Читать книгу "Детонация"

Но постепенно, сама чувствовала, она учила со все меньшим вдохновением. И мир, такой в шестьдесят втором, когда смотрела на разноцветное зарево, маленький и понятный по сравнению с космосом, становился сложнее, больше. И жизнь усложнялась, убыстрялась, как-то пошатывалась, как школьный глобус на плохо закрепленном стержне.

Застряло в памяти такое… Они с мужем ходили почти на каждый новый фильм в их Дом культуры. Пошли и на этот… Название простое, бледное, не запомнилось. Там Шукшин играет морского капитана, фронтовика с сединой в волосах, который теперь в порту работает. У этого капитана есть сын-подросток, а мать… Сыну говорят, что она задерживается в командировке, но он узнаёт: мать сбежала с каким-то мужчиной. Он ругается с отцом, говорит ему: «Слабак ты, батя», – и едет к матери. Оказывается, она работает на строительстве ГЭС. Братской или Красноярской – сцена встречи с матерью происходит прямо под стеной плотины. Мать рада, она бежит отпрашиваться со смены, встречает, видимо, того, с кем уехала на стройку, они мимолетно обнимаются. Сын видит это и уезжает обратно. По дороге с почты звонит отцу: «Отец, ты был прав». Дескать, не нужна нам такая жена и мать.

Сложная история. И как в ней разобраться? Ведь можно трактовать так: живет семья, кажется, в Ленинграде. А может, в Новороссийске, Одессе, Севастополе. Немаленьком городе с морским портом. И вот женщине, еще молодой, сильной, становится в нем тесно, душно. Наверняка она обсуждала с мужем возможность переехать, отправиться на новое место, созидать. Он против. И она уезжает с тем, кто разделяет ее порыв. Строит ГЭС. И становится предательницей для мужа и сына…

Сложных фильмов появлялось все больше. Фильм «Ты и я» запомнился. Очень странный фильм «Долгая счастливая жизнь», фильм «Странная женщина»… И книги тоже становились сложнее и сложнее. Вернее, сюжеты.

Говорят, что сложность – это хорошо. Заставляет думать. А с другой стороны, сложность разъедает, лишает опоры. Должна быть опора. Такое вот слово часто теперь повторяют – скрепа. Да, именно – скрепа.

В семидесятые стали исчезать книги некоторых известных писателей. Гладилина, Виктора Некрасова, Владимира Максимова, автора романтических повестей, потом замолчали о Василии Аксенове. И автор слов той песни, какую пели тогда на холме, оказался плохим человеком – написал глумливую книгу о красноармейце и сбежал на Запад.

Уже, кажется, в перестройку появился слух, что Валентина Леонтьева, ведущая любимой передачи Зинаиды Петровны «От всей души», – американская шпионка. Какая шпионка, когда уже разоружение, Горбачев с Рейганом чуть ли не дружат?! Но Леонтьева пропала из телевизора. Ни «От всей души», ни в «Гостях у сказки», «Спокойной ночи, малыши»… Через несколько месяцев появилась, но какая-то поблекшая, словно обожженная. «Ну, простили, – отмахивались люди, если речь о ней заходила. – Теперь принято всех прощать».

Вот так расшатывалось, разбалтывалось. Свои становились чужими, друзья – врагами. Или друзей объявляли врагами, или друзья объявляли врагами недавних друзей… Вчерашние ценности превращались в мусор, самоотверженный труд оказывался бесполезным.

В начале девяностых и их Синие Горки сделались лишними и бесполезными. Со всем населением. Дескать, продукция вашего завода теперь не нужна, да и вообще изначально была убыточной, топливо вашего комбината устаревшее, страшно токсичное, предельно опасное. Оттого и смертность среди тех, кто на комбинате работал, такая высокая. (А работники действительно стали уходить один за другим – доживали до пятидесяти пяти – шестидесяти, худели, превращаясь чуть не в скелеты.) Все десятилетия работы предприятий была угроза мощного взрыва – недаром поселок построили на пересеченной местности, под этими самыми горками, чтоб не стерла его ударная волна… В общем, и предприятия, и сам поселок – одна из ошибок советской системы. Уезжайте, переселяйтесь, ищите другую работу…

Недалеко от Синих Горок есть старинная деревня Даниловка. От поселка ее отделяли километра три пустой земли, которую отдали под участки синегорцам.

Зинаида Петровна бывала и в самой деревне, а часто смотрела на нее со своего участка – Даниловка находилась немного ниже, была хорошо видна. И всегда такой тоской от нее веяло… Старые дома, кривые заборы, этот неприбранный, неопрятный деревенский быт, разбитые тракторами улицы, по которым легковушки не едут, а ползут, переваливаясь и хромая…

И вот в Синих Горках начался не то чтобы голод, но нечто его предвещавшее – магазины почти опустели. Старая система снабжения погибла, новой еще не было. Везти продукты из города государству стало невыгодно, а коммерсанты до их поселка пока не добрались.

Те, кто помоложе и с машинами, сами ездили в город, снабжали и знакомых, если те просили, но это было дорого – бензин тогда тоже оказался в дефиците, продавали его не на заправках, а с цистерн на трассе втридорога, на автобусах же… Перестали ходить вместительные «ЛиАЗы», вместо них пустили коммерческие «Рафики» по бешеным ценам; «Рафики» эти то и дело ломались.

И некоторые синегорцы пошли в Даниловку. Пошла и мать Зинаиды Петровны… Машины у них тогда еще не было, а мотоцикл на ладан дышал; раз, другой попросили соседей, ездивших в город, купить продуктов, потом увидели на их лицах неудовольствие, перестали… В общем, мать взяла и пошла в Даниловку.

Принесла две куриные тушки, желтоватые, опаленные, сетку яиц, свежей картошки, соленых помидоров… Через неделю отправилась уже Зинаида Петровна. Но стучаться в калитки, спрашивать, продает ли кто мясо, овощи, как советовала мать, не решилась. Было стыдно. И жутко. Вспомнились пушкинские строчки – «Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий…» Померещился даже человек с гробиком под мышкой.

Помесила грязь на пустынных деревенских улицах и вернулась домой.

После этого насела на мужа: сколько лет собираемся машину купить, теперь никаких очередей, свободно продают хоть наши, хоть иномарки, а деньги с каждым днем дешевеют… В ближайшие выходные – муж еще работал, его должность, связанную с обеспечением комплекса и поселка водой, сокращать не собирались – поехали в город, за один день выбрали и оформили «Жигули» с небольшим пробегом.

Пришлось нанять человека, чтоб перегнал машину в поселок – у мужа были права на категорию А – управление мотоциклом. И Зинаида Петровна ворчала: «Сколько лет собирался переучиться. Ну вот что теперь делать?..» – «Переучу-усь», – вздыхал муж.

Тогда он уже менялся. Не то чтобы становился равнодушным, но на работу уходил как на повинность, садом и огородным участком интересовался меньше и меньше, зато часто сидел один, листая книги из их домашней библиотеки. Книг было несколько сотен, в том числе и многотомные собрания сочинений, приобретенные по подписке, но читать всё не получалось, было недосуг, и вот муж, кажется, начинал увлекаться чтением. И это Зинаиду Петровну тревожило.

Хотя, пыталась себя успокаивать, что ж, дети выросли и разъехались, на комбинате дела неважные, да и возраст уже… Не молодость, в общем.

Потом перемены стали заметней. Муж предлагал переехать к нему на малую родину, под Ворошиловград, у которого к тому времени сменилось название на прежнее. Зинаида Петровна с матерью были против категорически: «Во-первых, это другая страна теперь, а во-вторых, кто нас там ждет, кому мы там нужны?» Мужа увезли оттуда в начале войны в один райгородок соседней области, где он и прожил до поступления в университет в их городе. На родине за все время побывал два раза – один раз студентом, второй – с молодой женой. Какие-то дальние родственники, с которыми хорошо за столом посидеть, но которые вряд ли обрадуются, если к ним заявятся насовсем… И теперь Зинаида Петровна была рада, что не согласилась. Теперь там снова война…

Муж пристрастился к алкоголю. Не то чтобы напивался, но пил часто, шумно. На берегу с давних пор были вкопанные в землю деревянный стол и лавки, и вот там он и его приятели стали проводить время. Еще и грибок железный смастерили, чтоб от дождя прятаться.

В выходные сидели, а то и после работы. И муж пел. Никогда раньше она от него не слышала песен, а тут – прорвало. И песни какие-то… не из их краев.

 
…Ой, да офицер-майор,
Отпусти домой,
Ой, да отпусти домой
До матки до родной!..
 

Пошли скандалы, взбухали обиды. Какая-нибудь мелочь из далекого прошлого вдруг становилась важной, начинала болеть, и они упрекали, корили, а то и попросту оскорбляли друг друга. Мать пыталась мирить их, но сама быстро заражалась их раздражением, ругалась и с зятем, и с дочерью.

Новые права муж получил, но ездить на машине желания не выказывал. Стояла под дождями, снегом, палящим солнцем рядом с соседскими гаражами. Чтоб купить или строить гараж, Зинаида Петровна и не заикалась. Тем более увидела однажды – как глаза открылись, – муж-то тает.

Первой мыслью было: допился. Заставила пойти на обследование, оказалось – лейкемия. Какая-то уже последняя стадия. И через полтора года его не стало. Следом ушла и мама. И осталась Зинаида Петровна одна в трехкомнатной своей квартире, с садом и огородом, «Жигулями» под окнами. В гибнущих постепенно Синих Горках.

Сын и дочь звали ее к себе, впрочем, не очень настойчиво. Да она бы в любом случае не поехала. Здесь прошла ее жизнь, и себя в другом месте она уже не представляла.

Дети в первое время приезжали часто. Гостили, иногда с внучками. Машину и сад продали, деньги поделили. Постепенно наезды стали реже, да оно и понятно – дочь совсем далеко, у сына работа, внучки учились сначала в школе, потом в вузах, а теперь уже и работают, взрослые… А у Зинаиды Петровны тянется и тянется один и тот же день… Да, она помнит, был такой фильм – «День сурка», его часто показывали по телевизору; но ее повторяемость событий не пугает, наоборот, пугают мысли о неожиданных переменах, о том, что может выбить ее из той самой колеи. Выбьет, и полетит она в тартарары.

Запросто полетит – она чувствовала: и физическое, и, как говорится, моральное здоровье у нее на пределе.

Держала себя, не позволяла скиснуть. Часто гуляла, бывало, и по вечерам. Вечера, особенно летние, ей очень здесь нравились. Живительная свежесть с реки, запах трав и цветов, тишина. Правда, тишина бывала совсем уж полной, мертвой какой-то. И очень мало окон горело в домах…

Несколько лет назад произошел страшный случай. Для поселка в неполные теперь пять тысяч жителей это была трагедия.

Местная девушка пропала. Алина. Окончила школу, поступала куда-то в городе, не поступила, жила здесь, говорят, как в клетке. Никто ее не держал, но и возможности устроиться в другом месте не было. Или она эти возможности не замечала. Может быть, и боялась… Бывает так: хочешь изменить свою жизнь, но боишься. И маешься. Вот она и маялась. И однажды, поздняя осень была – Зинаида Петровна запомнила, что как раз лед на Иртыше вставал, – пропала.

Сначала думали – уехала. Но мать и отчим говорили: никуда не собиралась, денег у нее нет. Сидела дома, иногда в Дом культуры ходила, к подружкам.

Сутки нет, неделю, две… Отчима стали подозревать, хореографа местного, который танцевальную студию вел. С этим хореографом Алину видели накануне или даже в день пропажи. Допрашивали их, но вроде бы не арестовывали. Да и так – подозреваемым – приятного мало быть, видеть на себе косые взгляды. Отчим из выпивающих, про хореографа поговаривать стали, что и к Алине он знаки внимания проявлял, и к другим девушкам… Кажется, под подписками о невыезде были…

Искали девушку – прочесывали берег, дачки, подвалы. Весной рыбаки нашли далеко ниже по течению. В зимней куртке записка оказалась, сумели прочитать, что надоело ей все, никакого будущего не видит… Хореограф тут же переехал.

Зинаиде Петровне в силу возраста вроде как ничего не нужно, кроме тишины и покоя, но на нее порой такая тоска находит, что ей кажется, она понимает эту глупенькую Алину…

Года два назад вдруг начались в Синих Горках перемены. Не те, каких боялась Зинаида Петровна, а какие давно уже устала ждать, перестала верить. Поселок заметно наполнялся людьми. Не пенсионерами, которым иногда здесь покупали квартиры, чтоб доживали на свежем воздухе среди подобных, а молодыми, деятельными, активными.

Стало известно, что нефтебазу начинают снова переделывать в химкомбинат, изучают состояние завода и планируют восстановление…

Она смотрела телевизор, разговаривала со знакомыми – знала о происходящем в мире. Видела, страна проснулась, зашевелилась, заработала, начала показывать силу. Но в то, что это шевеление и работа доберутся до их Синих Горок, что обретут они вторую жизнь, и представить не могла. Слава богу, ошиблась.

Прошлой осенью расконсервировали больницу. Ту самую, которой сначала удивлялись – зачем такая большая? – потом гордились, а последние лет пятнадцать оплакивали, наблюдая, как она ветшает, буквально осыпается.

А этим летом, в июле, Зинаида Петровна решилась и дошла до своего дачного участка, на котором из построек был туалет и сарайчик для инструментов, собрала немного вишни с нижних кустов. Не пропадать ведь ягоде – в морозильнике заморозит… Глянула в сторону Даниловки и охнула: там желтели свежие срубы домов, зеленели новые крыши. Деревня тоже словно бы обрела вторую – или какую там за время с ее основания? – жизнь.

В августе приехала старшая внучка. Ей за тридцать, но мужа и детей нет. Не хочет. Много лет работала журналистом, а недавно переучилась на дизайнера.

Об этом и заговорили после приветствий, за чаем.

– Нет теперь журналистики, баб, – сказала внучка.

– Ну как же… – Зинаида Петровна сделала вид, что удивилась (отчасти она разделяла это утверждение, но работа дизайнера казалась ей какой-то нестоящей, игрушечной, что ли). – Как нет? И новости вон сплошные, репортажи о проблемах, – кивнула на телевизор, – и газеты выходят, в интернете тоже… – Интернетом она почти не пользовалась: не то чтобы не умела – боялась пропасть в нем, как в омуте. – Пишут, говорят, спорят…

– О разрешенном, баб, о разрешенном. Каждую мелочь надо согласовывать, перепроверять сто раз. Кого можно упоминать, кого нет…

– Разве это совсем уж плохо – перепроверять? Сколько лилось клеветы всякой, ничему верить было нельзя.

Внучка поморщилась:

– Да и сейчас ничему не надо верить.

Зинаида Петровна чуть не сказала: «Ну а как жить тогда, ничему не веря?» Остановила себя – не надо спорить, – спросила о другом, постаравшись сделать голос мягче, доверительней:

– Молодого человека-то не встретила?

– О-о, – снова поморщилась внучка – прямо как подросток морщилась, кривилась. – Много их встречается, только без толку.

– С таким настроем и замуж не выйдешь, и детей не появится.

– Может, оно и к лучшему…

Так ее ждала, так радовалась приезду, а теперь хотелось одной оказаться. Спокойней одной.

– Такое время, баб, – стала объяснять внучка тоже помягчевшим тоном, – не до свадеб, не до детей. Все вон горит, взрывается, ужас сплошной.

– И что теперь? Еще хуже было, и ведь ручки не складывали…

– На моем веку хуже не было.

Помолчали, без аппетита отпивая чай из чашек… Да, тягостный у них получался разговор, но в то же время в голове Зинаиды Петровны словно бы зашевелились давно заржавевшие шестеренки. И она задала новый вопрос, с подвохом:

– А на новой работе как?

Внучка мгновенно воодушевилась:

– Там все отлично! Дома строят, квартиры ремонтируют. Так что я, баб, нарасхват.

– Ну вот видишь, люди помирать не собираются. Еще, поди, и детские спальни просят придумать…

– Так, ладно. – Внучка поднялась. – Устала с дороги. Я пойду полежу, можно?

– Да-да, там белье свежее. Отдохни.

На другой день гуляли по центру. Острых тем старались не касаться. Зинаида Петровна ненавязчиво обращала внимание, что вот школу отремонтировали, заводоуправление реставрируют, больницу открыли. А все эти годы приходилось или скорую вызывать, которая ехала в лучшем случае час, а так – часа три, или к ним сюда приезжала бригада врачей раз в месяц – измеряли давление, выслушивали жалобы, слушали легкие, сердце…

Внучка и радовалась, и тут же морщилась. Накачали ее где-то там негативом, утонула, видимо, в интернетовском омуте.

– О! – вскрикнула совсем как в детстве, – черемуха!

И подбежала к дереву, стала срывать красные ягодки, бросать в рот.

– Красная вкусней черной! Сто лет не ела…

Да, кто-то еще тогда, во время строительства поселка, высадил целую аллею красной черемухи, которой в этих краях до того и не видывали. И вот до сих пор большинство деревьев живы, правда, подсыхают. Но за ними следят – сухие ветки спиливают, стволы понизу белят…

– Давай завтра до участка сходим, – предложила Зинаида Петровна. – Кизил надо собрать. – Она очень гордилась кизилом, который когда-то, саженцем, не просто выжил в их суровые зимы, но и превратился в огромное дерево. – Компота наварим. Может, и вишня еще осталась. Месяц назад хорошая была…

– Конечно, баб! – внучка совсем развеселилась, тянулась руками к ягоде, громко выплевывала косточки.

– Заодно посмотришь, какой деревня стала, Даниловка.

– А какой она стала?

– Будто новая. Дома перестраивают, крыши этим, металлочерепицей или чем там, кроют…

Внучка стала серьезной:

– Сейчас повсюду так. Деньги у людей появились. Но лучше, чтоб не появлялись… Это, баб, кровавые деньги.

Зинаиду Петровну как холодной водой обдало.

– С чего это?

– И завод с комбинатом тоже… Не для полетов на Марс там моторы будут делать, как вы мечтали и меня приучили… Для ракет, которые на людей полетят.

Зинаида Петровна смолчала. Вернулись домой; она сослалась на то, что плохо себя чувствует, ушла в спальню. Лежала, думала… Может, всё так, всё так. Внучке лучше знать. Хотя откуда? Наслушалась, начиталась… А телевизор она – сколько раз с гордостью говорила – не смотрит. Вот и черпает из того омута… «На людей»… На тех людей и ракет не жалко. И не люди они, такое творить…

Гнала, гнала, гнала от себя сомнения. Начнешь сомневаться – и разрушится эта вторая жизнь. Рассыплешься, превратишься в пыль, труху. И первая жизнь станет напрасной, ошибочной. Поэтому – нельзя, нельзя ей в восемьдесят семь лет сомневаться.

Поднялась. Постояла и села. Посидела, решаясь. Посмотрела на часы. Встала и пошла в зал.

Внучка сидела на диване и пристально смотрела в телефон.

– Знаешь, – заговорила Зинаида Петровна; внучка вздрогнула и перевела взгляд на нее. – Ты, наверное, поезжай. Все хорошо у меня. Поезжай. Автобус будет через сорок минут. Успеешь.

Вернулась к себе, закрыла дверь. И накинула крючок на петлю.

2025

Время

Первый раз я держал путь на малую родину не на свои деньги. За двадцать лет, с тех пор как обрел какую-никакую известность, побывал в большей части областей, республик и краев, в полутора десятках стран на книжных фестивалях, встречах в библиотеках, литературных семинарах. А на малую родину не приглашали, не везли.

Ну, у меня специфическая малая родина, Тува, которую все чаще даже русские называют Тыва. Когда-то автономная республика, а теперь просто республика. С большой буквы «Р».

Было время, отправляешь в Туву бандероль (одноклассникам новую книжку), и тебе говорят из окошечка: «А вы почему сюда пришли? Вам за угол, где зарубежная корреспонденция». И стоило труда убедить, что Тува – часть России.

Потом перестали отправлять за углы – о Туве узнали. Министр МЧС (потом министр обороны) родом оттуда, в Туве президент очень большую щуку поймал, тревел-блогеры полюбили о ней рассказывать: экстрим во всех отношениях…

Литературных фестивалей в Туве не проводилось, библиотеки не приглашали. Не только меня не приглашали (я уж думал, что обидел местных жителей – много разного нелицеприятного о них написал), но и других. Никого не приглашали. Бедная республика, дотационная, да и закрытая, чужих – из-за Саян – там не очень-то привечают.

Я, конечно, ездил. На автобусе, на такси, место в котором ненамного дороже билета на автобус, со знакомыми. Тянула малая родина даже после того, как там не осталось друзей, почти не осталось одноклассников, родни. Но день, два, три там даже в одиночестве придавали сил. Что ж, на то она и родина, чтоб питать. Даже через тоску наполнять силами.

Ну а тут вдруг: приезжайте. Фестиваль «Читай, Тува». На один день, но как уж получилось, что удалось…

Я жил тогда в Екатеринбурге; тут же предложил организаторам маршрут: из Еката в Новосибирск, там пересадка, и из Новосибирска в Кызыл – столицу моей малой родины и мой родной город.

Организаторы ответили: из Новосибирска в Кызыл самолеты летают не каждый день, ваш день с рейсом не совпадает. Придется лететь через Москву. Да и из Москвы в Кызыл летают не всегда, периодами. Сейчас ранняя осень, спрос есть, так что сообщение имеется.

Отпросился у жены. Отпустила. Сказала, что малая родина – святое, как-нибудь три дня выдержит одна с годовалой дочкой.

Ну да, фестиваль был однодневный, но на обратном пути я решил побывать в деревне на юге Красноярского края, в том доме, где после переезда из Тувы жили мои родители. Нужно было забрать хотя бы некоторые, дорогие памяти вещи.

Родители умерли, дом стоял без призора.

Я взял с собой огромный чемодан, хотя обычно путешествую с сумкой для ноутбука или рюкзаком. Приехал в аэропорт, и тут, еще даже не вошел внутрь, теленькнула эсэмэска: ваш рейс задерживается на полчаса.

Обычно самолеты в Москву отправлялись вовремя – люди из Еката летают туда в основном на работу. Купить билет на ночные рейсы в столицу с воскресенья на понедельник и с пятницы на субботу обратно – дело вообще почти безнадежное.

Для некоторых екатеринбуржцев самолет так и вовсе как электричка в Москву для жителей, например, Дмитрова или Коломны. Так что у них все рассчитано иногда поминутно, и вот – задержка.

Редкая, надо отдать должное; еще года полтора назад разнообразные специалисты говорили, что с гражданской авиацией в России скоро станет совсем плохо – самолеты, дескать, почти все иностранные, на запчасти и на покупку новых наложены санкции. Вот-вот небо для граждан РФ станет недоступным. Но – летаем. И в основном по расписанию.

Для меня полчаса – пустяк. Зазор между прилетом в «Домодедово» и вылетом в Кызыл больше трех часов. Что ж, меньше буду торчать в этом «Домодедово», где до сих пор не открыли курилки. Во «Внуково» есть, в «Шереметьево» тоже, а домодедовские кобенятся. (Справедливости ради надо уточнить: во время действия рассказа кобенились, вскоре сдались.)

Очень медленно выкурил сигарету, вошел в «Кольцово», зарегистрировался, сдал практически пустой (пакет со сменой белья) чемодан, вес которого вызвал у девушки за стойкой молчаливое, но выразительное удивление. И, кажется, подозрение.

– В Сибирь еду – обратно он будет под завязку, – объяснил я, чтоб снять это подозрение.

Эх, могла бы ты, девушка, сказать: а билет у вас только до Москвы, тогда бы у меня в голове щелкнуло… Но она не сказала, нацепила на ручку чемодана клейкую бумажку, и чемодан уехал в недра технической зоны.

Я же получил посадочный, поднялся на эскалаторе на второй этаж. Прошел досмотр, в очередной раз (наверняка не в последний) подосадовав, что не вынул дома ремень из джинсов. Ничего этот ремень не держит, хожу спокойно без него, но джинсы ведь без ремня не смотрятся, а в аэропортах приходится этот ремень торопливо (хотя никто обычно не торопит) вытягивать, роняя на пол то, что в армии называют тренчик.

И именно в этот момент вспоминается сцена из фильма с Джорджем Клуни, где он так профессионально проходит все эти досмотры…

Ладно, в общем, и я тоже довольно профессионально прошел, оказался в так называемой стерильной зоне. И сразу почувствовал, как устал. От чего, казалось бы… Но вот так – усталость. Раньше были радость, предвкушение нового, нетерпеливое ожидание полета. Ведь это чудо – здоровенная металлическая штуковина, набитая людьми и багажом, разбегается и взлетает. Наверняка многие, даже привыкшие летать, не понимают, как это возможно. Можно сколько угодно говорить заученное про турбины, особую форму крыльев, но вот так – сердцем, что ли, – мало кто понимает. Лично я не понимаю и воспринимаю как чудо.

Но – налетался я. Налетался за последние годы. «Зажрался» – скажет кто-нибудь. Наверно. И тем не менее жрать, то есть лететь, – надо. Малая родина все-таки. Впервые пригласили…

Купил бутылку воды в автомате, нашел свободное место возле курилки. Уселся. Да, полчаса это терпимо. Тем более что вот можно покурить в любой момент. Курилка здесь существовала все годы запрета. Жестяная будка с дверью на колесиках, с гофрой вентиляции в потолке. Она была вся обклеена перечеркнутыми красным сигаретами: дескать, нельзя категорически. Но пепельницы внутри присутствовали, вытяжка работала. Люди входили и курили.

Хорошо. Отсутствие курилок в этих самых стерильных зонах нервирует, и курить хочется особенно сильно. Вот и курят в туалетах, курильщиков ловит полиция, орут на них уборщицы…

Достал тетрадь с начатой повестью, глянул, что там написал накануне. Попробовал писать дальше. Не писалось. Убрал тетрадь, вынул ноутбук. Стал читать книгу, которую читал время от времени последние недели. Не по работе, а для души. Не читалось.

Тело ломило, словно я физически переработал. В сон клонило. Задремать мешали объявления: туда-то начинается посадка, тех-то срочно приглашают к такому-то выходу, прибыл оттуда-то самолет…

Пошел в курилку. Людей почти что битком. Один раз затянулся и понял: курить совсем не хочется. Ну и не приспособлена эта будка для смакования. Над головой гудит вытяжка, но мало что вытягивает, душно, едко, глаза щиплет… Люди скорее всасывают в себя никотин, смолы и прочее, с отвращением давят окурки на бортике пепельницы-дыры и выскакивают.

Ну и я тоже вскоре выскочил. Снова сел, достал смартфон. Дисплей ожил от моего взгляда, приглашая погрузиться в чтение новостей, постов, блогов, просмотр роликов и фильмов. Можно набрать «Монтескьё» и погрузиться в его «Персидские письма», можно – «Диалоги» Платона попробовать осилить. При помощи смартфона очень многое можно… Нет, не хочу, не могу.

Впрочем, писать хочу, но опять же – не могу. Как-то там в дневнике у Толстого: «Писать не могу, а хочется». Ну вот и у меня типа того. И давно уже, почти год.

В первые недели после двадцать четвертого февраля состояние было, конечно, жуткое. И недоумение, и страх, и стыд, и сомнение в том, что не сошел с ума, что это происходит на самом деле. Но и… В голове постоянно колотилось: сколько сюжетов! сколько сюжетов! Я копировал разные статьи, посты из интернета, записывал детали событий, сводок из так называемых линий соприкосновения, цифры, даты, имена людей, которые вполне могут стать персонажами будущих рассказов, а то и большого романа.

Хм, так Михаил Шолохов, в общем-то, собирал материал для своего «Тихого Дона» – юнцом еще запоминал, фиксировал. Да, он был очевидцем боев, отступлений и наступлений, расправ, налетов, а позже и участником того, что отразилось в последних частях книги.

С другой стороны, необязательно делать местом действия большого романа о переломных событиях истории именно ту территорию, где они происходят. Герой может жить в относительно безопасном Екатеринбурге, например, и переживать (во всех значениях этого слова) не меньше тех, кто живет там, где стреляют…

Так я считал, так готовился к настоящей работе. Но шли месяцы, и сюжеты не превращались в рассказы, большой роман оставался даже не целью, а очень размытой абстракцией. Я успокаивал себя тем, что по горячим следам о таких вещах писать не стоит. Да и следов еще нет – исторические события еще только начинаются, перелом наметился, он неизбежен, но еще не случился. Нужно продолжать собирать материалы, копить впечатления, наблюдать. Время писать еще не пришло.

Правда, над одной повестью я кое-как работал. Начал ее больше года назад – через четыре с небольшим месяца после двадцать четвертого.

Вернее, я набросал ее за один день – действие повести происходит на протяжении 29 июня 2022 года, – а теперь, что называется, расписывал.

Дело двигалось медленно, без охоты, без того, что называют вдохновением. И мешал навязчивый вопрос: кому это надо?

Вот ведь, примерно с четырнадцати до пятидесяти одного года я писал и писал и никогда не задавался им – мнé надо было, мнé это было интересно и важно, а теперь вот задался, и не мог от вопроса избавиться.

Но что действительно на фоне происходящего моя история: герой повести, мой ровесник, приезжает в деревню, где жили и умерли его родители. Пытается придать участку обитаемый вид – рвет траву во дворе и огороде, подновляет забор и при этом вспоминает, вспоминает. У человека ведь под черепом постоянно что-нибудь варится, чаще всего – воспоминания…

Меня часто ругали (теперь не ругают – то ли привыкли, то ли не читают) за мелкотемье, бытовизм. Хотя я пытаюсь насыщать этот самый бытовизм мыслями, пресловутой рефлексией, какими-никакими, но конфликтами. Здесь, в этой повести, тоже пытаюсь. Правда, не очень-то выходит. Перед глазами фильм «Баллада о солдате», и фильм и повесть «Двадцать дней без войны», книги «Время жить и время умирать», «Живи и помни»…

Все это написано, снято через годы и десятилетия после… А что писали тогда, во второй половине сорок первого, в сорок втором, сорок третьем? Не все ведь типа «Они сражались за Родину» (кстати, в первых публикациях «родину» было с маленькой буквы) и «Василия Теркина»… А, да, Зощенко «Перед восходом солнца» написал и вскоре получил отзыв: вывернул наизнанку свою низкую душонку.

Пришло время крупнотемья, и как быть тем, кто всю жизнь поднимал мелкие темы… Да и где те, кто поднимал крупные?.. Есть один писатель – немного моложе меня; мы с ним одно время дружили – так он сразу пришел с романом о войне, о чеченской. Почти двадцать лет назад. Сначала роман восприняли как антивоенный, а позже, теперь… Время показало, что человек по-настоящему сильно чувствует жизнь на войне, или вблизи войны, или в тех ситуациях, когда жизнь его может вот-вот оборваться.

Этот писатель, отменно талантливый (иначе я бы вряд ли о нем сейчас вспоминал), все последние годы утверждал в своей прозе, в статьях, постах: надо воевать. И вот его словно услышали, началось, и он вскоре отправился туда. Кажется, реально воюет.

Наверное, его примеру последуют. Да уже следуют единицы, большинство же литераторов возят помощь, собирают деньги на экипировку, читают стихи солдатам, подбадривают, поднимают моральный дух. Скоро, наверное, и книги пойдут. О войне. Крупная тема…

Да, человека три-четыре из литераторов ушли добровольцами. Один из них, большой, пузатый, несуразный, автор лирических стихотворений и рассказов, тут же пропал без вести. Осталось двое, кажется, сыновей-подростков…