Текст книги "Страна возможностей"

Собеседование

– Расскажите, откуда вы узнали о нашей компании?

– О, я много слышал о вас от знакомых и друзей.

– И почему вы бы хотели у нас работать?

– Знаете, я бы хотел стабильного заработка, и ваша компания, она… привлекает меня перспективами карьерного роста и…

– Да-да?

Боже, я так не могу. Кого я обманываю? Соберись, пожалуйста. Но я ведь тут только время зря потрачу. А кто не тратит его зря? Зачем снова идти туда, где я буду несчастен? А так ты будешь несчастен и голоден, ты что, пишешь великий роман или снимаешь фильм? Ты ничего не делаешь, устройся уже куда-нибудь, не позорься. Все этим в школе переболели, и тебе пора.

– И, и… я бы хотел в будущем достичь большей ответственности и…

Господи, как же это звучало? Ах, да.

– …дорасти до управления своими проектами.

– Какими проектами?

– Креативными.

– А кем вы видите себя через десять лет?

Мне хочется через лет десять не бегать по собеседованиям и унижаться.

– Хм, я бы хотел видеть себя управленцем, у которого в ведении свои проекты, ну, я говорил.

– До какой должности вы бы хотели дорасти у нас через два – три года?

Вы, наверное, шутите. Я больше полугода нигде не работал. Вы представляете, что такое два – три года?

– Ну и наконец, почему вы претендуете на эту вакансию?

Боже, мне просто нужны деньги, неужели так сложно, мне просто нужна эта работа.

– Мы обсудим с коллегами вашу кандидатуру и сообщим о своем решении.

Связи с общественностью

Тяжелым летом 2013 года, когда на неделю было 500–600 рублей и питался я только крупами, я сидел на полу под палящим солнцем и продумывал, где я еще не работал и что не успело вызвать мое раздражение. Очередь выпала на пиар. Почему бы и нет? Я открыл ноутбук и написал девочке, которая давным-давно благодарила меня за одно смешное видео. «Сделал мое утро», – написала она. Наверное, пора и мое утро сделать.

– Привет. Я понимаю, что наша последняя переписка была миллион лет назад, но, может, ты подскажешь, куда мне постучаться? Ищу работу в пиаре или рекламе.

– Шутишь? Я давно ищу себе ассистента. Где ты был?

Через неделю я снова учился рано вставать и ехать в офис. Модная компания, кофемашина, хорошие клиенты, стабильность и крутящееся кресло, красивые слова в графе «О нас», но у Павелецкого вокзала. Каждое утро по дороге меня встречали бездомные, безногие, нюхальщики клея. Никто из прохожих не обращал на них внимания – все спешили сесть в свои кресла.

Впервые за долгое время я почувствовал себя при каком-то деле. В окружении людей безумие не проникает в голову, не то что в одиночестве. Да, не оплачивается, но зато бесконечный кофе и карточка в корпоративное кафе на 150 рублей в день. Хватало, чтобы взять себе гречку или фасоль плюс маленький салат. С собой я брал приготовленную с утра крупу, так что выжить можно. Неважно, сколько я выполню сегодня работы, главное, что калорий мне хватит, чтобы дойти до дома без обморока.

Работа у меня была мелкая и незаметная. Составить презентацию, подсчитать какие-то цифры, позвонить в прессу и узнать, получили ли они пресс-релиз.

– Алло, это редакция «Вечерний Реутов»? Меня зовут Роман, я представляю пресс-службу компании IKEA. Скажите, получили ли вы наш пресс-релиз о мероприятии, которое пройдет на следующей неделе? А? Видели? На каких условиях вы бы разместили у себя анонс? Неинтересно? Понял, до свидания. – Пизда.

– Алло, это редакция сайта «Женские секреты»? Меня зовут Роман, я представляю пресс-службу компании «МЕГА». Скажите, вы видели наш пресс-релиз о мероприятии, что пройдет на этой неделе?

– А о каком конкретно мероприятии идет речь?

И тут я понял, что не знаю.

– Я вам перезвоню.

Так сорок раз в день.

Возвращаясь домой, я думал только о том, как хочу есть, но там меня ничего не ждало, кроме гречки или риса. В хорошие дни – чечевица, очень питательный продукт. Если отыскать мелочь, можно купить две пачки «Роллтона», съесть их и отрубиться, чтобы завтра проснуться снова.

* * *

Но уснуть не получается, глаза даже не слипаются. Открыл окно, чтобы проветрить пустую комнату, но не помогло. Зачем я туда хожу каждый день, почему не поехал домой на лето, сидел бы сейчас там, ел бы каждый день, это же даже не мучения за что-то стоящее, я же свалю оттуда осенью, зачем, нахуя. «Так, – думаю, – давай попробуем подумать, что я вообще от этой жизни хочу. Я тут уже три года, в этой Москве, однокурсники вот работают, их отправляют в командировки во всякие Барселоны, а я? Кто все эти красивые люди из Инстаграма, на что они едят и путешествуют?»

Это потому что они поняли, чего хотят, и начали работать – говорили мне.

Чего я хочу-то?

Да нихуя я не хочу.

Я не хочу быть монтажером.

Я не хочу быть журналистом.

Я не хочу быть пиарщиком.

Я не хочу быть фрилансером.

Я не хочу сидеть в офисе.

Я не хочу быть комиком.

Я писателем быть не хочу.

Я вообще никем быть не хочу и не хочу быть никем, все, что я делаю, я делаю неправильно, хочу голову положить на рельсы, чтобы ни себя, ни других не мучить. Пиар, реклама, SMM, SEO какой-нибудь, другие профессии с непонятными названиями – все какая-то игра, не может быть, чтобы люди реально этим занимались и с удовольствием шли на работу, пока какой-нибудь Тихомиров фотографирует девочек на Бали, пока другие зарабатывают, рекламируя маски для лица в Инстаграме или рисуя картины, нет, не может такого быть, это все какие-то роботы из фильма «Чужие среди нас», говорящие на языке отчетов и деловых переписок, дорогие, блядь, коллеги и партнеры, живущие ради отпуска два раза в год. В юности, когда я смотрел на двадцатилетних, я удивлялся, как они давятся от тоски, думая о себе через пять лет, а теперь я сам обогнал их на два года, и хочется зарыться в эту постель, накрыть голову одеялом и никогда не вылезать. Кем я буду, когда вырасту, когда друзья и знакомые, что выбрали карьеру и подъем в десять утра, обзаведутся детьми, машинами и квартирами, будут ли они показывать на меня пальцами или просто пройдут мимо? Буду ли я дальше перебиваться, бросая мечты писать, или смирюсь? Страшно, что я не вырасту – я уже вырос. Время идет неумолимо, я в Москве уже четвертый год. Надо было дома остаться, все правы были, зачем я тут, зачем. Я их всех подвел. Ворочаюсь, тяжело дышу и засыпаю.

Утром съедаю кашу и снова иду на работу. Настроение хорошее. Светит солнце, поют сверху птицы, и голод еще не подступил. Перевод от родителей через три дня.

* * *

Я приложил пропуск к турникету, потом подошел к входной двери и приложил его к считывателю. Он ворчливо пискнул, но дверь не открыл. Я повторил. То же самое. Через камеру над считывателем на меня в таком глупом положении смотрел охранник. Я посмотрел в камеру и развел руками, словно говоря: ну, может, откроешь? Но дверь не открылась. Я позвонил в дверь.

– Вы куда? – прошипел голос из динамика.

– В офис.

– В какой офис?

Я сказал название компании.

– Приложите пропуск, если вы тут работаете.

– Я прикладывал, он не работает.

– Вы уверены, что ваш офис находится здесь?

– Да, у меня в этом твердая уверенность.

Дверь открылась. Охранник взял мой пропуск, проверил его.

– Хм. Кажется, у вас просто истек срок работы пропуска. Подходите через неделю, сделаем новый.

– Хорошего дня.

– И вам.

* * *

Работа в пиаре оказалась не очень интересной. Несмотря на то, что клиенты были довольно крутые, занимались мы какой-то скучной ерундой, о которой мало кто задумывается: обзвонить прессу, рассказать им о событии, написать пресс-релиз или новость. Я все так же составлял свои презентации и отчеты, звонил в газеты и журналы. И казалось, что все вокруг, вне зависимости от ранга, делали то же самое. Даже получи я здесь должность, занимался бы тем же через год или двадцать. Господи. До конца рабочего дня еще четыре с половиной часа. И еще два дня до выходных.

Выходной

Лежал, пока тело не начало болеть. Встал поздно, часов в одиннадцать. Пошел в ванную, посмотрел в немытое зеркало в мыльных разводах, плеснул холодной воды в лицо, вернулся, натянул футболку, отпил из чайника, распахнул занавески. Вскипятил воды, замешал кашу, добавил сахара. Лениво жевал, пока каша не превратилась в пластилин. Надо помыть тарелку быстрее, а то потом ото дна не оторвешь.

Все разъехались по домам на лето, и даже поговорить не с кем. Да оно и к лучшему – значит, не нужно пока возвращать долги. Открыл форточку, впустил в комнату свежий воздух. Какие-то листы бумаги сорвались со стола и слетели на пол. Пускай там и лежат, плевать. Выпил чаю, походил по комнате туда-сюда, потом упал, отжался двадцать раз, размял руки. Раньше мог только пятнадцать, хорошо.

Сходил в пустую столовую общежития, попросил положить себе варенья на тарелку – его дают бесплатно. Взял бесплатного хлеба и бесплатный чай и съел с вареньем. Вот и завтрак. Хорошее утро выходных, не хуже многих.

Вернулся, осмотрел свежим взглядом комнату и вижу беспорядок: книги разбросаны и лежат страницами вниз, на столе какие-то рукописи и чашка с давно остывшим растворимым кофе, на полу разбросано белье. Убираться тоже не хочется, слишком скучно, слишком лень. Да и для кого?

Писать кому-то не хочу, что мне нового скажут эти несуществующие люди в интернете? Мне им говорить тоже нечего. Вопрос «Что нового?» как пытка: приходится выдумывать что-то, обмениваться с людьми говном, а потом они все забывают, и ты тоже. Не хочу. Включил фильм на ноутбуке про Индиану Джонса, хотя понимал, что до конца не досижу. Форд тут совсем молодой и скачет по пещерам в своей смешной шляпе и распахнутой рубашке. На полчаса фильм меня даже занимает и отвлекает от скуки, но потом я начинаю крутиться на стуле, стучать пальцами по столу, смотреть что-то параллельно в интернете и в итоге забрасываю: Индиана подождет до лучших времен.

Сел на кровать. Пусть хоть что-нибудь произойдет. Пусть ураган вынесет стену моей комнаты или закричит пожарная сигнализация. Но и этого не происходит.

Я прислушался к тишине. Где-то в батареях журчала тихонько вода, машины за окном иногда издавали какие-то свои механические звуки, а так – тишина. Хоть бы муха пролетела или комар. Я почти слышал, как волосы растут на голове. «Сколько, – думал, – я смогу просидеть с закрытыми глазами, медитируя?» Сложил тело в позу лотоса, закрыл глаза и вдохнул. В какой-то момент мысли стали ощутимыми: там, в черепной коробке, короткие мысли прыгали одна через другую, одна картина сменяла другую быстро-быстро, и за ними не успеть. Я глубоко дышал, и с каждым вздохом мысли замедлялись. Кажется, еще немного, и я смогу задержать внимание на одной картинке, если постараюсь. Мне стало чуть лучше. Представил, как тут, в этой пустой комнате, где и вещей-то от соседей не осталось – только пара голых матрасов, – когда-то ходили люди, о чем-то говорили, занимали друг другу деньги, ругались, чистили зубы и видели сны. А теперь их здесь нет.

Хватило меня на семь минут. Спустя семь минут мне всеэто надоело, я мысленно про себя назвал горе-буддистов «пидорасами», еще несколько раз отжался, посмотрел в окно. Там все так же, и пусть я хоть десять раз разобью свою голову об стену, ничего там не поменяется и не станет интереснее. Вот бы хоть одна машина в другую въехала или собака какая дорогу перебежала.

Скука.

Выпить кофе бы, да на дне банки гранул не хватит даже на полчашечки. Ну, выпьем что есть. Залил кипятка, размешал порошок кофейный, попробовал мутную воду и вылил в окно. Покурить бы, но на что сигареты купишь?

Несколько лет назад, когда от меня сбежала девушка, я крепко запил. Вставал в одиннадцать утра, покупал бутылку дешевого вина, хлеба, возможно, сыра, садился за писанину и уже к обеду оставался с пустой бутылкой и в лучшем случае пятью листами текста. Ничего из них не сохранилось. Потом я смотрел порно и отключался. Ближе к вечеру просыпался, выпивал пива и к середине ночи отключался снова. Почти не ел – только пил. Я хотел себя разрушить до основания, уничтожить, и у меня это почти получилось.

А сейчас даже напиться не на что, и даже порно смотреть лень.

Я лег на пол пузом кверху. «Странное, – думаю, – чувство: так скучно и так хочется хоть какого-нибудь происшествия, хоть что-нибудь сделать, а делать ничего не хочется. В город пойти? А что я там не видел? Я пытался по музеям ходить, пока не понял, что только обманываю самого себя. Пусть богема по ним ходит и платит за билет».

Смешно: если посмотреть из космоса в огромный телескоп, направить на серое здание общежития на улице Шверника и найти нужное окно, то можно увидеть человека, который лежит на полу в пустой комнате, смотрит в потолок и не моргает. Он бы даже не помахал рукой наблюдателям, если бы знал, что на него смотрят: настолько ему все равно.

Тут никого нет, я совсем один. Я могу даже все выходные ходить по комнате голым и жрать гречку руками прямо из кастрюли, пока в мониторе трахаются красивые люди, отпустить волосы, длинные ногти и окончательно деградировать, и никто об этом не узнает, никто не увидит. А если я здесь помру? Комната же заперта изнутри. Когда меня найдут? К сентябрю?

Эта мысль испугала меня. Я вскочил с пола, накинул первую попавшуюся одежду, залил воды в пластиковую бутылку и вылетел вон, захватив с собой хлеба из столовой.

* * *

По улице я то плетусь, то перехожу на бег, дикими глазами оглядываясь на прохожих, которые меня вовсе не замечают. Я стараюсь подобрать правильное восприятие мира: любить ли мне всех этих людей? Или наплевать на них, будто их и вовсе не существует? Смотрят ли на меня люди вокруг, или им все равно? Мысли прыгают в голове, и от них становится больно. На улице прохладно, но я весь в поту. В итоге я расслабляюсь, отпускаю поводья и медленно иду до метро, на котором добираюсь до парка.

Тут сегодня немноголюдно. Лениво бродят парочки, семьи и старики, иногда проносятся рядом поджарые велосипедисты. По дороге съедаю часть хлеба, а часть решаю оставить для птиц.

На набережной ветрено и совсем безлюдно. Бросаю птицам в воду хлеб: они дерутся, не щадя друг друга, бьются крыльями. Голуби оказываются быстрее и подхватывают крошки чуть ли не на лету, летучие крысы. Одна утка присела на пригретом солнцем месте и ловит кайф. Я присел на корточки и стал смотреть прямо ей в глаза. Она повернула свою голову на меня. Так мы и просидели минут пятнадцать, пока та не подмигнула мне и не нырнула в воду.

– Они такие милые, да? – сказал кто-то сверху. Я поднял голову. Девушка в сером пальто тоже остановилась посмотреть на птиц. Ничего в ней особенного не было, самая обычная внешность.

– Иногда мне интересно залезть к ним в голову и посмотреть, что там происходит.

– Там ровным счетом ничего.

– Я им завидую в таком случае. Ладно, всего доброго, у меня хлеб закончился.

– До свидания.

Еще долго брожу по городу, смотрю на дома, на людей, пока солнце не начинает садиться. По дороге домой иду как безумный, стараюсь не выть от скуки, хочется ударить кого-то или хотя бы себя, чтобы хоть как-то развеяться. В толпе толкаю плечом проходящего мимо парня, чтобы тот наехал на меня, но тот даже не оборачивается. Слава богу, наверное. Что бы я ни сделал, все будет скучно, все будет повторяться: сейчас я приду, поем, почищу зубы, лягу спать, буду ворочаться, усну, проснусь, поем, а потом все начнется снова. И как бы я ни пытался спастись и убежать, все это будет происходить снова и снова. Ни работа, ни безделье не спасут от тоски.

Дома я встаю под душ и закрываю глаза под горячей водой. Зажимаю руками рот и кричу. День подходит к концу. Пережить только воскресенье, а там и понедельник.

Еще одно собеседование

– Ну что ж, мы посмотрели ваше резюме. Как вы думаете, почему вы подходите для этой вакансии? Кажется, у вас нет опыта продюсирования проектов. Много чего есть, но этого нет.

– Да, опыта нет, но мне кажется, у меня есть подходящие компетенции, и вообще, знаете, мозг у меня работает.

– Хорошо, вот смотрите, у вас есть проект. Предположим, вы его выполнили. Как вы будете оценивать его качество по итогу?

Я задумался, как на экзамене. Время остановилось и стало вязким, я чувствовал, как в меня впились взгляды. По телу пошел пот.

– Как оценивать? Наверное, спрошу у клиента, посмотрю ки-пи-ай. Как его еще можно оценить?

Какой же я идиот. Зачем я сюда полез? Меня же тут сожрут.

Три женщины, окружившие меня в этом замкнутом помещении, переглянулись и сделали отметки в блокнотах.

– Послушайте, а как вы вообще себе представляете работу продюсера?

Я задумался. Задумался о том, что пытаюсь устроиться продюсером спецпроектов в пиар-агентство, продвигающее видеокарты и разную компьютерную технику. Кто меня вообще сюда потянул? Неужели мне так нужны деньги? Разве хочу я снова ехать каждый день на край желтой ветки, подниматься в забитом лифте, сидеть в офисе? Может, вернуться в официанты?

– Слушайте, а давайте я вам расскажу, почему я вам не подхожу.

Х.В.

Апрель 2016

Все снова разъехались кто куда, и я остался один. Денег, как всегда, не было: изредка я подрабатывал курьером, собирая заказы на YouDo, бегал по офисам, разнося документы, а в остальное время соблюдал аскезу: не пил, бегал по утрам, ел крупы и читал книги в полной тишине. В интернете не происходило ничего интересного, и его забросил.

Я лениво прошелся по общежитию: украл в столовой булочку, в магазине на последние купил банан и йогурт. Вернулся в комнату, и стоило мне только оторвать от йогурта фольгу, как за окном раздался звон церковных колоколов.

Страна отмечала Пасху. А я и не заметил.

О том, что у нас прямо под боком стоит храм, я узнал лишь спустя несколько лет после переезда, когда обнаружил, что прямо у церкви находится покестоп. Я выглянул в окно: на звук колоколов шла колонна в платках с иконами. Пасхальное служение.

– Где Пасха, там и куличи с яйцами, – подумал я. – Вдруг что-нибудь перепадет.

В животе заурчало. Я не был знаком с православными традициями, но был уверен, что это очень по-христиански – раздать немного выпечки страждущим. В детстве я исправно молился ночами о здоровье всех, кого я только мог знать, просил бога о хороших оценках или хотя бы избавить меня от двоек в дневнике. Однажды перед сном я в голове случайно произнес что-то плохое про Иисуса – и полночи потом просил прощения: плохие слова не хотели уходить из головы, и я каждый раз просил прощения у бога за эти мысли. Я тараторил в голове молитвы и покаяния, пока не уснул в бреду и панике. Я попаду в ад, думал я.

Несколько лет в нашем доме жила моя глубоко религиозная тетя. Мы все звали ее «тетей», хотя никакой она тетей не была: так, сестра деда из Украины. Большая, грузная женщина с толстыми губами, сильными руками и в вечно заляпанном халате. В детстве она перенесла менингит: выжить удалось, но болезнь и последующие за ней годы испытаний и лишений навсегда оставили отпечаток в ее рассудке. Она была истеричной инфантилкой: кричала, сыпала проклятиями, махала толстыми руками, обижалась, плакала, во всех видела предателей и обидчиков, а уже через пять минут признавалась в любви и просила прощения. Родители долго не хотели отправлять ее домой: уж слишком много она помогала по дому и нянчила брата. Днями она трудилась, а ночами молилась, кроме бога у нее не было никого. Ее крохотная квартира в Украине была увешана иконами и потрепанными плакатами с Иисусом. И однажды она собрала чемодан, вышла из квартиры, заперла дверь и оставила иконы пылиться в темноте. Несколько лет она прожила у нас.

Сначала она меня любила, а потом – неизвестно за что – возненавидела. С пеной у рта она доказывала всем, что я плохой, настоящий дьявол во плоти, бесполезный и злой, а ей никто не верит, потому что я настроил всех против нее. Она жила в удивительном мире, полном заговоров, злобы и предательства, где лишь она одна несла свет, способный озарить тьму. В худшие дни мы оставались с ней дома одни, когда родители уезжали на работу. Иногда я запирался в комнате, слушая ее крики, иногда сбегал из дома.

– Вот увидишь, вот увидишь, – орала она мне, тряся толстым указательным пальцем, – не будет у тебя ни денег, ни друзей, а Артем будет богатый, и будешь ты к нему приползать и денег просить. Ха-ха-ха, ой, будешь, ой, будешь! Артем, не реви! Не реви, кому сказала!

Брат, ничего не понимая, плакал у нее на руках.

Днем она ругалась, ночами молилась. Спала она в одной комнате с младшим: она безумно его любила, чего не скажешь обо мне. В нашем доме случился очередной ремонт, и стену между нашими комнатами снесли, сделав перегородку из шкафов. Обои со стен содрали, обнажив под ними серый холодный бетон. В одну из ночей я готовился ко сну, царапал бетон под боком и слушал молитву за шкафами.

– Отче наш, сущий на небесах, да освятится имя твое… Артем, ты знаешь «Отче наш»? Надо знать. Повторяй: Отче наш…

– Отче наш… – сонно пробормотал брат.

– А, спишь? Ну спи. Но молитву мы с тобой выучим.

Прокашлявшись, она продолжила:

– Не введи нас в искушение…

– Прости долги наши…

– Твое есть Царство и сила во всем…

Когда долг перед высшими силами был выполнен, тетя начала просить.

– Господи, сделай так, чтобы Тема был здоров, чтобы у Андрея были деньги, чтобы жил еще много лет Валерий Филиппович…

Бок затек, и я повернулся на кровати. Каркас неприятно скрипнул.

– Ты можешь не мешать? – крикнула она из-за шкафа. – Это ты мне назло все делаешь?

– Я просто повернулся.

– Все назло! Господи, что за ребенок, боже. Господи, сделай так, чтобы я умерла, господи, я так устала, господи, пусть я умру. Пусть Рома будет хорошим мальчиком, он не понимает же, что он плохой. Боже, пусть я умру, прошу тебя!

Возможно, с тех пор моя вера в бога надломилась. Тетя прожила еще несколько лет, съехала от нас, а потом просила меня простить ее и все понять. Я, конечно, сказал, что прощаю. Соврал.

Теперь тети нет, ее могила где-то в Украине, а я в Москве, иду в шортах и футболке в церковь за куличом. Я не верю в бога, но я верю, что мне нужно что-то есть, чтобы прожить еще один день. У храма столпотворение, сладко пахнет ладаном и свечами. Толпа окружила попа, который ходил по кругу, тряс кадилом и пел молитвы.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. И да бежат от Лица Его ненавидящии Его…

– Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня…

– Тако да погибнут грешницы от Лица Божия, а праведницы да возвеселятся…

– Сей день, егоже сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь…

Я протиснулся сквозь толпу, чтобы изучить территорию. Нигде не было видно ни яиц, ни куличей – словом, никакой еды. Только святой дух. В этот момент попу, который читал молитвы, подали чан со святой водой, которой он начал щедро окроплять толпу. Блаженные подавались телами вперед, чтобы капли попали и на них. Я засмотрелся на это и вдруг вспомнил, как в детстве, когда мы с родителями ходили по птичьему рынку, где-то совсем рядом зазвенели колокола храма. Я поднял голову и увидел, как испуганные голуби разлетаются в небе. Тогда мне показалось, что меня прямо сейчас засосет в это небо под звуки колокольного звона. От страха я тогда вжал голову в плечи и убежал.

Мои мысли резко прервал шлепок воды в лицо. Поп не пожалел на меня святой воды, обмочив лицо и футболку. Я развернулся и пошел прочь от храма, утирая лицо. В душе была глубокая обида: бог послал вороне кусочек сыра, а мне не смог послать даже кулича кусок.