Текст книги "Под синим солнцем"

6
castor

Люди, люди! О смертный род!

Жизнь людская, увы, ничто!

В жизни счастья достиг ли кто?

Лишь подумает: «Счастлив я!» –

И лишается счастья.

Софокл. Царь Эдип

Случайно забредшие в «Ренисанс» студенты близлежащего института представляли собой яркие инородные вкрапления, которые активно подавлялись коллективным иммунитетом; я же тихо сидел в углу и отчётливо ощущал это невидимое давление, с которым на первых порах и сам был вынужден столкнуться. Я не знаю, как точнее описать характер этого выталкивания: это и не пассивная агрессия, и не откровенное игнорирование, нет, скорее, так рисуют в своём воображении гиблые места, где компас в чаще леса вдруг начинает хаотично вращаться, а стволы деревьев нездоровым образом искривляются, – но без компаса и деревьев; и ещё эта тишина, да, точно, густая тишина, довлеющая над бытовыми шорохами и отрывистыми репликами, – она не исчезает полностью, нависает волокнистой тенью над головами, вынуждая незваных гостей то и дело поглядывать сквозь разводы на проезжающие за окном автомобили. Забавно было наблюдать за тем, как наиболее самоуверенные и импульсивные из них не могут найти себе места, ищут, к чему бы придраться, но, неспособные постигнуть загадку заведения, быстро ретируются с оскорблённым видом. Частенько захаживали парами, и почти сразу живые улыбки сходили с лиц гостей, будто натыкаясь на могильную плиту, спрятанную за винтажной дверью с колокольчиками. Тонкие, деликатные натуры быстро замыкались, неспособные продолжить беззаботную беседу о субботних похождениях и скатившихся в помойку сериалах. Смельчаки же, решившие почитать тут какую-нибудь занимательную книженцию, наподобие набоковской «Ады» или вольтеровского «Кандида», редко продвигались дальше одного абзаца: неуютность вынуждала задницы их ёрзать на жёстких деревянных стульях, а носы и веки – без устали требовать к себе внимания костяшек пальцев. К тому моменту я уже отчасти примыкал к «Ренисансу».

888

Шантаж без предъявления требований.

Четыреста тридцать четыре тысячи четыреста рублей: шестьдесят по пять, восемьдесят четыре по тысяче, семьдесят две пятисотки и сто сорок четыре сотки плюс разорванный конверт с сургучной печатью «Совершенно секретно». С Надиными расходами этого хватит лет на, за которые она постарается найти оправдание своей непутёвости. Цель не просто понять, почему все эти события происходят с ней, цель, в конце концов, одна – тишина. Безо всяких излишеств: не нужно дворцов, яхт, роскоши, даже путешествия излишни. Скромное жилье, тишина. Пусть не десять лет, и не два (с учётом инфляции) – какая-никакая пауза, ей хватило бы, чтобы намечтаться вдоволь, разобрать скопившийся хлам. Если бы у каждого человека был час на передышку хотя бы раз в день, облик мира был бы иным: без отвратительных мегаполисов, где каждый норовит залезть другому на голову. А может, и нет. Устала, устала, устала – вертит мобильный в руке. Тошнит буквально ото всего – отложила. Пусть не год, но хотя бы месяцок, но что дальше, чего ждать от себя?

«Желания – потому что нет желаний. Самое точное движение – которое вовсе не совершается. Больше всех от жизни берёт тот, кто не берёт ничего. Есть ведь люди, не приспособленные ни к существованию в обществе, ни к суете, ни к действию в принципе. Они-то, может быть, суть самые честные, ибо стоят в тени жизни и не относят себя к большему, скромно довольствуясь меньшим, таким образом скорее приближают себя к ночной статике, чем те, что прут к единению напролом».

Быстренько записала, отправила и снова отложила.

Себя не перещеголять. Альпийские пейзажи идеальны, Доломитовые Альпы, скромный домик, маленький-маленький, размером с человеческое тело, повторяющий форму Нади, расширяющийся и сужающийся в процессе дыхания, с окнами ровно под глаза. Ступени: раз, два, три, четыре – шесть! Вокруг суетятся фигурки горожан. В этом смоге меркнет солнце. А тот парень? Не ждёт. Ни за одним углом, ни за одним плащом. Как ещё можно оправдать его действие и взгляд? Чёрт с ним, я в Альпах; пусть, если хочет, ложится рядом на склоне в своей известковой раковине – всё равно, лишь бы не мешал. Будь зрителем в первом ряду, я преподам тебе наглядный урок, как себя не ненавидеть. Пусть и старик с трубкой, и сержант, и двое нападавших – если они были на самом деле, а хоть бы даже и не были – всё равно пусть лежат тут же, и все будущие посягатели, и все предыдущие, каждому по деревянной коробке…

888

Не единожды я становился свидетелем того, как за барную стойку подсаживались люди, внешне, на первый взгляд, не связанные друг с другом (среди них были и дети, и разного сорта прощелыги в соломенных шляпах, и карикатурные представительницы древнейшей профессии, и состоятельные дамогоспода, и почтенные старики). Они нависали над бурой поверхностью стойки и что-то сосредоточенно шептали, изредка поднимая глаза на хозяйку, как если бы искали одобрения для своей исповеди. Это выглядело чертовски подозрительно.

До моего слуха порой долетали обрывки политических интриг, тренды в соцсетях, завтрашние котировки, пасхальные яйца, характеристики отпаривателя, нюансы прохождения компьютерных игр, народные методы лечения диатеза… Хозяйка им что-то отвечала, но докопаться до сути разговора было практически невозможно, а после они обменивались конвертами, и посетители, растёкшись в блаженной улыбке, покидали помещение.

Я же предпочитал скромно выпивать чашечку неразбавленной нефти (настолько крепким был кофе) и ещё одну брать с собой, чтобы, перейдя мост, прикончить её в сквере на набережной за созерцанием не успевших стать мне привычными огарей.

888

Ритм. Это когда лежишь на обмёрзших камнях меж рельсов, а над тобой проносится поезд. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, из последнего вагона вдруг просыпалось зерно. Должно просыпаться, но гружёный состав всё не заканчивается и не заканчивается. И куры не приходят и не клюют зерно, и гуси не приходят и не щиплют зерно. Так пролетает одна неделя за другой, днём и ночью удары колёс о термозазор терроризируют неумолимым приговором. При первом приближении возникает зыбкая уверенность, что таким образом проявляется банальный побег от себя самой.

Не светает.

Мигрень. А может быть, ты уже мертва и таков твой персональный ад? А вовсе не другие… И каждый вагон – это частичка прошлого, разбросанные повсюду осколки стекла, по которым ступаешь босыми ногами, но вызывают они не столько физическую боль, сколько брезгливость. Помыть раны двадцать раз, почистить зубы десять. Ты можешь настойчиво пытаться выкинуть из памяти вчерашний день, убеждать себя в том, что это про другую какую-нибудь Надю, а ты – ты живёшь совсем иной жизнью – скучной, пассивной, бездейственной…

Другая Надя, совсем другая…

О чём вообще речь?

Один и тот же сон, изо дня в день, проще вообще не спать.

Невыносимая псевдомигрень. Улизнуть от себя не удастся, как ни крути, действительность всегда на шаг впереди, так что ни сам побег, ни его торжественное утверждение никакого иного характера не носят, кроме дешёводраматического. Твоя жизнь не пуста, нет, она сгнила в местах чужих прикосновений, сделалась рыхлой, мёртвой… можешь из кожи вон лезть, можешь танцевать, а можешь вообще ничего не предпринимать – она останется такой, и тебе придётся с этим как-то жить.

Придётся ли?

Вот-вот, кажется, в тишине проявится нечто, но, как бы я ни напрягала слух, его вновь и вновь спугивает глухой отстук, заполняющий пустое помещение. Звенят колокольчики, степень помола, рожок, фильтр, писк микроволновки, бумажные стаканчики, добрый день, добрый вечер или доброе утро, сахар по вкусу, цейлонская корица, миндальные сливки, гирлянда, эклеры, V60 – всё повторяется бесконечное количество раз, но стойкое любопытство продолжает жадно вслушиваться в паузы между ударами сердца. Пульс: от смены к смене, а в промежутках – ничего. Моя жизнь обуславливается близорукостью, при помощи которой мне удаётся хранить секрет окружающего мира от себя самой: я искренне верю, что я есть, я проговариваю это по сто раз на дню, но я ничего не значу вне стен этого кафе, там – бесконечные лестничные пролёты и их последовательное обрушение.

Я противоречу себе? У кого не бывает! А ещё этот замысловатый пугающий карниз. И чем же он пугает? Пугает, и всё. Минорный всхлип. Шагаю по нему взглядом, словно по рею: шаг влево, шаг вправо, и я рухну вверх под сияющую отполированность колёс поезда. Тук-тук – обволакивает со всех сторон, укутывает нежностью и в конце концов убаюкивает. И сдался тебе этот карниз.

Себя не ненавижу, ага.

Что из этого «Отправить»?

888

Первый конверт я получил спустя семь месяцев.

Когда атмосфера обоюдной насторожённости с содержимым «Ренисанса» устоялась, на меня перестали обращать внимание – я отметил момент принятия чёрточкой на календаре. Ещё спустя пару недель с порога мне указали на барную стойку, чем я незамедлительно и воспользовался. Изнемогая от любопытства, я склонил голову над прилавком подобно тому, как это делали остальные; одновременно с этим за спиной щёлкнул замок на входной двери, все посетители разом будто перестали дышать. Прошла минута, я упрямо молчал, вслушиваясь в тишину, в ожидании первого хода со стороны хозяйки. Я чувствовал, как с высоты её роста тяжёлый взгляд обрушивается на мой затылок. Кто эти люди? Что за игру они ведут? Эти вопросы воспаляли юношескую пытливость, отодвигая школьные и бытовые обязанности на второй план. А мне-то самому это зачем?

Я не сразу осознал, что удача повернулась ко мне и вся моя жизнь кардинально сменила ракурс: неказистая, расхлябанная – вдруг приобрела вектор. Искать – значит жить.

Похожее чувство испытываешь во время бессонницы, когда изо всех сил заставляешь себя не ворочаться, но никакие уговоры и просьбы не помогают, тело изнывает, требует незамедлительно сменить надоевшее положение, стряхнув при этом сиюминутный налёт желанного сна, – это непокой. Когда пульс в висках, словно детонация авиабомб, оглушает, сбивает с толку, подначивая мышление к бессистемной интерпретации непроисходивших событий, одно цепляется за другое, распуская по ниточке мифическую ткань погибших империй, беспричинная тревога и подминающая под себя предметность не дают разуму отпустить на скаку поводья несуществующего коня. Туловище моё словно якорь, вросший в непредсказуемость собственных потребностей, под чьим гнётом я сдаюсь и переворачиваюсь на другой бок – теперь уж точно в последний раз! Тут ещё какая-то мелкая мошка бьётся в лицо несколько раз кряду, как назло, зудит в носу, одна нога мёрзнет, другая – потеет, и мочевой пузырь уже намекает на скорую необходимость опорожнения. Мне не уснуть.

Вопреки всякой логике я улыбаюсь. Тогда и теперь. Юношеский максимализм: я готов зацепиться за любую соломинку, лишь бы найти то единственное важное, что потерял и чем никогда не владел. Таков мой путь: я обратился к слуху, я шёл по следу и вдруг понял, что сама тишина является выражением иного голоса. Это открытие сбило меня с толку, но ещё сильнее – то, что источник присутствовал в моей голове всегда, он приказывал мне, и я подчинялся, он задавал мне каверзные вопросы, а я отмалчивался. Взгляд зацепился за ромовую бабу, вынуждая разоблачать знакомые корни, интонационные конструкции невозможного языка. Свои морфемы тишина порождала не акустическим или визуальным механизмом, скорее, невесомым молоточком отыгрывая прямо на шишковидной железе. От этих мыслей пошла носом кровь, кап, это что, кетчуп? Кап-кап. Руки в крови, твои руки по локти в томатах! Смотри не отрываясь. Всё в-в-в-вокруг захлёбывается… наша жизнь – её единственный возможный исход – это растянутое во времени захлёбывание…

– На сегодня достаточно, – прервала хозяйка поток. И тут же раздался привычный гомон общепита: звон чайных ложечек по бортику кружки, приглушённая Lo-Fi-музыка, обрывки разговоров. Прямо перед моим носом звонко приземлился конверт, окончательно приведя меня в чувство.

– Что это?

Вместо ответа женщина лишь ехидно улыбнулась и впихнула в руки карандаш твёрдостью 7Н. Им я вспорол конверт, передо мной веером рассыпались пустые листы А4.

888

Зазвонил телефон, на экране высветилось Надино селфи на фоне норвежских фьордов. На мгновение замешкавшись, она всё же ответила.

– Привет. Чем занимаешься? – спросил Надю Надин же голос.

– Привет. А кто это?

– Я – это ты! – передразнили с того конца. – Так чем занимаешься?

– Работаю.

– Что, прям сейчас? Посреди ночи?

– Я в ночную смену.

– У вас ещё и ночные смены бывают? Стесняюсь спросить, как расширяется круг обязанностей после захода солнца. Я тебя хотя бы не отвлекаю? – На заднем плане слышались детский визг и танец маленьких утят.

– Нет. Мне так неловко, но я всё ещё не поняла, кто мне звонит, у меня стёрлась адресная книга на телефоне.

– Смешно, узнаю свою Надю. А я до сих пор понять не могу, разыгрываешь ты меня или нет. Как тебе это удаётся?

– Удаётся что?

– А говорят ещё, у близнецов связь невидимая. Я иногда тебя совсем не понимаю.

Надя чуть не швырнула телефон об пол, её остановило лишь уведомление, предлагавшее перейти к видеозвонку. Нужно лишь смахнуть (куда? не понимаю) соответствующую кнопку, но интерфейс вдруг сделался для Нади совершенно неочевидным. Почему палец дрожит? Сложно сдвинуть ползунок на экране – какая-то невидимая сила натягивает до предела струны её сухожилий. Зажмурилась, ткнула случайно, а когда открыла глаза, на экране возникла её копия, валяющаяся на белоснежном полу и хохочущая, рядом резвились две девочки. Интерьер тоже сиял так, что Надя невольно снизила яркость до минимальной.

– Привет, сестра!

– Привет. – Если ты так уверена, что это невозможно, что сестры нет и быть не может, отчего же эта неловкость?

– Ты где?

– Я в кафе.

– Ты устроилась в кафе? – нельзя было не заметить в интонации деликатной брезгливости, с которой её копия произнесла это. – Неожиданно.

– Что это за дети? – спрашиваю, чтобы перевести внимание с моей личности.

– В смысле?

– Ты работаешь няней или аниматором у буржуев? – Пусть качество трансляции и не могло детально представить облик дома, но даже так было понятно, что обставлено недурно, хотя расстановка походила скорее на фотозону, чем на реальный обжитой интерьер.

– Шутишь?

– Нет.

– Это твои племянницы. И это наш дом.

– Ну правда. Откуда дети?

– Тебе механизм объяснить?

– И когда же ты успела? – худший вопрос из всех, что можно придумать.

– Шесть и четыре года назад.

– Как такое возможно?

– Я думала, ты просто дурачишься. А ты и впрямь забыла, забавно. Как ты умудрилась?

– Нет, нет, конечно, я помню, просто не совсем понимаю.

– У тебя точно всё в порядке?

– Я помню, время так быстро летит…

– Кого ты обманываешь, Надя? Я всё вижу. Почаще бы выходила на связь, и не пропустила бы появление на свет детей своей одноутробной сестры. Сегодня как раз Катин день рождения. Не хочешь ей ничего сказать?

– Да, конечно, – напускное чувство вины сдавило горло.

– Катя, иди сюда. Твоя тётя Надя хочет тебе что-то сказать.

– Кто это? – отозвалась с любопытством малышка.

– Привет! – нелепо машу рукой.

– Кто это? – не понимала она. – Мама, она на тебя очень похожа! Это ты?

– Нет, не я, а моя сестра. Помашите тёте Наде.

– У тебя есть сестра?

– Прямо как Аня – твоя сестра. И я много раз уже вам рассказывала про неё.

– Впервые слышим. Какая-то она потрёпанная, – зло заявила старшая племянница.

– Где она пряталась?! – младшая настойчиво лезла в камеру.

– Вот и спроси её.

– Привет, тётя Надя! Где ты прячешься?

– Я не прячусь.

– … ко мне, иди сюда!

Девочка втянула в кадр кавалер-кинг-чарльз-спаниеля.

– Смотри, Франсуа, это твоя тётя!

– Какая прелесть! У вас ещё и собака есть… – а сама готова провалиться под землю.

– Почему ты к нам не приезжаешь? – раздался обиженный голос Ани. – Докажи, что ты есть! Приезжай к нам прямо сейчас.

– Ну пожалуйста, если ты нас любишь, – сразу же подхватила мысль Катя, отпихивая пса.

– Я работаю, я не могу, к тому же поздно, – Надя покосилась на переполненную тенями мглу за окном.

– Вот так всегда. Ты всегда так!

– Простите… – Отчего-то вдруг одинокому силуэту на фоне бутылок сделалось очень горько.

– Ладно, девочки, хватит давить на жалость. В следующий раз у неё непременно получится. Попрощайтесь с тётей Надей.

– Пока, тётя Надя!

– Пока, тётя Надя.

– Те ещё манипуляторы! Не обращай внимания, – произнесло моё счастливое, румяностью наполненное отражение, после того как вышло из яркой комнаты в полумрак кухни и принялось складывать грязные тарелки и бокалы в посудомойку. – А у тебя как дела? Ты ушла из студии?

– Какой студии?

– Той, где ты позировала. А их было много?

– Что?

– Я всегда хотела спросить: как ты не уставала от одного и того же?

– Погоди секунду. – Отложила телефон и умыла лицо ледяной водой.

В это время зазвонили колокольчики. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу. Степень помола, темпер, рожок, плюющийся звук капучинатора, «сколько с меня», сахар и корица по вкусу.

– Нет, – Надя отчётливо чувствовала, как раздражение копится внутри. – Меня всё устраивает.

– Я получила твой рисунок. Точнее, тот, что срисован с тебя.

– Какой рисунок?

– А ты мне много рисунков за семь лет переслала? Тот самый, что разорван на части. Одной четвертинки не хватает, но даже так меня поразило знаешь что? Не наше с тобой очевидное сходство, а наше с тобой разительное несходство. Визуально это буквально моё тело, и в то же время – совершенно не моё. Красиво, но всё равно больно… мне больно, Надя. Не клади мне под дверь больше ничего подобного, пожалуйста. Конверт могли вскрыть девочки.

– Но я тебе ничего не посылала. Это не я…

– Ты будто сама не своя. Как ты себя чувствуешь?

– Я ничего не понимаю. Мне просто нужно разобраться кое в чём…

– Нет, тебе просто нужно перевернуть страницу и двигаться дальше.

– Как ты сказала? Какую страницу?

– Надя, я чувствую, что у тебя происходит внутри что-то нехорошее. Если захочешь это обсудить, звони в любое время. Мы больше чем просто одна кровь.

– Хорошо. Но…

– Ты меня услышала?

– Да.

– Целую.

– И я… тебя.

Сестра положила трубку, какое-то время Надя продолжала смотреть на экран, пока он наконец не погас, тем самым обозначив на тёмной глянцевой плоскости синеватые полумесяцы под наполненными слезами глазами в золотистом свечении. Указательным пальцем она коснулась аккуратно краешка своего века, оно виновато подалось плёнкой остывшего молока.

– Перевернуть, значит…

Следующий листок в пачке – обрывок коричневой крафт-бумаги. Надя догадалась ещё до того, как перевернула оторванную четвертинку самой себя.

7
chiaro e scuro

Но теперь говорю тебе и знаю, что мертва.

Уильям Фолкнер. Шум и ярость

Моё тело состоит из точек притяжения взглядов. В этот час его не существует отдельно от внимания, прикованного к нему. Внимание сочится щекотно струйками по моей коже, стекая с головы, задерживается сначала на ключицах, мягкими штрихами заполняя их впадины, затем едва пробует на вкус плечи, чтобы поскорее увлечься лопатками или грудью, в зависимости от ракурса; внимание фиксирует мои черты одновременно в десятках этюдников, оттеняет каждое ребро, спускается ниже и ниже до линии талии, пока не натыкается на выпирающие из-за естественной худобы передние верхние ости подвздошных костей, и тут же безо всякого смущения направляется к неприкрытому паху, после чего наконец утопает в полутенях драпировки. Тяжёлая бордовая ткань в золотой узор скапливается на правом бедре, самым что ни на есть бесстыжим образом оголяя левое, и в конце своего нехитрого пути спадает к ступням.

Кисти рук: им обычно уделяется больше всего времени. Они редко получаются с первого раза. Их стирают и начинают заново. Ещё бы – требуется передать непринуждённость, зашифрованную мной, загадку для вечно голодного до плоти художника.

После завершения небрежного наброска внимание снова приковывается к лицу, схватывая безразличное выражение и взгляд, направленный в самоё себя. Остриё грифеля концентрируется на деталях, уголь, мел, сангина в ответе за объём. Ушная раковина, скулы, нос, линия едва приоткрытых губ и даже моя собственная тень – ничто уже не принадлежит только мне, я не принадлежу себе, ведь я – лишь точка внимания. Ухмыляюсь без улыбки – решить эту задачу под силу только особо проницательному наблюдателю, а уж перенести на бумагу – на это способен далеко не каждый мастер, не то что ученик. Я смотрю на них, но без очков они все мне видятся духами без конкретных черт, притаившимися за мольбертами. Эта обезличенность помогает скрасить время: я играю в рулетку, кто из них сможет и сможет ли вообще разгадать меня? Азарт возбуждает, это тут же выдаёт гусиная кожа и твердеющие соски. Теперь самые чуткие из них знают, что я в курсе их существования. Я – точка их внимания, а они – точка моего. Пусть. Помимо этого, тело ничем не выдаёт внутреннюю дрожь, без каких-либо хитрых приёмов мне удаётся выглядеть абсолютно безучастной. Я просто так чувствую.

Рост: 1 м 71 см

Вес: 54 кг

Объем груди: 84 см

Талия: 58 см

Объем бёдер: 94 см

Чашечка: B

Я – это цифры. Я – экзаменационный билет. Я просто должна сидеть неподвижно около двух часов. За это по договору я получу столько-то. Спустя час мне полагается пятиминутный перерыв. Укутавшись в тяжёлую ткань и надев очки, я с кружкой тёплого зелёного чая не без любопытства рассматриваю промежуточные варианты себя.

Десятки раз я видела, как сразу после завершения экзамена по лепке меня ломали, сминали до изначального состояния глиняного кома, хотя ещё минуту назад я с удивлением обнаруживала детали своей внешности, которые не отражаются в зеркале. Я видела, как листы меня истерично рвутся на части и летят в контейнер для макулатуры. Кто-то из этих меня сегодня тоже отправится в помойку, бóльшую же часть ватманов ожидает чёрная пыльная папка на молнии и антресоль; мне придётся разделить судьбу сотен забытых этюдов, которым в актуальном портфолио не хватит места; раз или два в году кто-нибудь из гостей за бокалом недорогого белого не поленится достать эту папку и будет искренне поражён гениальностью весьма посредственной работы.

С ходу замечаю новичков – они пока ещё тушуются или же, наоборот, чересчур бравируют, когда я заглядываю им через плечо, как бы ненароком касаясь локтя. Забавные. Я уже готова была самодовольно констатировать безрезультатность поисков по истечении положенных пяти минут, как вдруг наткнулась на одну работу, заставившую меня задержаться. Я опешила и не сразу поняла, в чём тут именно дело.

Сделала шаг назад, поправила очки.

П-почему?

В следующий же миг я вынуждена была признать своё поражение, и для этого не потребовалось выполнения каких-либо объективных условий. Будто грузовик на полном ходу, в меня впечаталась очевидность, против которой нет ни возможности, ни смысла протестовать. Пора было возвращаться на подиум, а я не могла пошевелиться, не могла представить, что придётся снова раскрываться перед этими глазами… а они молча будут съедать меня по кусочку.

Глазами… глазами?

Кто это?

Не узнаю.

Попыталась сначала аккуратно, затем настойчивей подлезть под затылок, но ничего не получилось.

И тут же обжигающая обида за собственную неполноценность кольнула желудок. Во-первых, от самого свершившегося факта: набросок превосходил меня. Несколько раз я лицезрела себя – процентов на семьдесят-восемьдесят настоящую)) – и даже тогда уже была ошеломлена, но… чтобы рисунок превосходил меня?.. Это же просто линии, в чём-то даже небрежные. Как линии на плоскости могут превосходить оригинал?

А во-вторых, от осознания невозможности самой воплощать форму так. Сразу всплывают в памяти тривиальные истории, когда под впечатлением от исключительной работы простофили (типа меня) бросали живопись навсегда. Я отчётливо представила эту тюрьму духа, чьи неприступные прутья сварены из осознания собственной посредственности, и сама же попалась в эту ловушку.

Каждый неуверенный шаг на пути от амбициозного художника до натурщицы – то, как процесс становления объектом маскировался пафосом принятия себя и своей телесности, – теперь отзывался в памяти злым укором. И это тоже было зафиксировано, запечатано в незаконченном эскизе. Внутренности мои сжались от стыда, а ведь не прошло и десяти минут с момента, как я восседала на декоративном кубе, преисполненная собственной важностью, теперь же – с треском падала вниз.

– Надежда, – кто-то кашлянул в кулак.

– Да?

– Не могли бы вы снять очки.

– Конечно. Извините.

По залу прокатились беззлобные смешки и тут же притихли, но сама уже эта беззлобность, близкая к умилению, вдвойне уязвила Надю. Ей не нужно было чужое снисхождение, напротив, в этот момент ей больше всего хотелось опустить себя с небес на землю, уничтожить, позорно растворить. В последний раз она пробежалась по лицам, что с любопытством выглядывали из-за мольбертов, но таинственный художник не выдал себя. Теперь своей собственной рукой Наде придётся лишить себя ещё одной возможности – прямо взглянуть в глаза, не просто прочитавшие её, как открытую книгу, вместе с тем содержанием, что спрятано между строк, но куда больше – глаза, придавшие смысл её существованию.

Основная масса экзаменовавшихся, кажется, не обратила внимания на кардинальные перемены. Оставшееся время Надя не могла найти себе места, но, будучи натурщицей пусть с небольшим, но всё же опытом, никоим образом себя не выдавала. Обычно диссонанс между внешним и внутренним лишь возбуждал в ней интерес по отношению к задаче, теперь же она испытывала нечто среднее между завистью, страхом и обидой, будто мир через этот акт с силой вдавил ей ботинок в живот.

И ведь этому тоже не улизнуть!

Очнулась Надя в тот момент, когда перед выходом из аудитории образовался небольшой затор, проклятое место колко пустело, за мольбертами оставались ещё несколько размытых фигур, задержавшихся скорее ради того, чтобы адресовать ей лично неуместные комплименты или даже пригласить на кофе, чем ради последних штрихов.

«Они не видят меня, они ничего не видят», – подумалось ей.

Кто-то протянул руку в качестве опоры, чтобы она сошла с постамента. Девушка послушно спустилась, кивнула в знак благодарности, ей любезно подали очки, но какой теперь в них смысл? Та же самая очевидность, что ранее сразила Надю, твердила, что ей больше никогда в жизни не увидеть себя. Кто-то ещё что-то сказал, она что-то ответила, не вдаваясь в подробности пустого разговора, и скрылась за ширмой в восточном стиле.

Надя не спешила одеваться, отвлеклась на своё отражение в трюмо. Оно выглядело пусть и реалистичным, но всё же фальшивым в то время, как где-то теперь хранилось настоящее. По коже пробежали волной мурашки, едва заметные на свету волоски на предплечьях вздыбились: она – копия. Эти родинки на бедре – копии настоящих родинок, этот чувственный отклик кожи на прикосновения – лишь видимость истинного осязания, притаившегося где-то совсем близко и в то же время отделённого от её личности непреодолимым препятствием в виде художественного акта.

Силы выйти из-за ширмы она нашла, лишь когда в аудитории окончательно утихли шорохи и закрылась дверь за последним студентом. Отмеряя каждый шаг тишиной, Надя не без труда пересекла помещение по диагонали. Какое-то злосчастное любопытство тянуло её к расположенному слева от выхода чёрному прямоугольнику контейнера, куда недоучки раздосадованно выбрасывали свои неудавшиеся этюды. Надя прекрасно знала, что ждёт её там. На трёх обрывках крафт-бумаги, которые лежали поверх прочей макулатуры, была изображена та, кем могла бы стать она, если бы назло себе не сошла с творческого пути, ведомая лиховертью спонтанных решений.

Последняя же часть торжественно отсутствовала.

Разрыв пролегал ровно посередине моего лица, которое было чем-то бóльшим, чем просто моё, скорее, наоборот, я, как личность, являлась его принадлежностью, избыточным придатком, который можно без зазрения совести откинуть, сохранив при этом самое главное – мою разорванную на части суть. И всё это отныне ничего не стоит. Без живого внимания исчезает и смысл моего существования. Все остальные глаза – мертвы в сравнении, они обманывают и обманываются. Как и я.

Путь от студии до дома взволнованная девушка практически не запомнила; с четвёртой попытки попав ключом в личину, она ворвалась в квартиру и, не раздеваясь и не разуваясь, проследовала в ванную. Трясущимися руками она поднесла зажигалку к.

Спустя минуту стало легче: ровно на три четверти. Запах гари густо стоял в квартире, пришлось открыть все окна нараспашку. И мёрзнуть.

Отправить.