, такой – начинаешь замечать время. Куда ни посмотри, всюду виднеются продетые нити на лацканах мундиров и платьев, вот бы их пообрезать, думал, крутя в кармане ножницы… и правда, почему обязательно нужно куда-то лететь – он остановился прямо посреди зебры, – когда можно всё обставить иначе, одно вытекает из другого: заурядный вечер заурядного дома, хлопнула за спиной очередная дверь, пройдя несколько десятков кругов по комнате или даже несколько сотен, выдохнул так, будто осознал на мгновение истинную з а у р я д н о с т ь вечера, того и гляди набежит тысяча комната-кругов, закрой глаза, и за шагом – шаг в необъятность, ни разу не задев ни одного предмета на пути, ибо туловище знает досконально их расположение, можно довести себя до такого состояния, что не станет вокруг квартиры, дома, города и бесконечное движение по кругу раскрутится в тропу, что ни карта никакая, ни компас не помогут найти обратной дороги. Заурядная квартира, заурядный кот, и никого никто не ждёт, никто ни по кому не скучает, бытовка и дворец в одном теле, днище Священного сенота, где, будто в отчасти лишь осознанном сне, барахтаясь, на ощупь находишь нефритовые статуэтки и девичьи кости. А порой спрашивается в пустоту: как же это, братцы, я докатился до того? Темнота, одиночество, какой-то абсурд и ряженые маски, вечное повторение пройденного, панический страх перед неизбежным… пустота отвечает холодильником:

«Вот как-то так».

Впрочем, да, люди живут. Открываешь глаза и забываешь, что нужно было взять что-то с кухни, берёшь штопор и откладываешь его в сторону, вина всё равно нет, ни красного, ни белого, да и не хочется, чёрный мотылёк с двухрублёвую монету бьётся о стекло, Саша – тот, что взял от жизни ровным счётом ничего, – подтолкнул имаго на волю, в сыроватую серую сумракь, откуда даже при всех открытых форточках прохлада не желала влезать в днём нагретое солнцем обиталище, и улыбка тут же натянулась на сером в полутени лице. С улыбкой же берёшься за штопор, тыкаешь им в столешницу, подражающую мрамору, оставив на ней ещё сколько-то внушительных царапин, складывающихся в восьмиугольную звезду.

– Славно… – заключил он. – Весьма!..

Целую неделю ходить кругами в пальто в сферическом вакууме – идеальный вариант, жаль, неисполнимый по причине скучных потребностей, хочешь не хочешь, а приходится есть, пусть даже максимально тривиальную еду, пить только воду, думать только о математике или даже ни о чем, ещё нужно точить свои ножницы, чтобы они всегда были идеально острыми, стричь ногти, бриться, чистить зубы, чтобы не развалились, и т. д. главное – не сдаваться, сделал остановку – начинай сначала, однажды искомое непременно найдётся. Вдруг едва заметно чей-то голос прозвучал сквозь естественные шорохи и потрескивания предметов, пришлось откалибровать слух, чтобы изолироваться от пьяных выкриков:

«Зачем ты пришёл в "Ренесанс"»?

Саша остановился, прислушался снова – всё тот же набор домашних звуков – показалось, может, соседи. Вернулся в комнату, горит лишь нижний свет, заливает канифолью края предметов: торшер, кофейный столик и комод. Снова, что ли, холодильник? И тут снова – вскользь, откуда-то с пыльности шкафа:

«Зачем ты напал на девчонку?»

Встрепенулся. На кого напал? Чей это голос? Прошёлся ладонью по обоям, затем приложился ухом. Сердце бьётся, сколько я уже не сплю? Первым делом – к выключателю, затем нервным шагом – к окну, из-за шторы – во двор: ничего. Совсем ничего. Понятно. Взглянул на часы, подошёл к рабочему столу, включил настольную лампу и твёрдым карандашом принялся строчить на незамаранных листах.

Вдруг грифелем шаркнуло по бумаге: деньги!

Деньги… ни секунды не колеблясь, он собрал все материалы в конверт, заклеил сургучной печатью, накинул плащ, прихватил шляпу, горсть купюр пихнул в карман и только после этого спустился вниз на лифте. По-хорошему, не помешало бы поторопиться. «Ренесанс», значит? Значит, «Ренесанс». Сколько времени он не выходил из дома?

«Да, сколько лет ты не выходил из дома?» – скрипнули петли подъездной двери.

Вопрос застаёт его врасплох. Нужно смириться с непривычной близостью к земле и хорошенько всё обмозговать. Маленький шажок, не совсем туда, куда нужно, аккуратно, почти на носочках – осторожно побрёл по синефонарной тишине улицы. Шорк-шорк. Значит, «Ренесанс». Так и не скажешь, что это та же дорога, что и при свете дня: чуть глубже в сторону – нефть ночная, листья в свету погрузились в статику, будто дагеротипы или трафарет.

Это было в начале или в середине июня, когда небо триумфально отливает перламутром и непривычно лицезреть полусвет полуобнаженной луны и пьяных, блюющих в кустах, и шляпой прикрываться, бочком переступая по асфальтовой тропинке, словно над пропастью по нервно натянутой нитке, шаг за шагом, снова нагибаться ниже пола за оброненными минутами сна, который не идёт ну никак. Из окна – всё иначе.

Начало второго, ещё не поздно развернуться; в парке на столике для пинг-понга трахались подростки-романтики прямо под открытым небом. Человек, а человек он приличный, приподнял шляпу, девушка, приметив его, попритихла, схватила парня за рукав, но тот не обратил внимания, мусоля во рту пальцы её ног; дальше на пути Саши к кафе, как в сказке, – фанатьё, человека три из тех, что отрочество своё встречали после развала, они попивали пивко и щёлкали друг друга по ширинкам.

«Ты нарочно оставил конверт? Нарочно! Нарочно!» – орут друг на друга.

К такому он не привык, он чувствовал, будто и впрямь в последний раз выходил из дому давным-давно, десять тысяч лет назад, когда ночь ещё можно было отличить ото дня и время с лёгкостью отделялось от сути. Но теперь всё по-другому, всё смешалось в один сплошной вишнёвый кисель с крахмальными комочками: и дни, и времена года, и улицы городов, разбросанных по всему свету.

Ещё дальше по тропе – на поколение постарше мужики напивались вусмерть, чествуя уважение – вопреки неопровержимости радикального релятивизма – каждый к своей роже; на этой зыбкой почве они дрались под окнами, вследствие чего периодически грели полки в местном обезьяннике, они-то в данный момент и распевали вовсю.

– Уважаемый, прикурить не обнаружится?

– Не курю.

– И ещё: что означает символ на конверте?

Это был их мир, их время, а Саша здесь просто случайный зритель, как и везде, впрочем. Но он продолжает идти. Порождённые ночью реплики словно хлебные крошки в чаще леса. Откуда взялась в нём ни с того ни с сего эта мания? Сердце – путеводная звезда, что ищет разрешения в чашке дымящегося кофе.

Наконец он добрался до выхода из парка, прошмыгнул через дворовую темень, и дальше – бескрайняя стеклённая улица. В отличие от парка, улица была совершенно стерильна, вопреки ожиданиям, это не внушало успокоения его душе, даже, наоборот, раздражало, ибо настойчиво приковывало внимание к собственной персоне – всюду отражения. Из-за этого хотелось поправить кирпичом каждую витрину. Фонарь сменялся фонарём, год сменялся годом. Так брёл он, пока не наткнулся на спасительно знакомый силуэт кафе возле лавки маскарадных принадлежностей.

«Ментальное чистилище, – подумалось ему. – Где состояние всегда отчасти вешное».

888

Зазвенели дверные колокольчики. Саша с конвертом за пазухой по инерции забился в угол. Он сразу же отметил улыбчивость молоденькой официантки – новенькая, «Надежда» – написано на жёлтого цвета бейджике с улыбчивым синим солнцем в уголке.

– Хм.

По-хорошему, отсюда и стоило начать повествование: этот незначительный, кажется, факт откровенно ввёл Сашу в ступор, ведь до Нади там работала всегда одна и та же хладнокровная дама неопределённого возраста, ростом она была под два метра, со строгой причёской и графитом вместо глаз. Бывшая хозяйка даже не пыталась улыбаться забредшим посетителям вроде меня, нещадно громя потенциальную прибыль. А Надю он видел впервые.

«Зачем же ты напал на неё?» – прозвучало эхом в голове.

И тут же он смекнул, что ответный конверт с дальнейшими указаниями и деньгами ждать бессмысленно. Наличный конверт со штампом «До востребования» он не сразу решился оставить Наде. В инструкции по этому поводу никаких комментариев не было. Всё вроде бы как и прежде, как было неделю назад, месяц, эпоху, с той лишь разницей, что…

– Здравствуйте, – говорит та, розовея.

– Прощайте, – отвечает Саша и второпях покидает помещение.

Это был третий условный знак: косметический ремонт в процессе, хозяйки нет. Неужели от неё избавились? Или это ловушка? Есть Надя, но дело даже не в этом – не в пропаже хозяйки, и даже не в том, что уже давно отлаженная ритмичность моего быта висела на волоске. Просто кофе превратился в говно.

5
deus meumque jus

Что тебе до того, ежели все кругом тебя свищут, когда сам ты себе рукоплещешь?

Эразм Роттердамский. Похвала глупости

Он с первой секунды расположил к себе тем, что не пытался завязать разговор и каждый его брошенный взгляд по большей части был случаен и ничего не выражал. Ему ничего не нужно было от меня, кроме кофе. По крайней мере, я убедила себя в этом, и, вопреки здравому смыслу, меня понесло исправлять это недоразумение.

Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Видишь знакомого – переходишь на противоположную сторону, дабы избежать неприятной встречи.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Кого ты обманываешь, знакомый наверняка сделает вид, что не помнит тебя.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (И вообще, ты обозналась, ты видишь его/её впервые, ты всех людей в мире видишь как будто впервые.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. Никогда не бывает лишним, развивает эмоциональный интеллект и просто не даёт сойти с ума. Главное, улыбайся. А кто тут сходит с ума? Я – нет. Ты? Вы? Ты? Вы? Ты? Вы?

– Что ты пишешь? – вопрос повисает в воздухе, позволяя оценить мою нелепость со всех ракурсов, но всё же становится легче.

– Черновик, – ответил он, резко захлопнув записную книжку, и слегка зарумянился; засомневался, наверное, должен ли был вот так просто отвечать на вопрос постороннего, и теперь очевидно жалел о том, что дал застать себя врасплох.

– Ты что, писатель? – пошутила я (оригинально (отлично (дура))).

– Можно и так сказать.

– И тут я должна развернуться и суровым голосом самодовольно произнести: «В своём углу он и не слышал, что все писатели умерли». – Ого, Надя, ты переплюнула саму себя, теперь и концерты устраиваешь. А у него лицо каменное (видимо, тут ты его переоценила), надо бы как-то выкарабкиваться.

– А я, наверное, должен ответить «будьте так добры»?

– Не обращай внимания. И в каком жанре ты пишешь? – спросила (зачем продолжаешь? (перебор)). – Так же ведь спрашивают? Можешь не отвечать.

– Жанр? Не знаю, в комедийном, судя по всему.

– Комедийном?

– Неожиданно?

– Прости, просто… – Надо эмпатично, эмпатично (как-то) закончить мысль и ретироваться.

– По мне и не скажешь.

– Именно.

– Все так говорят. – Почему он так серьёзен при этом (когда будет смешно), не понимаю.

– Очень интересно. – Идиотина, интересно ей.

– Но вынужден попросить прощения, – для убедительности он развернул ко мне блокнот, будто я могу что-то разглядеть без очков. – Никакой я не писатель, а всего лишь следователь.

– Ух ты, это же намного круче! – опростоволосилась.

– Лишь кажется, на деле – тоска смертная.

– Разве?

– Ну а что я по факту собой представляю? Жизнь проходит мимо, а я как арматура в речном потоке: что-то зацепится, и уже рад. Из интересного: разве что карась какой хвостом заденет, но не больше.

– И что ты сейчас расследуешь? Если, конечно, тебе можно это обсуждать, – растеклась в улыбке (это уже открытое заигрывание (одумайся, дорогая, что-то не так)).

– Нельзя, но мне, если честно, всё равно. Правда, не уверен, что тебе захочется тратить на это время.

– Тратить время бариста в пустом кафе ночью? Пожалуй, не откажусь. – Вы посмотрите на неё, а ведь считает себя социофобкой, гордится этим амплуа.

– Ладно, я предупреждал.

– Неужто в нашем городе всё так плохо? – наигранно брови домиком (сегодня я в ударе (о-ой)).

– Потом не жалуйся. Готова?

– Так точно! – забыла добавить «капитан» (демонстрируешь высокий интеллект референсами на «Губку Боба», умница).

– Ну ладно, – неуверенно выдохнул и перелистнул блокнот на пару страниц назад. – В данный момент я работаю над делом о безумном преследователе, в смысле не буквально сумасшедшем, а, скорее, чрезмерно целеустремлённом, но это вообще-то не важно. Зовётся он… а я не придумал ещё, как его зовут. Он тщательно выбирает жертв, слабых, отбившихся от стаи, и подолгу следит за ними в соцсетях. Это может длиться годами, понимаешь? Пока он не заполучит всё, по ниточке не распустит жизнь с твоего же, так сказать, одобрения.

Молчу, тем временем парень, кажется, вошёл во вкус, жестикуляция – пусть и сдержанная – постепенно брала своё и выдавала азарт, он очевидно горел своей работой.

– Так вот, по нашим сведениям, он и сам как бы собран из частей своих жертв – он постоянно что-то копирует с каждой страницы, цепляет на крючок: то из описания мелочь, то песню какую или фотографию – в итоге получается огромная бесформенная куча случайных деталей…

– Сборный человек, – влезла (самая умная).

– Что?

– Сборный…

– Да, точно! Сборный человек – отлично! – он записал это в блокнот и, показательно прокашлявшись, продолжил: – И эта куча всей своей инертной массой предпочтений, мнений и страхов переваливается по городу, с одной улицы на другую, смотрит на тебя через окно, открытое твоей же рукой, и в самый неподходящий момент – вторгается в твою обыденность, как в свою собственную. Он прекрасно знает, из чего она соткана. Он знает, где ты работаешь, где ты училась, как зовут твою собачку и где ты её выгуливаешь, записывая безыдейные сторисы, кто твои друзья, точнее, кто притворяется ими (на самом-то деле ты догадываешься, что они – никакие не друзья, а такие же случайные прохожие). Он знает, что составляет твой досуг, какую музыку ты слушаешь во время бесцельных вечерних блужданий по набережной. Он думает о тебе больше, чем ты думаешь о себе. Ничто не скроется от Сборного человека – в этом самоцель его существования. Допустим, у тебя в профиле в графе «День рождения» указано 28 апреля, а год скрыт. Запоминаем что есть. Неприятно, но это его не остановит: пусть ты и не такая социально активная, но ведь того же нельзя сказать о твоих бывших одноклассниках, кто-нибудь из них непременно окажется более сговорчивым. Давно удалены из списка друзей и подписчиков? Не беда: хоть где-то да засветятся – сердечком под твоим фото или комментарием. Что-нибудь ты да упустишь. А дальше, пффф, проще пареной репы: по снимкам с последнего звонка можно сделать вывод, что ты родилась в таком-то году. Тут можно воскликнуть: им что, уже по столько-то лет! Поразительно! Но не отвлекаемся: школа окончена, прошла пара лет, что же дальше? Ты не поступила в вуз? Ты же вроде мечтала постичь клиническую психологию или психиатрию? Пост четырёхлетней давности, по крайней мере, гласит именно это. «Мечтаю быть мостом от человека к челвоеку». А что? Думала, Сборный человек не разыщет твой заброшенный анонимный блог? Напрасно. Гляди, тут прямым текстом сказано: «На настоящую медицинскую специальность – смайлик с крестиками вместо глаз – готова к восьми годам сложнейшего обучения, общей практики и прозекторской». Что же случилось? К прозекторской всё же не готова? Или банально не прошла вступительные экзамены? Одного желания мало, даже с ежедневными визуализациями. Или… или ты всё же поступила на платку, но тебя выперли за плохую успеваемость, а ты убеждаешь себя в том, что разочаровалась в направлении и сама забрала документы? А может, ещё интересней: в университете распространились порочащие твою честь материалы и ты просто не смогла там больше находиться? И потому ты решила забиться в эту дыру? Ладно, можешь убеждать себя в чём угодно, – молодой человек отвлёкся на глоток кофе, затем, не поднимая глаз на недоумевающую девушку, продолжил читать с листа: – Не стесняйся, Сборный человек умеет хранить секреты, в отличие от. от… Вот скажи, тебе никогда не казалось, будто где-то далеко-далеко у Нади есть сестра-близнец, у которой всё получается, ну, знаешь, учёба там, отношения, путешествия твоей мечты, в то время как ты… всё, что происходит с Надей, – нелепая пародия на жизнь? Да? Да. Надя очевидно потеряна, а Сборный человек… хоп, и нашёл тебя! Наверное, уже жалеешь, что затеяла эту беседу? А он только этого и ждал! Он жил, чтобы озвучить вопрос, который не решаешься озвучить ты: существовала ли Я когда-нибудь? Ну что, хорош языком молоть? Настало время отрезать от твоей жизни кусочек. Сборный человек явился в твою вот эту вот действительность с этими самыми стенами, в которых ты пресмыкаешься, которые сжимают тебя тисками, он вываливает всё это на тебя! И ты стоишь и смотришь на Сборного человека, пребывая в наигранном шоке, понятия не имеешь, как реагировать, а реагировать нужно. И тогда она отвечает…

Надя молчит.

– Она отвечает! – повторяет он.

Надя молчит, будто онемела.

– Она отвечает! – повышает голос он.

Надя вздрагивает, но молчит.

– Она отвечает!!! – орёт он во всё горло, но при этом не двигается с места.

– Уходите, прошу, – всё, что смогла из себя выдавить напуганная до смерти девушка.

– Беги?

– Что?

– Пообещай, что сбежишь.

– …

– Обещай!!!

– Обещаю.

– Отлично, а теперь рассчитайте меня, – как ни в чём не бывало произносит он и только тогда отрывается от записей. – Ну как?

От-от-отправить?

888

«Накануне?»

Окинул взглядом лежащий на барельефе город, будто покидал его навсегда: солнце находилось в таком волшебном положении между пятью и шестью часами вечера, с родительской нежностью укутывало каждое панельное здание бархатным светом, придающим обыденности чарующую меру объёма, и воздух казался прозрачнее, чем обычно, будто в реакторе подкрутили цветовую контрастность.

«Вы хотели сказать "в редакторе"?»

Допустим. Очнёшься, и опять нужно идти. Быстрее, быстрее, будто что-то хтоническое/хроническое прячется за удлиняющимися тенями фонарных столбов и, но каждую секунду смелеет и вот уже тянется костлявостью рук к. Если посмотреть на юг, ещё можно успеть завладеть краешком солнца, притаившимся за высокими абрисами деревьев, а слева на сиреневом горизонте маячит молчаливо луна. Я нехотя спустился с неба на нуар-тротуар, крапленный коротким дождём, и вприпрыжку направился к цели. Желания смотреть вверх больше не возникало, ибо невозможность потратить на небо лишнюю минутку нагоняла тоску, поэтому я преследовал взглядом узоры из трещин на асфальте и лужи, полностью уверенный в том, что взял от жизни ровно столько, сколько мог взять.

Бывает такое: шесть лет топчешься мимо каждый божий день, но вывески не замечаешь, а без вывески и самого места как бы нет. И вдруг какой-то абсолютно случайный уличный жест – может, голубь вспорхнул из-под ног или ещё что – заставляет упереться взглядом в надпись. Ещё эта досадная орфографическая ошибка!

Когда, будучи старшеклассником с рассеянным вниманием и амбициями следователя, я впервые заглянул в «Ренисанс» в поисках чего-нибудь тёплого, на дворе стояла ранняя весна со всеми вытекающими последствиями в виде авитаминоза, слякоти и простуд. На двери маркером исправленная табличка «никогда не Открытовать» – вперёд!

Меня сразу насторожило, что все те немногие прячущиеся в полутьме помещения лица вдруг заговорщицки притихли, хотя всего секунду назад, очевидно, участвовали в бурном обсуждении.

Подозрительные угли глаз женщины за прилавком безраздельно распоряжались полусферической проекцией замысловатого помещения с зеркальной колонной ровно посредине. Ни приветствия, ни улыбки – будто презрением окатили из таза. Подумалось: она словно персонаж из видеоигр, раздающий награды за квесты.

– Фильтр с собой, покислее, если можно. Без сахара.

Никто не проронил ни слова, пока за мной со ржавым скрипом не захлопнулась дверь. Уязвлённый непониманием пусть безобидного, но всё же подозрительного стечения обстоятельств, с тех пор я периодически наведывался туда и каждый раз сталкивался с одной и той же реакцией: гомон сразу затихал, стоило мне переступить порог, и это притом, что состав посетителей в точности не повторялся.

888

«Страшно мне? Пусть. Но почему так принципиально отказываться от страха? Страх очерчивает контур меня: там, где страх перетекает в жестокость, там заканчиваюсь я, поэтому я выбираю лелеять страх, культивировать, сдувать с него пылинки.

Страх лифтов. Страх тёмных подъездов. Страх незакрытой двери. Страх перед мужчинами. Страх перед людьми. Страх перед матерью. Страх находиться здесь одной. Я – одна. Страх ошибиться. Страх ответственности. Страх счастья. Страх конфликтов. Страх довериться кому-то или чему-то. Страх оказаться ненужной, равно как и страх оказаться нужной. Страх ржавчины. Страх зависимости. Страх независимости. Страх бессонницы, точнее, перед тем, что ржавой бесформенной массой придавливает грудь посреди ночи. Откуда им взяться? Проще ночью не спать, стоять за барной стойкой и выжидать.

Ещё капельку искренности, и возникает вопрос: а такие уж ли это страхи, как рисуются в воображении? Приглядишься: скорее, нормальные, естественные реакции, они даже не принадлежат мне, они общие. А я – лично я – чего боюсь?

Первое. Страшно быть выражением чего бы то ни было, что не является мной, – учили родители с пелёнок, а затем и психологи, и менторы, и ещё не пойми кто, за что всем им я должна быть, по-видимому, очень благодарна. Как будто можно быть чем-то иным, кроме как зазором в других.

Второе (и самое главное). Страшно лишиться однажды презрения к самой себе!

А то, что за руку дёрнули, – пфф, это прихоти погоды…»

Палец завис над кнопкой «Отправить»… рискованно, не поймут…

– Ай! – больно щиплю себя каждый раз, когда вшитая в подкорку программа пытается беспочвенно обвинить случайного прохожего в моём (лишь моём!) страхе. – Ну хорошо! Хорошо: или… не дёрнули. Я уже не в состоянии отличить вымышленные истории для блога от настоящего. Но так дальше продолжаться не может.

Когда родители уехали, стало проще бороться со вспышками навязчивого кверулянтства. С ними же и шагу невозможно было ступить: куда ни глянь, всюду нарушение прав, оскорбительные слова, насильственные действия, беспробудный мрак, и перед носом указательный палец – метроном – так и машет.

Пересматриваю записи в блоге с чувством внутреннего дискомфорта. Почти всё описанное там не имеет оснований, гиперутрированно и, если быть честной, не несёт даже капли того терапевтического эффекта, который туда якобы заложен, лишь ищет одобрения у такой же паранойяльно-закомплексованной среды. Страх ради одобрения.

Кто-то заходит за мной в подъезд. Кто-то заходит со мной в лифт и выходит. В конце концов, на каком-то этаже искренности начертано: страх – это банальный «факт» из той же коробки с надписью «Не кантовать». Можно спорить, но толку от этого как от грабель в борьбе с приливом.

А утро всё никак не наступает. Мысль исчерпывает себя, сползает сонливой тенью по волосам. Лицо за мыслями вдогонку скользит по раскрытой ладони, призванной удерживать голову от падения. Дурацкие – лезут обратно в голову. Тебе-то какое дело? А вот какое: безопасности – нет, потому как нет возможности полноценно заглянуть в будущее; истины – нет, потому что истинность – это категория несовершенства нашего разума; свободы – нет, потому как нет несвободы, мы просто не можем не быть свободными, человек вынужден делать выбор, это его наказание, обратное – спекуляции.

«А свобода здесь при чём? Я что-то пропустила?»

Борьба с действительностью – это же палкой стучать по резиновой шине и злиться на то, что прилетает в ответ. Раз уж мы откровенничаем, то к «фактам» нужно бы отнести скромное наблюдение: ни официантов, ни поваров, ни администраторов в кофейне под названием «Ренисанс» отродясь не было. Надя здесь одна. Надя здесь одна. Да и зачем бы понадобился ещё кто-то, когда в тесной комнатке неправильной формы с двумя нелепыми зеркальными колоннами с трудом умещалось целых четыре столика, а в меню были представлены только кофе, чай и семь видов заветренных десертов (вышеупомянутый круассан с ванильным кремом, эклер, ромовая баба, чернослив в шоколаде и ещё какая-то фигня (то и дело взгляд её останавливался на ромовой бабе)). Но для чего это? Никто не заходит сюда, никто не снуёт по улицам и не стоит в очередях за кофе.