Читать книгу "Детонация"

2

Герман вернулся на родину через три месяца после капитуляции. Родина лежала в руинах, не уцелел ни один хотя бы относительно крупный город. Люди стояли в очередях за похлебкой и куском хлеба, которые раздавали победители.

Родительский дом сохранился, но обветшал, запустение царило в хозяйстве, сараи, в которых раньше жили овцы, были пусты. Мама умерла, а отец умирал. Он встретил Германа молча, даже не качнул головой. Сестра тоже не выразила при появлении Германа ни удивления, ни радости. Племянники смотрели волчатами.

– Я поживу здесь? – спросил Герман.

Сестра взглянула на отца. Тот отвернулся и сказал:

– Это и твой дом. Твоя комната свободна.

Герман поднялся на второй этаж, открыл дверь в комнату, где прошло его отрочество, его ранняя юность до отъезда в столицу, поступления в театральную школу… Открыл дверь и увидел, что в комнате все осталось, как было в прошлый приезд. За полгода до тех гастролей за океан. Даже томик Кафки лежал на письменном столе на том самом месте, где оставил его Герман. И закладка торчала.

Герман запомнил, как положил книгу, в очередной раз не дочитав «Америку». Впрочем, он всегда буксовал там, где роман начинал напоминать черновик… Да, запомнил: положил на край стола, сказал себе: «Дочитаю» – и пристукнул по обложке пальцами. Вышел. На четырнадцать лет.

Теперь знал, что не будет дочитывать – финала у этой книги нет.

И стул с полукруглой спинкой так же боком стоит, и гантели не убрали, остались возле платяного шкафа. Лишь постель идеально застелена и подушка с явно свежей наволочкой.

Герман понял: его здесь ждали. Не пускали ни жильцов, ни племянников. А людей без крыши над головой в последние два года стало множество, любая конурка была желанна, бесценна. Но его комнату берегли. Берегли для него. Наверняка представляли, что вот он войдет, сядет за стол, придвинет стул с полукруглой спинкой и откроет книгу. А потом ляжет в свежую постель…

Отец умер через два дня. Молча. Герман держал его руку и ждал слов. Пусть упреков. Но отец молчал. И не смотрел на него. Мимо смотрел. На потолок, на штору, на постукивающие часы на стене. Потом взгляд остановился, и глаза стали долго-долго смотреть в одну какую-то точку. Но уже невидяще смотрели, мертво.

Похоронили его тихо, без слез и стенаний. Вокруг стенали по молодым мужчинам, по женщинам и детям, что ж смерть старого, долго болевшего человека…

Через день после похорон Герман уехал. Сестре сказал, что его комнату больше не надо сохранять, пусть поселится один из племянников или жильцов возьмут.

Поколесил по стране, наблюдая людей, стоявших в очередях за едой, копошащихся среди развалин, передающих друг другу по цепочке куски расколотых снарядами кирпичей. Вскоре видеть это стало невыносимо. Напоследок сказал в интервью, что той страны, в которой родился и вырос, больше не существует, и вернулся за океан, купил тот дом, что снимал все эти годы, принял гражданство заокеанской страны…

В следующий раз он приехал на родину через пятнадцать лет.

Новое время, гигантский скачок в развитии человечества, какие происходят после великих потрясений, страшных войн. И родина Германа снова была новая – в экономике, демократии, облегчении быта людей она обогнала почти все другие страны. Города восстали из руин небоскребами, дороги сделались широкие и идеально ровные, по ним мчались лучшие в мире автомобили; нарождались авангардные музыканты, художники, режиссеры, которые воспринимались как пришельцы из будущего века. Но и традиции – лучшие традиции – народ сохранил.

И Герман за эти годы стал… Нет, он стал не другим, но он тоже совершил огромный скачок вперед. Вернее, это были шаги, много шагов, но, оглядываясь назад, он видел, что за эти пятнадцать лет сделал столько, сколько не смог за предыдущие двадцать пять лет творчества.

Объездил десятки стран, создал свой театр, написал дюжину пьес и две книги эссе; кинорежиссеры и продюсеры мечтали снять его и его актеров хотя бы в эпизодических ролях. Его популярность была так велика, что приходилось ходить с охраной. Это ему не нравилось, но иначе уже было нельзя – поклонники буквально не давали проходу. Встречались и сумасшедшие, которые хотели оторвать пуговицу, выдернуть запонку, зажим для галстука. Женщины предлагали себя без всякого смущения, в том числе и те, что годились ему во внучки.

Он считался одним из самых завидных холостяков, несмотря на то что ему было почти шестьдесят. А может, и поэтому – завладеть его наследством хотели многие…

Продажа билетов на спектакли театра Германа на его родине началась за месяц до гастролей. Ажиотажа не наблюдалось, но и сам Герман, и его менеджер объясняли это тем, что люди живут очень тяжело – несмотря на экономический рост, зарплаты были невелики, страна до сих пор восстанавливала города, реставрировала или воссоздавала храмы и дворцы, музеи, университеты. Да и репарации победителям были выплачены совсем недавно.

Гастроли начались со столицы.

Герман видел сотни фотографий, десятки кинороликов ее в нынешнем виде, но… Видел, смотрел, но не воспринимал сердцем, не верил, что вот таким стал главный город его страны. А когда оказался в нем… Чувства, что он здесь учился в театральной школе, гулял по улицам с девушками, часами обсуждал в кабачках со сверстниками будущее театра, не возникло. Герман заставлял себя, но сердце молчало.

Кое-что уцелело, некоторые дома он узнавал, а в целом это был уже совсем другой город.

Странно, когда он приезжал сюда вскоре после войны, видел руины, руины, руины, чувство это было, а теперь – нет.

Первый спектакль должен был состояться в Национальном театре.

Название старое, и само здание возведено по сохранившимся фотографиям и чертежам, но с первого взгляда Герману стало ясно: ни кирпичика от прежнего театра здесь не осталось. И сцена была другой. Герман прекрасно помнил ту, прежнюю. Доски пола, границу рампы, расположение софитов, запах кулис. И гримерки были не теми, и коридор к сцене вел не такой.

«Ты же сам сказал в прошлый раз, что той страны больше не существует, – укорял себя, – так что же ты расстраиваешься, чему удивляешься? Твоя родина начала жить заново, с чистого листа».

На первом спектакле был полный зал. (Несколько пустых кресел не в счет – может быть, кто-то заболел, кто-то срочно уехал.) Играли постановку по пьесе Германа о националисте, который в реальности столкнулся с воплощением своих идей, ужаснулся и стал с ними бороться.

Националист был абстрактный, страна тоже, и это придавало пьесе вневременной характер. Пьеса была востребована на всех континентах во время войны и после нее, а на родине Германа спектакль по ней шел впервые.

Закончился, зазвучали аплодисменты. Не такие горячие, как хотелось бы Герману, но все же. Не молчание.

– Пожалуйста, на поклон, – легко подтолкнул его к сцене менеджер.

И Герман пошел. Вышел; его подхватили руки актеров, по цепочке передали в центр. Он стал кланяться, благодарить публику.

Несколько женщин поднялись на сцену с букетами. Одна, Герман отметил, была без букета. Он успел удивиться: «Зачем поднялась?» Женщина подошла к нему, посмотрела в глаза и без размаха ударила в лицо. Не сбоку, а прямо. Сильно.

Герман давно не занимался акробатикой, которую сам же пропагандировал среди актеров, отяжелел, играл в основном пожилых флегматичных мужчин и потому не сгруппировался, не извернулся, как бы сделал еще несколько лет назад, чтобы упасть на руки, а всей массой рыхловатого тела рухнул на сцену. Последнее, что запомнил: стук своей головы о доски.

3

Он пришел в себя на больничной койке. Рядом сидела медсестра, которая тут же заявила, что он в лучшей клинике города.

Через минуту появился доктор, а чуть позже достаточно молодой и явно не воевавший человек с внешностью полицейского. Герман всегда узнавал их, в любой стране мира, будь они в шляпах, в кепках, в плавках на пляже, во фраках на церемониях награждений или светских раутах.

Этот оказался дознавателем. Уселся на стул рядом с кроватью, раскрыл блокнот, достал ручку.

– Рады, что живы и практически здоровы. Доктор сказал – ничего страшного.

Доктор с готовностью кивнул и подтвердил:

– Сотрясение мозга, слабое. Обморок…

Герман усмехнулся на это слово. Обычно в обморок падали женщины в плохих фильмах.

– Хотите ли подать заявление? – спросил дознаватель.

– Конечно! Конечно, хочу! – сказал Герман и удивился, что говорить ему совсем легко – нет боли ни в затылке, ни в висках.

«Да, сотрясение наверняка несильное». А вслух добавил:

– Это ведь возмутительно – бить человека.

– Хорошо. – Дознаватель щелкнул ручкой. – Диктуйте.

Герман надиктовал. Описал тот момент на сцене, неожиданный удар. И о звуке удара упомянул.

– И женщину вы не знаете? – спросил дознаватель.

– Не знаю. По крайней мере, не помню.

– Хорошо. Подпишите. Сейчас этого достаточно для возбуждения дела. Как поправитесь, зайдите вот по этому адресу. – Дознаватель вложил меж пальцев Германа визитную карточку.

– Обязательно.

До конца дня он оставался в клинике, два раза ему делали кардиограмму, измеряли давление, водили перед лицом палочкой, следя за движением глаз. В конце концов доктор объявил: все в порядке, дал несколько рекомендаций и отпустил. Через четверть часа Герман был в номере отеля. Свежем, современном, с огромным окном и видом на такие же современные и свежие здания.

Все это время – и в клинике, и потом в отеле – он размышлял, что могло заставить женщину его ударить. Скорее всего, вдова какого-нибудь партийного деятеля, или офицера, погибшего на фронте, или казненного сотрудника спецслужб, который пытал и казнил инакомыслящих.

Скорее всего… И она решила вот так отомстить – глупо, нелепо, смешно, в конце концов. Он, Герман, упавший от ее удара, потерявший сознание (никакой это не обморок, а настоящая потеря сознания), скорее всего, вызвал у людей сочувствие, и теперь он здоров, он продолжит делать свое дело, а эта женщина станет парией, про нее напишут во всех газетах, поместят фото ее искаженного злобой и страхом – ее ведь там схватили, поволокли – лица.

Да, наверняка вдова, может быть, и совсем одинокая. Несчастная, давно потерявшая смысл жизни. Успешный Герман, примерно ее сверстник, конечно, ей ненавистен. Она здесь, как сейчас повсюду говорят, избегая резких оценок, заблуждалась вместе с подавляющим большинством граждан, а он в числе меньшинства – нет. Он чист, он не участвовал…

Желание наказать женщину и в ее лице ей подобных боролось в Германе с желанием простить, забрать заявление из полиции, хлопотать о том, чтобы случай в театре оставили без последствий. Эта женщина и так наказана – она соучастница, активная или нет, неважно, тех ужасов, что творило государство, а следовательно и народ, по отношению ко всему цивилизованному миру.

Да, именно так, ведь происходящие сейчас в Африке, Южной Азии, Южной Америке перевороты, расстрелы, пытки, кровавые причуды диктаторов – следствие творившегося здесь, в Европе, пятнадцать – двадцать лет назад. Мир увидел тогда, до какой степени можно расчеловечить людей, до какого градуса ненависти довести. Ну вот и нашлись подражатели.

Так что никакого снисхождения, скидки на то, что это женщина. Что там предусмотрено за причинение телесных повреждений? Штраф, административный арест, исправительные работы? Вот-вот, пусть получит по закону.

Утром, около девяти часов, Герман отправился в участок. Его провели к следователю.

Следователь оказался старше дознавателя, на вид лет около пятидесяти. Хромой и с перчаткой на левой руке. Такими перчатками скрывают протез или отсутствие пальцев.

«Ветеран войны. Инвалид», – решил Герман.

– Проходите, – пригласил следователь, – присаживайтесь. Вы по поводу вчерашнего инцидента?

Герман усмехнулся:

– А вы проницательны. Да, по поводу.

Хватило нескольких секунд, чтобы понять: он не будет испытывать к следователю симпатии. Увечья были свидетельствами того, что этот человек тоже соучастник. Пусть поневоле, пусть мобилизованный, но тем не менее…

И следователь явно заметил это. Он убрал с лица вежливую полуулыбку, сел напротив Германа, подвинул папку, открыл ее. Там оказались чистые листы бумаги.

– Хотите дать ход делу? – спросил он и сразу добавил: – На основании вчерашнего протокола у подозреваемой взята подписка о невыезде. Конечно, реальный срок заключения ей не грозит, но штраф или исправительные работы – вполне. Человек она небогатый, так что наверняка будет мести улицы, сортировать мусор.

«Он на ее стороне. Жалость во мне вызывает. Небогата, мусор…»

– Я понимаю, – сказал Герман. – Я мог бы спустить этот случай на тормозах, заявить, что ничего не было, а женщина просто споткнулась и нечаянно толкнула меня… Да, мне не поверят, но поймут, что я не хочу шума, не хочу муссировать произошедшее. Но! – Герман сделал значительную паузу. – Но ведь эта женщина чем-то руководствовалась. Я уверен: во мне она увидела того, кто противостоял режиму в этой стране. Гм… – Он поправился: – Нашей стране, на нашей родине. Да, я выступал в частях, воюющих с ее и моими соотечественниками, с вами. – Герман кивнул на руку в перчатке. – Для этой женщины я враг. До сих пор, хотя прошло…

– Позвольте перебить, – сказал следователь вроде бы негромко, но так внушительно, что Герман сразу замолчал. – Благодарю. Если уж вы упомянули и меня в том числе, скажу – я не воевал. Я был лейтенантом запаса, но я отказался ехать. Били, я, как говорится, оказывал сопротивление. И вот последствия. – Теперь он кивнул на свою перчатку. – Сломали ногу уже в лагере… Дали семь лет, освободили, когда все это рухнуло. Поступил на курсы следователей по криминальным делам. Тогда людей не хватало, брали и калек…

Он замолчал. Герман был поражен услышанным. Вот перед ним тот, кто не уехал и не стал соучастником. Третий путь, по которому пошли единицы.

– И ударившая вас, – продолжил следователь, – тоже побывала… гм… в местах заключения.

– Да?

– Выходила с плакатами против войны, потом вступила в организацию пацифистов, расклеивала листовки. Угодила в лагерь.

– Странно. – Удивление Германа сменилось недоверием. – Два человека, и оба противники режима. Копни, и все такими окажутся. Но ведь кто-то же поддерживал тот кошмар.

– Кто-то поддерживал. Я говорю только за себя и за нее. Мы навели справки, это нетрудно – ее слова подтвердились.

– Но за что же она меня ударила?

– За что… – Следователь подтянул другую папку, тонкую, в которой был один лист, исписанный мелкими аккуратными буквами. – Вот, можете ознакомиться. Это ее показания. Не успели перепечатать. Записывал секретарь, все понятно должно быть. Пожалуйста. Вот то место, где она говорит почему.

«Я совершила некрасивый поступок, и меня многие осудят. Но я не могла этого не сделать – нужно показать, что его здесь будут встречать не только цветами. Да и цветы будут преподносить по большей части привыкшие кого-нибудь обожать. Я ударила его потому, что он отрекся от родины и от народа, частью которого он был. Говорит и пишет на том языке, на каком говорили его предки, а говорит и пишет, что народа уже нет, страны той, его родной, нет. Теперь это другой народ, другая страна.

Он обвиняет нас, всех оставшихся здесь, в том, что мы принимали участие в убийстве множества людей, вторгались в соседние страны, разрушали города, сжигали селения. Он всех нас называет преступниками.

Я не могу бездеятельно сносить это. Я сопротивлялась ничтожно, за это была арестована, осуждена. Другие сопротивлялись активно – почти все они погибли. Но даже те, кто не сопротивлялся открыто, хранил книги уехавших, рассказывал о фильмах, в которых они снимались и которые были запрещены, о спектаклях, картинах, скульптурах. Мы стремились донести до своих детей мысль, что уехавшие, так называемые нацпредатели, – не враги. Враги нынешней власти, но не враги нации. И были случаи, когда дети доносили на своих матерей.

А в ответ мы слышали, как уехавшие поносят нас всех – всех, кто не бросил свою родину. Мы были и остаемся для них единым организмом чудовища. По их словам, еще не добитого. И сколько было в их словах желчи, сарказма. Много больше, чем боли за заболевшую родину, заболевший народ. Они предпочитали говорить – “страна сошла с ума”. И часто добавляли: “А сумасшествие, по сути, неизлечимо”.

Почти никто из них не вернулся. Они приезжают на неделю, чтобы заработать денег, а заодно снова и снова ткнуть нас в нашу вину.

Да, я знаю, что бить человека – это последнее дело. Что, когда бьешь, сам перестаешь быть человеком. Я унизила себя, как унижали себя те, кто бил меня. Мы теперь одинаковы. Пусть. Но, повторяю, я хотела показать, что здесь будут не только цветы. Не только».

Там было еще что-то написано. И выше и ниже. Но Герману хватило этого.

Он поднял лицо, потер глаза. В них было мутно. Не от слез, а чего-то другого. Давление? Близость нового обморока?

Теперь он понимал – вчера был не удар. Вчера было приготовление к удару. А удар произошел сейчас.

Герман поднялся, кивнул следователю и пошел к двери. Его не окликнули. Герман вышел на улицу, сел в ожидавшую его машину.

В отеле он сказал менеджеру, что прекращает гастроли. Тот возмутился, стал напоминать об условиях контракта, неустойках, репутации, которую после такого демарша не восстановить. Герман был решителен.

Гастроли отменили. Герман вернулся в заокеанский дом. Вскоре узнал, что отмену восприняли спокойно, купленные билеты были возвращены… Герман выплатил устроителям гастролей большую, но не разорительную сумму.

Больше на родине он не бывал. Вообще выступал редко и уже без желания. Театр вскоре закрыл, труппу распустил. Вернулся к затворничеству, как и в первые годы здесь. От полученного удара он, кажется, так и не оправился.

2023

Проводы

Она старалась убедить себя, что муж отправляется на вахту.

Без малого десять лет – годы, которые могли бы стать их лучшими, – они прожили почти порознь. Он по два месяца на Севере, а она здесь. Приезжал на три с небольшим недели, которые пролетали так быстро…

За эти десять лет родились сын и дочка, была отремонтирована изба, проведен газ, куплена машина. И кое-какие деньги удалось скопить.

Прошлой весной муж не возобновил контракт. Устал мотаться, да и здоровья, чтоб лазать на высоте двадцати метров, проводя электричество на буровых, в мороз и ветер, стало не хватать. И из электромонтажников в Ванкоре он переучился в механики автосервиса «Кузовок» здесь, в родном городке.

Владел «Кузовком» одноклассник мужа Виктор, он помог.

Но, может, и не столько из-за здоровья бросил вахтовать. За несколько месяцев до ухода рассказал о своем бывшем бригадире. Тот был старше и ездил на Север дольше, с девяностых. И вот когда решил, что хватит, осел в своем доме, оказалось, что он там лишний, даже мешающий. Жена давно привыкла жить без него, взрослые дети тоже. Конечно, не гнали, но… Не считали они его членом семьи, выпал он из нее. Или, может, внушил себе, что не считали, – все эти годы каждый его приезд, недели дома были праздником, а теперь он видел сплошные будни.

Скорее всего, муж тоже боялся такого. Не возобновил контракт, и она его понимала. Да, надо по-настоящему свыкаться друг с другом, детей приучить, что отец рядом, с ними. Сначала, когда возвращался, по два-три дня плакали – то ли отвыкали и боялись этого чужого человека в их доме, то ли сердились, что так надолго их покидал. А когда подросли, стала замечать, ждали его возвращения не просто так, а зная, что папка будет им покупать много сладкого, водить в кафешки, возить в соседний большой город в кино, в парк, в торговый центр с игровыми автоматами, разными аттракционами. Не надо, чтоб они воспринимали его как Деда Мороза.

И вот почти полтора года вместе. Она наблюдала, как муж меняется: сначала был счастлив, что не надо ехать в холод или в жару, какая, рассказывал, бывает только в болотистой тундре – духота, от которой преешь и гниешь даже в легкой одежде, и тут же гнус, жужжащий, пищащий, ноющий, такой плотный, что закрывает собой солнечный свет…

Потом заметила, начал тосковать, тяготиться жизнью на одном месте, в одной и той же обстановке. Чаще встречался с теми, кто продолжал вахтовать, с меньшей охотой занимался хозяйством – огородиком, свиньями, кроликами, разводить которых собирался все прошлые годы. Вроде бы даже к детям охладел.

Но этим летом, казалось, наконец-то пересохла в нем та нить, что связывала с прошлой работой, прошлым укладом жизни, ее распорядком, а вернее – циклами. С месяцем отдыха здесь и двумя месяцами вахты. Пересохла, и он освободился.

И вот позавчера пришел с работы, покормил кроликов, вынес свинье, умылся, дождался, пока она поставит тарелки с горячим на стол, дети усядутся и сама она тоже, и сказал, глядя в тарелку: приходили прямо в «Кузовок», он подписал бумаги – в четверг к двенадцати с вещами.

– Куда, пап? – с любопытством спросил сын. – За нефтью?

– Не совсем.

Она не зарыдала, не стала причитать и отговаривать, но в горле сжалось, и еда не лезла туда, не глоталось. И лицо, наверное, изменилось, потому что муж, взглянув на нее, добавил, оправдываясь:

– Ну как иначе. – Не вопрос это был, а утверждение: иначе никак.

И сын, наверно, поняв, куда едет папа, не донимал больше расспросами, но есть перестал – так, ковырял вилкой. А дочка ела с аппетитом – маленькая еще, чтоб понимать. И хорошо. И она тоже захотела стать маленькой.

Да, не зарыдала – внутренне, где-то в глубине души или сознания (кто знает, где в нас это самое важное) была готова к тому, что такое произойдет. Что муж однажды придет и скажет… По всем условиям он подходит. Но ведь двое детей…

Государство пообещало не бросить, – наставительно ответило внутри. – Выплаты, льготы…

После ужина стала мыть посуду. Как всегда, как все эти годы каждый день по три раза. А тарелки не слушались, не держались в руках, вилки падали, ноги дрожали.

– Сынок, – позвала, – помоги. Домой.

Он не сморщился, как бывало, не сказал «потом». Молча и послушно подошел, сменил у раковины. Она сделала несколько трудных шагов, вошла в большую комнату.

Муж сидел в единственном в их доме кресле и смотрел в телевизор. Как обычно по вечерам.

Она понимала, что наломался за день, устал и надо ведь узнавать, что там в мире происходит. Он пытался включать в «Кузовке» радио, а остальные предпочитали музыку, простенькие песни, под которые легче работать. Ну вот дома вечером включал телевизор, устроившись поудобнее. И все равно ее это часто раздражало, обижало – словно бы отстранялся от нее, детей. А сейчас так захотелось, чтобы сидел и сидел здесь, был и был…

Подошла, положила ему руки на плечи. Он, не оборачиваясь, положил свои руки на ее. Из телевизора говорили:

– Эпоха ядерного шантажа должна закончиться. Идея о том, что некая страна может сражаться и победить в ядерной войне, – безумна. Любое использование ядерного оружия спровоцирует гуманитарный армагеддон…

– Нужно что-то собирать, – сказала она. – Носки теплые, еще что…

– Давай завтра. На работу не выходить, Витя в курсе.

– Уже?

– С этим быстро теперь решается…

Стояла позади мужа и искала, что еще сказать, как себя вести. Как ведут себя в такие часы?.. Вспомнилась бабушка. Какого она была года рождения?.. Тридцать шестого, да. Значит, когда прадедушка уходил, ей было пять или шесть. Наверное, помнила, как его провожали, что делала, говорила мама. Почему она никогда не спрашивала об этом бабушку? Почему? Думала, что не пригодится? А вот… Да ничего она не думала, просто неинтересно было – есть бабушка и есть, угощает конфетами, пирожками с ревенем, по голове гладит, добрые слова говорит. А надо было спрашивать о прошлом, о ее детстве, о том, когда она была молодой. О чем можно было тогда говорить, о чем нет, как ее мама их растила одна…

Убрала руки, встряхнулась. Муж оглянулся, на лице испуг:

– Что?

– Ничего, ничего. – И хотела добавить: «Все нормально». Усмехнулась: «Что уж тут нормального…» Сказала вслух: – Надо сказать моим. Сестрам будешь звонить?

Одна сестра мужа жила в крайцентре, другая в Новосибирске.

– Не, не надо.

– Ну моим-то скажем? – Она обрадовалась, что можно поспорить; молчать было невыносимо.

– Твоим – да… Посидим завтра. Может, Витю позову, ребят.

– Позови, конечно! – Радость все росла – появились заботы: надо думать, что приготовить, прибраться…

– Не каждый день такое, – добавил муж, и ее вымученная радость мгновенно утонула в горьком комке в горле. И она с трудом выдавила:

– Да уж… не каждый.

Стала злиться на мужа. Глупо, не по делу. За то, что когда-то пошел служить, что, отслужив, заключил контракт на два года, что в восьмом году оказался в части, которую подняли по тревоге и отправили в Южную Осетию.

Не доехали, та война быстро кончилась, но где-то ведь осталось, что такой-то участвовал в боевых действиях, хотя на самом деле не участвовал, и вот теперь его в числе первых…

Стыдила, успокаивала себя: нечего на это злиться, к тому же ты в него такого и влюбилась – в берцах и камуфляжных штанах не из магазина «Охотник-рыболов», а настоящих. Высокий, жилистый, как бывают жилистыми стволы лиственя – не ровные и гладкие, а словно перекрученные. Такие стволы ничем не возьмешь. Теперь чувствовала: возьмешь. На самый крепкий материал найдется еще более крепкий. Продырявит, разрежет, нашинкует…

«Не надо, не надо, не надо».

Пошла на кухню, проверила, все ли помыл сын, убрала кастрюлю с гречкой и сковородку с остатками куриных сердец в холодильник. Посмотрела на часы – почти восемь. Детей рано укладывать, а чем себя занять, не знала. Обычно дела сами находились, но не сегодня.

Пойти бы в огород – остались там уже убитые заморозками, но не отвязанные от колышков помидоры, засохшие плети огурцов, да и много чего еще, – только уже темно совсем. Скоро дни станут совсем короткими, а вечера бесконечными. Тем более без мужа, вернее, с постоянной мыслью: как он там…

Муж продолжал смотреть телевизор. В телевизоре спорили… Да и, кажется, не смотрел – спина прямая, напряженная, лицо опущено – просто ждал, когда придет время ложиться. Или вскочить, если она позовет.

Не надо звать, дергать… Взяла с комода мобильник, вернулась на кухню и позвонила маме. Сказала:

так и так, послезавтра в двенадцать с вещами… Мама заахала, зачем-то позвала отца, стала, захлебываясь, пересказывать ему.

– Завтра приходи пораньше, приготовим чего, – перебила, – надо посидеть, проводить.

– Конечно, доча, конечно! О-хо-хо!..

Может, и хорошо, подумалось, что родители мужа не дожили. Как бы они сейчас… Не надо, не надо!..

Потом сестре своей позвонила, тоже сказала, тоже позвала помочь с готовкой.

– О, мой с рыбалки только, – обрадовалась та, – сейчас харюзков засолю. За ночь успеют мал-мал.

– Спасибо.

Да нет, не обрадовалась сестра, не то слово. Но так бывает, когда что-то вовремя – хоть к свадьбе, хоть к дню рождения, хоть к поминкам… Типун мне на язык…

Наконец десятый час.

– Так, давайте умываться, зубы чистить, – направилась в комнату детей, – завтра у нас дел много.

– А я в школу пойду? – спросил сын.

– А я в садик? – подхватила дочка.

– Все идут. Но мы вас пораньше заберем. А после… – Она коротко кашлянула, проглатывая горечь, – послезавтра не пойдете.

Дети не закричали «ура!». Вообще они странно, непривычно вели себя этим вечером. После ужина как-то незаметно ушли к себе. Да, сын помыл посуду и потом тихо исчез. Оказывается, смотрели длинный мультик «Три богатыря»; может, и не одну серию. Обычно раз, другой начинали спорить, дочка бежала к родителям искать защиты, сын объяснял, из-за чего сыр-бор, а в этот раз почти три часа тишина была.

– А папа почитает? – спросила дочка, укладываясь.

Не «почитай», а «папа почитает». Позвала мужа. Он пришел.

– Что тебе почитать, солнышко?

– И мне почитай, – голос шлепающего из умывалки сына.

– Что? Выбирайте.

– «Тараканищу», – сказал сын, и дочка согласилась.

Странно, конечно, восьмилетнему мальчику и четырехлетней девочке читать Чуковского, но если хотят… Они оба не любили прозу, а из стихов с раннего детства просили Чуковского или Маршака. Часто шпарили хором и наизусть.

Муж взял истрепанную большую книгу, уселся на детский стульчик. Слева кровать сына, справа – дочки…

– Ехали медведи на велосипеде…

Она вышла из комнаты. Остановилась посреди кухни. Огляделась, ища, что бы поделать. Чистота и порядок…

Тарелки, чашки в буфете. В большом, старинном, с резьбой, со множеством ящичков, фасетными стеклами. У многих в их городке она видела такие буфеты. Подобные. Были когда-то люди, которые их мастерили. На века.

Раковина и плита вделаны в столешницы, снизу шкафчики для посуды, разной утвари. И на стенах тоже шкафы. Над плитой – вытяжка… Этот гарнитур купили несколько лет назад, почти сорок тысяч отдали.

Три богатыря, тараканище… Неужели сын догадался, куда едет папа. И сестре сказал. И вот они весь вечер смотрели, как богатыри сражаются с нечистью, теперь слушают, как смелый и хороший победил злого и плохого.

Осторожно, сбоку, чтоб не увидели, подошла к дверному проему в детскую.

– А он между ними похаживает, золоченое брюхо поглаживает, – страшным голосом читал муж. – «Принесите-ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю!»

И снова забурлили рыдания.

«Ну что, отчего?..»

Скорее отошла. Убеждала себя, что все будет нормально, и тут же себя спрашивала: «Что тут нормального? Что может быть нормально?» Все последние месяцы, да и до того несколько лет, она почти не включала телевизор, не хотела знать, что там происходит за пределами их городка, много раз просила мужа: «Да не смотри ты их, свихнешься». И он чаще всего переключал с политической передачи на развлекательную, куда-нибудь на ТНТ, СТС, где тоже было про политику, но иначе – со смехом.

Да, она старательно пряталась и прятала свою семью от бурь, что метались по земле, и одна все-таки нашла их и вот-вот разметает, разрушит…

– Только вдруг из-за кусточка, – муж стал читать громче, торжественней, – из-за синего лесочка, из далеких из полей прилетает Воробей…

О, скоро закончится. Скоро он выйдет. Хорошо. Хорошо. Прижаться, и чтобы он обнял тяжелыми руками. И станет – она была сейчас уверена – спокойно. Хоть на какое-то время станет спокойно…

Лежали рядом на большой, просторной кровати. Просто лежали рядом. Нет, не просто, а держась за руки. В первые месяцы они постоянно держались за руки, гуляя по улицам, перебирали пальцы друг друга, поглаживали, потом как-то перестали. Почему перестали? Свыклись? Изучили? А ведь это так приятно – держаться за руки.

Муж не лез к ней с ласками, не требовал их. Она была ему молчаливо благодарна – не надо сейчас. Вот так лежать рядом, смотреть вверх, на бегающие по потолку отсветы огней проезжающих автомобилей.