Текст книги "Последнее сражение Рамиреса"

– У тебя нет кеш-чипа?! – сосредоточенно изучая их, воскликнул Гомер. – Но это невозможно! Это значит, что либо ты никогда работал, либо ты апокалиптик! Один из тех придурков, которые вырезают кеш-чипы в знак протеста, мол, они не такие, как все. Пропагандируют всякое дерьмо. Гадят в головы всяким дурачкам, одним словом…

– Но что же мне теперь с этим делать? – перебил я его, указав пальцем на сумку.

– Не знаю! – покачал головой он. – Такие деньги давно не в ходу. Юниты давно заменили все!

Последние слова Гомера прозвучали для меня смертным приговором. В памяти короткими вспышками промелькнули сиротливо стоящие у дороги Гарри и Пак, бегство от китайцев, взрыв в тоннеле, сияющая в лучах солнца серебристая сигара…

Столько пережить, чтобы в конце испытать это?! Я ощутил сладковатый привкус крови из прокушенной губы.

Горький комок подкатил к центру горла. И здесь было от чего разрыдаться, но усилием воли мне удалось сдержать слезы.

– А это кто? – Гомер указал пальцем на портрет президента Франклина. – Бессмертный?

– Когда-то им был, – удрученно ответил я.

Солнце, преодолев пик полудня, уже начинало движение к подножию запада, когда на голограммном экране, парящем перед лицом Гомера, замигала красная точка.

– Мы приближаемся к восточному гиперполису! – торжественно объявил он.

Вначале возникнув черной нитью на горизонте, на нас стала стремительно надвигаться темная масса гигантских строений.

Гиперполис не приближался, а будто вырастал из темной, дышащей испарениями холмистой субстанции. Не было и намека на переход от малоэтажных пригородных построек к городу. Огромные, невероятно высокие здания, похожие на скалы горного хребта, загромоздили горизонт почти мгновенно. Они напоминали зубы, торчащие из нижней челюсти дракона. Словно это его зловонное дыхание, тучи свинцового смога, цепляясь за их острия, зависли над ними.

– Что это? – Я указал на странную субстанцию, дышащую испарениями, холмящуюся у основания этих зданий.

– Это, как говорят ученые, отходы человеческой жизнедеятельности, – брезгливо поморщился Гомер. – А я называю это человеческим дерьмом. Людей становится все больше, перерабатывать их отходы становится все дороже. Приходится вывозить его за гиперполис и сваливать там…

Пока мы летели над крышами высоток, похожих на острова правильных форм, покрывающих серое море смога, мы не произнесли ни слова.

– Скоро мой офис. – Гомер виновато посмотрел на меня. – Мне запрещено брать на борт пассажиров. Поэтому нам надо расставаться. Где бы ты хотел сойти?

Я пожал плечами:

– Мне все равно…

– Скоро будет удобная вершина одного мегаскреба. Ты мог бы сойти там…

Глава 6

Стоя на вершине, как его назвал Гомер, «мегаскреба», я смотрел вслед удаляющемуся контейнеровозу. Вскоре серебристая сигара превратилась в темную точку и через мгновение растворилась в гуще клубящегося смога.

Прежде чем высадить меня, мой новый друг вручил мне странный предмет, напоминающий плоскую таблетку.

– Если тебе понадобится моя помощь, коннектись с моим кибертоном по этому адресу, – сказал он мне на прощание. – Я бы мог скинуть его тебе на кеш-чип, но его у тебя нет, поэтому держи мою визитку.

Эта визитка выглядела очень странно, и я перевел недоуменный взгляд с нее на Гомера. Видя мое затруднение, он забрал у меня «таблетку» и сдавил ее между указательным и большим пальцем.

Под аккомпанемент оды «К радости» из нее возник его трехмерный голограммный образ, который металлическим голосом членораздельно продиктовал мне два десятка цифр и латинских букв.

– Вот как это работает! – подмигнул мне Гомер.

Желая хоть чем-то отплатить за его доброту, я подарил ему на память стодолларовую купюру. Взяв ее обеими руками, Гомер растрогался.

– Ты мне кажешься каким-то особенным. – Он вытер тыльной стороной руки, сжимавшей купюру, крупные слезы с дрожащих щек. – Как будто ты откуда-то с другой планеты. Надеюсь, память вернется к тебе и мы еще встретимся.

– Я действительно с другой планеты, – мрачно буркнул я в ответ так, чтобы он не мог меня расслышать, и, встав на площадку, берясь за поручень, сказал громче: – Прощай, Гомер!

Контейнеровоз растворился в смоге, и я огляделся.

Для меня, человека, недавно находившегося в другой эпохе, открывшийся вид показался чем-то немыслимым. Приблизительно его можно описать как безумную смесь из ада Данте и Мордора.

Вокруг, насколько хватало взгляда, громоздились мегаскребы правильных и странных зигзагообразных форм. Оттененная серым тоном их стен, в режиме нон-стоп яркими непродолжительными вспышками оживала голограммная реклама.

Рекламой вряд ли возможно удивить меня. Однако ее было так много, и она была настолько яркой, что свет от нее, отражаясь в свинцовых небесах, походил на всполохи вулканической магмы, текущей в тоскливых ущельях Мордора.

На фоне этих вспышек я различил черные нити монорельса, спиралями опоясавшие тела мегаскребов. По ним стремительно и беззвучно проносились небольшие, приплюснутые с боков вагончики.

Но пространство между мегаскребами полностью принадлежало ботам. Они сливались в многоуровневые потоки мерцающей субстанции, в движении которой улавливался строгий и хорошо отрегулированный порядок: верхний уровень двигался в одном направлении, а нижний – ему навстречу.

С неба сорвались крупные капли дождя. Влажный ветерок лизнул меня зябким холодком, а моя куртка все еще прикрывала дыру в сумке. Надевая ее, я встретился глазами с насмешливым взглядом президента Франклина. Теперь это хлам. Бесполезная ноша. Что мне оставалось со всем этим делать?

Наблюдая, как, кружась, словно опадающая с деревьев листва, стремятся к земле зеленые прямоугольники стодолларовых купюр, я подумал, что видел нечто похожее в каком-то давно забытом фильме. Помню лишь, что раньше такие сцены вызывали у меня только скуку, ибо я не верил, что кто-то способен так поступить с деньгами.

Но со мной все было иначе. Не сытая жизнь, рассыпавшись на бумажные осколки, растворялась в мокром воздухе в нескольких метрах ниже меня, а ее мираж. И с сожалением, которое грозило перерасти в отчаяние, я прощался с тем, что призрачной нитью все еще связывало меня с прошлым.

Похожее на вспышку рекламы, передо мной возникло окровавленное лицо Гарри. Он смотрел на меня широкими от боли зрачками, через похожие на разломленные сливы щели распухших век. Мгновение, и Гарри трансформировался в поникшую, темнеющую в отражении зеркала фигуру Пака.

Что это со мной? Похоже на укоры совести! Черт возьми, испытывал бы я ее угрызения, потягивая прохладную пина колада сидя в шезлонге, и созерцая рябь на поверхности океана, или для дальнейшего пребывания в летаргии ей хватило бы отговорки, что их смерть все же была не напрасной?

Дождь усилился, грозя перерасти в ливень. У меня не оставалось времени, чтобы все так же не спеша вскрывать каждую пачку и веером кидать купюры в насупленное небо, я перевернул сумку разорванным верхом вниз и, как только она стала невесомой, отправил ее следом за деньгами.

– Эй, приятель! – вдруг донесся ко мне чей-то резкий окрик. – Какого хрена ты здесь делаешь?!

И я увидел, что ко мне быстрым шагом приближается странная парочка в черной униформе.

Первый из них был тощ и высок, его гусиную шею венчала маленькая голова с нахлобученной на загнутые уши многоугольной фуражкой. Второй обладал приземистой и дородной фигурой, а также лишенной шеи, похожей на кочан капусты головой.

Они походили на сюрреалистический натюрморт белокочанной капусты и банана. Находясь в другом расположении духа, я, возможно, позубоскалил бы над их нелепым видом, но выражение лиц этой странной парочки не сулило мне ничего хорошего.

– Так какого хрена ты здесь делаешь? – хватая меня за правую руку, сквозь сиплый свист учащенного дыхания спросил у меня толстый.

– Дышу свежим воздухом, – усмехнулся я.

– Сутить исволите? – прошепелявил долговязый и впился длинными узловатыми пальцами в мое левое плечо.

– Система сообщила нам, – брызгая слюной, неожиданно перейдя на крик, продолжил толстый, – что ты, чертов апокалиптик, кидаешь листовки с крыши охраняемого нами хаба! Это так?! Отвечай, дерьмо собачье!!!

Меня передернуло от оскорбления. Но я был не в том положении, чтобы бросаться в драку. Иногда подобное приходится терпеть.

– Никакой я не акапалиптик, – сглатывая горькую слюну, ответил я. – Я кидал не листовки, а…

И осекся. Как же мне объяснить этим болванам, что именно я кидал с крыши?

– Сто ты расговариваес с ним? – глубже погружая пальцы в мое плечо, возмутился долговязый. – Давай просто выкинем его на улицу к чертям, как всегда поступаем с такими подосрительными типами!

– Именно так мы с ним и поступим! – откликнулся толстяк. – Выкинем его отсюда ко всем чертям собачьим! Мы всегда хорошо выполняем свою работу! За что нас и ценят!

Они схватили меня под руки и принялись куда-то тащить, но это было сделано слишком грубо, и я попытался вырваться.

– Не дури, парень! – одернул меня толстый.

Свободной рукой он отстегнул от пояса черный предмет, похожий на ручку теннисной ракетки. С тихим щелчком из нее выдвинулась длинная прозрачная трубка.

– Если я ударю тебя этим по голове, – сквозь редкие зубы прошипел он, – то мы все равно выкинем тебя отсюда, но при этом ты будешь без сознания, зато со штанами, полными дерьма!

– Именно так! – поддакнул ему долговязый. – Со станами, полными дерьма!

Словно в подтверждение их слов трубка полыхнула синеватым отсветом и зажужжала от переполнявшей ее энергии.

Достаточно было взглянуть на их перекошенные злобой карикатурные лица, чтобы понять, что они только и ждут от меня малейшего сопротивления и не задумываясь, но даже с удовольствием воплотят свои угрозы. Я смирился и позволил этим двум стражникам преисподней вести меня туда, куда им заблагорассудится.

Мы остановились у обозначенного былым цветом и освещенного желто-красными проблесковыми маячками круга. Под аккомпанемент гонга из развернувшейся диафрагмы перед нами выскочила цилиндрическая кабина лифта.

Как только ее двери разошлись, охранники втолкнули меня внутрь кабины и зашли следом.

– Хаб. Нулевой уровень! – отдал команду толстяк, и лифт беззвучно помчал нас вниз.

Мне было очень неуютно в компании этой парочки. Однако больше всего мне досаждали их упертые в меня взгляды. В полной тишине они плотоядно пялились на меня и не отводили глаз до тех пор, пока гонг не прозвучал вновь и двери лифта не разошлись.

На площадке, в ярком белом сиянии стояла прекрасная голубоглазая женщина в лазурном облегающем платье. Она походила на существо небесного происхождения. Время замерло, и на секунду я забыл все то, что было до этого.

– Не возражаете, джентльмены, – грудным бархатным голосом спросила женщина, – если я опущусь с вами на пару уровней ниже?

Охранники, ослепленные ее сиянием, потеряли дар речи. И хотя моего ответа никто не ожидал, но даже под угрозами получить той дубинкой по голове я не смог бы произнести и слова.

Расценив наше молчание как знак безусловного согласия, мерно покачивая бедрами, женщина вплыла в узкое пространство лифта. Я ощутил пьянящий аромат ее духов, и воздух наполнился энергетикой тропических джунглей.

Я не помню, на каком этаже вновь прозвенел гонг, но когда женщина вышла, я ощутил нечто странное, словно она символизировала для меня ту жизнь, которой я так страстно добивался и которая, увы, все же прошла мимо меня.

Из лифта и невеселых размышлений, синхронно подхватив под руки, меня вывели охранники, которые воодушевленно подтащили к выходу из здания. Большие, похожие на ворота двери бесшумно расступились, и я оказался на площадке со ступеньками, ведущими на улицу, где бушевал тропический ливень.

– Проваливай! – сказал толстяк. – И не смей больше попадаться нам на глаза!

Охранники отпустили меня и, словно по команде, одновременно повернулись ко мне спинами.

– Вам никогда не говорили, – ехидно сказал я им вслед, – что вы похожи на парочку уродливых клоунов?

Они медленно развернулись ко мне, и, к моему удивлению, выражение их лиц не было злобным. Ехидная усмешка застыла на губах обоих.

– Каждый раз говорят! – воскликнул толстяк. – И каждый раз мы поступаем с ними вот так!

Долговязый согнул длиннющую ногу и толкнул ей меня в живот.

Потеряв равновесие, я попытался восстановить его, отступив назад. Но за мной были только воздух да крутые ступеньки, по которым я скатился вниз и не переломал себе костей благодаря глубокой луже, смягчившей падение моего тела. Рядом со мной, с громким шлепком, в грязь упала пустая сумка.

– Ну и кто теперь уродливый клоун?! – донесся ко мне торжествующий крик толстяка.

Небо расхохоталось надо мной гулкими раскатами грома.

Я лежал в луже и одновременно в центре враждебного мира и не мог найти ни одной причины для того, чтобы из нее подняться. У меня не было ни денег, ни ночлега, ни малейшего представления о том, что мне делать дальше.

Прошло пять секунд, или несколько минут, или несколько часов, и вдруг…

– Поздравляю, приятель, ты упал в лужу от дождя, которого не было сто лет, – услышал я чей-то тихий голос, идущий сверху. – Но тебе нужно идти дальше…

И я увидел склонившегося надо мной, закутанного в дождевик высокого старика. Его длинная седая борода под напором дождя прилипла к его впалой груди, а волосы, словно серебряные водоросли, свисая поперек его лица, едва не касались меня.

На носу старика балансировали очки с большими круглыми окулярами. Ручейки воды рисовали на их стеклах узоры, но я все же смог разглядеть его глаза, смотревшие на меня с неведомым доселе покоем. В них была сама жизнь, но не бурная и преходящая, а потаенная, словно пришедшая из глубин космоса.

– Кто ты? – поднимаясь, спросил я у него.

– В том-то и дело, – пожал плечами тот, – что знаю я многое, но этого не знаю…

Он развернулся и сбивчивой походкой побрел прочь. Я стоял неподвижно и смотрел ему вслед, не зная, как мне поступить. Небо неожиданно сжалилось надо мной. Ливень прекратился, и пространство вокруг меня стало быстро заполняться густыми испарениями.

– Что же ты стоишь? – вдруг остановившись, спросил старик. – Пойдем…

– И куда же?

– Туда, где ты сможешь обсохнуть. По-моему, сейчас этого вполне достаточно…

Я хотел спросить у него о чем-то, но передумал и покорно побрел следом за ним.

Мой странный проводник часто сворачивал из одного переулка в другой. И чем дальше мы уходили от того места, где он нашел меня, тем становилось грязнее. Воздух пронзил смрад гниения, и вскоре я понял, что нахожусь на территории мусороперерабатывающего комбината.

Горы из отходов, облюбованные пребывавшими на вершине блаженства упитанными крысами, громоздились даже у ближайших мегаскребов. Юркие грызуны продолжали копошиться в них, даже когда мы проходили рядом, и только самые любопытные из них поднимали к нам заостренные лоснящиеся мордочки.

Киборги-уборщики, поскрипывая узлами-суставами, сновали тут и там. Но мусора вокруг было столько, что их деловитая активность не приносила видимого результата.

Иногда нам встречались управляющие роботами люди в шипастых респираторах на лицах. Их пустые взгляды не выражали ничего, кроме безразличия.

Из-за переизбытка углекислоты смрадный воздух проникал в мои легкие опасливо, словно вор в чужое жилище, и вскоре я почувствовал усталость.

«Куда ведет меня этот старик? – подумал я, переставляя ноги. – Если все будет продолжаться так и дальше, я вскоре увижу врата ада».

– Уже близко, – не оборачиваясь, сказал мне он. – Потерпи еще немного…

Удивленный его проницательностью, я нашел в себе силы еще на несколько десятков шагов, и вот мы остановились у небольшой двери, ведущей в подвал мегаскреба.

Старик толкнул ее костлявой рукой. Перед нами открылся темный, низкий и узкий проход, ведущий вниз. Прежде чем вступить в его мрак, ему пришлось согнуться вдвое, и я последовал за ним.

Рискуя удариться головой о выступ, ориентируясь на шумное дыхание старика, я брел в темноте, подняв перед собою руку. Вскоре непроницаемая темнота сменилась полутьмой, и мы оказались в комнате, в которой единственным источником света служило небольшое сквозное оконце под потолком, следы копоти вокруг него говорили о том, что оно использовалось и в качестве дымохода.

Подтверждая это, под ним стояла мятая ржавая бочка с прогоревшей решеткой. Из нее едва уловимой струйкой сочился сизый дымок… Видимо, она служила здесь печью, при помощи которой старик обогревал каморку и готовил себе еду.

Сняв дождевик и повесив его на выступ стены, старик кинул в бочку несколько пригоршней мусора из заготовленной рядом с ней кучи. Встав на колени, через дыру в ее основании он раздул тлеющую золу и закашлялся. Пока огонь неспешно разгорался, мы не произнесли ни слова. Но когда пламя набралось сил и в каморке стало светлее, я решил начать разговор первым:

– Как звать тебя, отец?

– Кто знает меня, зовет Простак. – Он приложил ладони к теплому боку бочки. – Хотя, по правде говоря, меня никто не знает…

В свете огненных всполохов я разглядел лежащий рядом с бочкой толстый прямоугольный лист пластика, накрытый одеялом с пестрыми заплатами и, видимо, служащий старику постелью.

– На что же ты живешь? – Я обвел взглядом его жилище. – Судя по этой комнате, ты должен голодать…

– С тех пор как меня перестали пускать в реформистскую церковь на шестой улице, где раньше я обедал, отец небесный питает…

– Почему же тебя больше не пускают туда? – спросил я.

– Да лезет в башку ерунда всякая. Видения…

– Видения?

– Чтоб им пусто было, – грустно улыбнулся Простак. В стеклах его очков отразились красно-желтые языки пламени.

Я заметил, что очки держатся на его голове благодаря затерявшейся среди волос тонкой, связанной узлами засаленной бечевке. Во мне шевельнулась жалость к этому человеку. Он показался мне очень знакомым: обычным использованным жизнью и выброшенным на ее задворки стариком. Таких людей и в моем мире было немало.

– Ты слышал легенду о Прометее? – помолчав, спросил у меня Простак.

– Да, в детстве. Так звали титана, который принес людям огонь…

– И за это разгневанный Зевс, – Простак сел на лист пластика и жестом предложил мне последовать его примеру, – приказал Гефесту приковать Прометея к скале. Каждый день к нему прилетал орел и выклевывал у Прометея печень, но за ночь она восстанавливалась, и его мучения повторялись снова и снова до тех пор, пока не пришел Геракл и не освободил его…

– К чему ты клонишь, отец?

– Мало того, – продолжал он, – что из этой легенды следует вывод о том, что древние греки знали о регенерации клеток печени, хотя у них не было для этого сложных медицинских устройств. Но суть не в этом, а в том, что мне открылось в одном из моих видений… – Старик понизил голос до шепота. – В этой легенде древние греки предсказывали пришествие Иисуса Христа. И мне стало это абсолютно ясно, словно я всегда знал это, а потом забыл. Огонь – истина, которая согреет и накормит всех! Распятый Иисус на Голгофе – это прикованный к скале Прометей, а клюющий его печень орел – копье легионера Лонгина, проткнувшее печень Иисуса!

Не смея прервать этот удивительный рассказ, я, садясь рядом с ним, промолчал, а Простак, захваченный воспоминаниями, продолжил:

– Когда я это осознал, перед моими глазами, словно рожденные из дыма, – он указал на дым, сочившийся из бочки, – ожили образы из Евангелия и легенды о Прометее. Они переплелись и стали неразделимы. Я увидел прикованного к скале Иисуса, из-под его тернового венца сочилось красное вино, и черного орла, сидящего на римском штандарте…

Простак поднялся на ноги и, сложив руки так, будто нес этот штандарт, прошествовал по коморке.

– Мне показалось, что все длилось пару мгновений, – опускаясь рядом со мной, тихим голосом продолжил он, – но когда я пришел в себя, понял, что нахожусь в незнакомом месте. Сколько времени я был в беспамятстве и что все это время я делал, не знаю. Но я к этому уже привык, со мною частенько такое бывает…

– Простак, тебя из-за этого больше не пускают в церковь?

– Да. Я был настолько глуп, что все рассказал нашему настоятелю. Откуда мне было знать, что он из-за этого на меня так рассердится? Он назвал меня еретиком и не велел больше появляться в церкви, дабы я не сбивал его паству с пути истинного…

– И что было потом?

– Потом? Потом я пришел сюда. Лег на этот топчан. – Он похлопал рукой по куску пластика, на котором мы сидели. – И пролежал так дней пять. За это время в моем желудке побывало лишь несколько глотков дождевой воды, которую я собираю в контейнер за окном. Я думал, что так и умру от голода. Но мне не было страшно. Я давно смирился со смертью. Не прошло и дня, чтобы я о ней не думал. Мало ли людей умерло от голода? Чем я лучше их?

Простак пошевелил палкой золу в бочке и, когда огонь вспыхнул с новой силой, продолжил:

– Когда я ослаб настолько, что уже не мог встать, чтобы справить малую нужду, меня захватило новое видение. Оно показалось мне быстрым, похожим на разряд молнии. И в нем мне открылось, что наша жизнь, со всеми ее трудностями и бедами, – шлифовальный круг, а наша душа – алмаз в руках творящего начала. И на этом круге оно шлифует наши души, выводя на них новые грани, совершенствуя их. Помню, я подумал тогда, что, возможно, чтобы мой алмаз стал совершенным, нужна последняя грань и она выводится прямо сейчас?

Простак бросил в бочку еще несколько пригоршней мусора. Огонь усилился, и предо мной из красно-коричневой мглы проступил неясный человеческий образ, чьи очертания были размыты тенью. Отчетливо были видны только его длинные, как у скрипача, пальцы рук, нежно прижимавшие алмаз к шлифовальному кругу, который извергал во вселенскую тьму искры, похожие на звезды.

И вдруг меня пронзила догадка! А что, если старик, оживив видение в своей памяти, смог спроецировать его в мой разум? Ведь этот образ, словно придя извне, возник спонтанно и не принадлежал моему воображению! Так кто же ты такой, Простак?!

– Но умереть мне не дал кот, – донесся ко мне его голос. – Вначале, я подумал, что он предсмертная галлюцинация. Ко мне подошел кот и внимательно посмотрел мне в глаза. Я лежал на боку, не шевелясь и не отрывая взгляда от него. А он, совершенно меня не боясь, обнюхал мое лицо, а затем исчез…

Простак прервался и кивнул, указывая мне на что-то, что находилось за моей спиной. Я обернулся и с удивлением обнаружил большого серого в тонкую белую полоску кота, лежащего вблизи меня на подогнутых лапках.

– Я очнулся от прикосновения чего-то влажного и холодного к моей щеке, – продолжил Простак. – И, открыв глаза, увидел подле себя этого кота, только в этот раз он принес с собой большую дохлую крысу. Но, видя, что я не проявляю к его дару никакого интереса, вскоре исчез, а я снова впал в забытье…

Он поднял кота с пола и, поглаживая его по густой шерстке рукой, похожей на сухую ветку, положил его себе на колени.

– Он пришел, когда проем окошка еще не потемнел полностью, и принес мне большую сырную лепешку. Где он ее взял, какое это имело значение, ведь я умирал от голода? У меня уже не было сил, чтобы сесть, и мне пришлось съесть ее лежа, а он отужинал рядом со мной своей крысой. С тех пор не реже чем раз в день он приносит мне еду, поддерживая тем самым мое существование…

– И как ты его назвал? – спросил я, почесав кота за ушком.

– Кого? – недоуменно переспросил Простак.

– Кота.

– У него уже есть название…

– И какое же?

– Кот…

– Я имел в виду его имя, – рассмеялся я.

– Люди всегда и всему хотят дать название, – не понимая, почему я смеюсь, хмуро пробурчал Простак. – Этот кот – мой спаситель. Он не дал мне умереть и по сей день кормит меня. Это настоящее чудо. Не те шоу, которых так ждет молящаяся паства в церквях, а чудо тихое, касающееся только нас с котом. Зачем ему имя? Я и так знаю, кто он.

– А где твои родные, Простак?

– Сколько себя помню, их у меня никогда не было.

– Ты, как и я, сирота?

– Не знаю. Я помню себя лет с тридцати. В одно мгновение я очнулся на одной из улиц, абсолютно не помня, что было со мной до этого. Будь я кому-то нужен или если бы меня кто-то любил, то непременно бы разыскал меня за это время. И мне не хочется, чтобы память возвращалась ко мне. Кто его знает, кем или чем я был раньше. Иногда не знать этого – благо.

За оконцем стемнело.

– Пора ложиться спать, – посмотрев на него, сказал Простак и, откинув заплатанное одеяло, лег на край топчана.

– Чего же ты ждешь? – подбодрил он меня. – Ложись, под одним одеялом вдвоем нам будет теплее. Ночи здесь довольно холодные.

Сняв обувь и куртку, я устроился с ним рядом и сквозь ткань своей рубашки, спиной, ощутил движение острых лопаток старика.

– Расскажи мне о бессмертных, Простак.

– Да не о чем рассказывать-то…

Его ответ очень меня удивил.

– Как это? Один человек мне рассказывал о людях, живущих вечно.

– Не знаю, поймешь ли ты? – помолчав, сказал Простак. – Но их нет…

Разумеется, ничего не поняв, я решил больше ни о чем его не спрашивать. И спустя какое-то время услышал, как он ровно дышит во сне.

Вскоре я ощутил, как надвигающаяся сонливость стала спутывать мои мысли, и, прежде чем провалиться в забытье, все еще бодрствующей частью сознания на мгновение уловил шлифовальный круг, исторгающий в темное пространство искры, похожие на звезды.