Читать книгу "Люди и Боги"

– Теперь дальше. Одно кольцо сплющи, чтобы вышел плоский длинный прут.

Она сделала.

– Залезь на стул, возьми прут в ручку и просунь сквозь решетку. Она сделана так, что взрослая рука не пролезет, но ты маленькая, сможешь. Потому и прошу тебя.

Крошка Джи немного обиделась. Думала, Инжи просит потому, что она – его помощница и напарница, а оказалось – только потому, что руки маленькие… Но сейчас не время разводить обиды: надо выбраться из камеры и вернуть душу владычице!

– Посмотри на мою дверь – видишь снаружи засов? На твоей двери есть такой же. Нащупай его прутом, подцепи и сдвинь влево.

– Влево – это куда?

Он показал. Она просунула сквозь решетку прут и руку по локоть. Согнула руку, опустила железку, стала шарить по наружной стороне двери. Инжи командовал:

– Левее… выше… теперь правее…

Но даже с его подсказками было идовски трудно. Чтобы достать до засова, пришлось взять прут за самый кончик, он от этого стал вдвое тяжелее. Двигать его тремя пальчиками было почти невозможно. Джи кусала язык от натуги, пыхтела, вжималась в решетку. Наконец, подцепила рукоятку засова, и Инжи выдохнул: «Да!» – но прут соскочил и чуть не выпал из пальцев.

– Ай, каналя! – ругнулась Крошка по-пиратски.

– Каналья, – поправил Инжи. – Но ты при деле не ругайся. Сосредоточься и выполни, а потом сколько хочешь.

– Не получается… Тяжело очень.

– Подложи под себя что-нибудь, станет легче.

Она сложила на стул обломки ведра, залезла, упала. Потерла ушибы, вытерла слезы. Сложила ровнее, аккуратнее. Залезла, просунула в решетку руку с прутом – на сей раз по плечо.

– Легче, дядя Инжи! Сейчас я…

– Тихо! Прячься!

Она тоже услыхала шаги и втянула руку в камеру. Сунула прут и обломки ведра под лежанку, села, чинно сложив руки – и в этот миг дверь отворилась.

В коридоре стояли трое, Джи хорошо видела их: двое из трех держали лампы. Одним был незнакомый мужик в кожаном фартуке, с какими-то железками на поясе. Другим – высокий и красивый воин в лазурном плаще. Крошка назвала бы его добрым рыцарем, если б он не служил злой владычице. Третьей была императрица без души.

– Приказ ясен? – спросила она, и мужик в фартуке ответил:

– Да, ваше величество.

– Тогда приступайте.

Мужик вошел в камеру Крошки, а владычица-злюка и ее солдат – в комнату Инжи.

Мужик придвинул стул и сел рядом с Крохой. Снял с пояса узкий нож – Инжи учил ее метать такие.

– Зачем это? – спросила Крошка. – Здесь метать некуда, стены-то из камня.

Мужик прижал палец ко рту – утихни, мол. Заговорил шепотом:

– Ты хочешь, чтобы стало больно?

– Не хочу, – ответила Крошка тоже шепотом. Мужик в фартуке был какой-то жутковатый, при нем хотелось говорить тихо, а не громко.

– Тогда кричи.

– Кричать, когда будет больно?

– Нет, дуреха, сейчас.

– А… зачем?

Он, кажется, начал терять терпение. Но голоса не поднял, все так же прошептал:

– Слушай. Я не обязан тебя мучить, но ты должна кричать. Владычица велела, чтобы ты кричала. Ясно?

Да, стало чуть яснее.

– Это как в сказке? Она злая и любит детские слезы? Нужно кричать и плакать?

– Да нет же, просто закричи!

– А как?

Он замахнулся кулаком. Крошка взвизгнула.

– Хорошо, но давай дольше.

– Иииииии! – завопила Джи.

– Можешь не так пискляво? Уши вянут.

– Аааааааа!

– Ага, теперь прокричи какое-то слово.

– Какое?

– Ну, хоть: «не надо».

– Хоооть не наааадооо!

– Дура!

– Ааа! Не надо! Больнооо! Аааааааа!

– Угу, – шепнул мужик. – Так подойдет. Передохни чуток, потом давай снова.

Во время передышки она прислушалась, что творилось у дяди Инжи. Услышать было легко: в отличие от фартучного мужика, Инжи говорил в полный голос.

– Прекратите это, ваше величество! Она не виновата! Отпустите, дитя же!..

В ответ раздались холодные слова злюки:

– Я тоже была деткой. По крайней мере, вы меня так звали.

– Да, провинился, я ж не спорю. Но Кроху не мучьте! Чем она заслужила?!

– Сударь, вместе со мною тоже страдала невинная девушка. Я слушала ее крики. Послушайте и вы, разделите мои чувства.

– Сейчас давай, – шепнул мужик Крошке.

Она завопила. В камере Инжи что-то произошло: раздались быстрые шаги, звук удара, звук падения, стон.

Мужик усмехнулся:

– Давай чуть тише, а то он там убьется об лейтенанта.

– Это Инжи упал?!

– Ну, не лейтенант же.

– Дядя Инжи! – Кроха кинулась к двери, но задохнулась, когда мужик поймал ее за шею.

– Так не договаривались. Не беги, а тут сиди. И вопи, будто я тебя пытаю. Ага?..

Мужик отпустил Кроху, она покричала, сколько было дыхания. Умолкла, прислушалась к той камере. Говорила злюка:

– Вы оказали мне последнюю милость: попросили шейландцев поговорить со мной, чтобы было не так страшно. Вот и я пришла с вами поговорить. Не желаете ли?

– Отпустите Крошку, будьте же…

– Вы звали меня Мирой и деткой. Зовите теперь так же. Меня постоянно предают люди, говорящие: «Ваше величество». Хочу вспомнить, каково быть преданной человеком, который говорит: Мира.

– Святые Праматери! Детка, какою же ты стала…

– Я стала? Возможно, меня сделали такой?.. Эй, что за тишина! Почему не слышу криков!

Мужик кивнул Крохе, она завопила, но не слишком громко – не хотелось кормить бездушную злюку. В перерыве услышала:

– Так вот, сударь, я желала побеседовать с вами. Знаю одну любопытную тему: прощение. Хороший человек советовал мне научиться прощать. Я потренируюсь на вас, Инжи. Не стану лгать: это сложная задача. Помогите, будьте так добры.

– Как помочь?

– Вы учили меня справляться с похмельем, бороться со скукой, очаровывать мужчин, убивать людей… Теперь научите прощать. Скажите что-нибудь такое, что поможет мне простить вас.

– Ваше величество, ну…

– Мира.

– Мира, пойми… Я ж не хотел тебе зла, просто служил. Приказали – сделал. Сама же помнишь: я к тебе со всей душою. Но приказ есть приказ, не отвертишься…

– Скучно, – ответила она. – Эй, палач, мне скучно!

Мужик в фартуке кивнул Крохе. Вместо крика она шепотом спросила:

– Ты – палач?

– Ага. Вопи давай.

Она коротко визгнула и вернулась к вопросу:

– Казнишь людей?

– Пытаю, казню.

– Часто?

– Раз в месяц, а то и реже. Здесь тихо, это ж не Фаунтерра.

– А как казнишь? Топором?

Он пожал плечами:

– Как суд решит. Топором, петлей, колесом… Кричи еще.

– Ааааа!..

Она что-то пропустила – когда утихла, снова говорила злюка:

– Не пытайтесь разжалобить, сударь. Не люблю жалких людей, да и вам не к лицу.

– Детка, я не о жалости, а о жизни. Мы не выбираем, какими быть. Сама сказала: нас такими делают. Кругом жестокость, равнодушие, подлость – вот и мы становимся…

– Что за словечко – «мы»? Вы видели меня подлой или равнодушной?

– Видел жестокой. Сейчас вижу. Пытаешь ребенка.

– Не волнуйтесь, Инжи: скоро займемся и вами. Скажите, наконец: как мне вас простить? Вы верите, что можно быть подлецом, что жестокий приказ или жестокая жизнь оправдывают злодеяния. Выйдя отсюда, вернетесь на ту же дорожку.

– Клянусь, что…

Палач кивнул Крохе, она покричала.

– Простите, не расслышала, – буркнула злюка.

– Я больше не…

Палач снова кивнул, крик оборвал слова Инжи.

– Снова не уловила, шумно здесь.

– Я изменился, стал другим!

Палач кивнул, Кроха шепнула:

– Подожди, дай послушать!

– Велено кричать.

– Тебе же тоже любопытно. Ну хоть минутку!

Он смирился и навострил уши. Злюка говорила:

– Сударь, скажите еще, что изменились благодаря мне. Соврите о том, как горько раскаялись и извелись упреками совести, все осознали, все переосмыслили. Молили богов дать второй шанс – и тут явилась Крошка Джи. Почти как я, только мельче и трогательней. Не это ли доказательство вашей перемены?

– Верь или нет, но так все и было. Чем хочешь поклянусь…

– Клянитесь чем угодно, я не поверю. Вы были хитрецом, им и остались. Кроха для вас – маскировочный плащ. Кстати, палач, почему не слышу криков?!

Палач не успел ответить – снова что-то случилось. На сей раз шагов почти не было, только один, тяжелый – как прыжок. Тут же удар, еще удар, стон, удар, лязг железа. Глухой звук тела об пол.

– А он быстрый, – сказал солдат императрицы.

– Дядя Инжи! – закричала Кроха и метнулась мимо палача, но снова была поймана. Тяжелая ладонь зажала ей рот.

– Это становится опасно, – сказал солдат. – Ваше величество, позвольте его обезвредить.

– Он нужен живым.

– Подсечь сухожилия – жить будет, но не встанет.

– Как думаете, Инжи, дельный совет? Нужны вам еще сухожилия ног?

Раздался кашель, кряхтение, хруст суставов. Не без труда дядя Инжи поднялся на ноги.

– Ладно, детка. Раз так сильно просишь, то слушай. Только не злись потом, сама ж напросилась. Ты вот носишься со своею обидой, строишь из себя невесть какую мученицу… Сперва я исполнил двух человек, а потом устроился в гильдию. Там меня доучили и дали несколько заданий. Исполнил еще пятерых, лишь тогда попался. На суде из семи доказали только одного – потому я получил не петлю, а цепь, весло и миску похлебки. Но на галере Инжи Парочке не понравилось. Может, кто и рожден для гребли, но не я. Сбежал твой Парочка с галеры, а надзиратели были против – пришлось еще двоих уделать: одного цепью, второго за борт. Потом я странствовал и не много исполнял, но иногда приходилось. А потом занесло Парочку в Уэймар, где и нанялся к доброму графу Шейланду. Как думаешь, детка, ты была первой, кого мы выкрали по заказу графа? Пожалуй, и не второй… Словом, я к чему веду. Ты осталась жива и здорова, только хлебнула страху, да поболело чуток. Не кривись, так все и было. Может, ты права, и я законченный подлец, но не тебе о том судить. А может, есть во мне что-то такое, за что и простить можно – но снова же, не тебе решать. Ты, может, простишь мне свои страдания – а остальное кто простит? Только Праматери взглядом сверху могут все оценить по справедливости. Хочешь простить меня или не простить – вылези из своего тельца, представь себя Праматерью, посмотри ее глазами.

Воцарилась тишина. Палач уважительно покачал головой: во твой Инжи завернул! Крошка гордо подняла нос: да, он может.

А в коридоре тем временем раздались шаги. Еще один воин в синем – даже выше и красивее первого – прошагал мимо камеры Крошки и вошел к Парочке.

– Ваше величество, срочное сообщение.

– Благодарю, капитан. Дайте мне несколько минут.

– Кхм… Владычица, лучше прочтите эти письма сейчас. Они имеют прямое касательство к нашей беседе… ну той, о прощении.

Раздался шорох бумаги. Долго висела тишина, потом – снова шорох. Тишина стала такой мучительной, что Крошка спросила:

– Покричать?..

Палач шепнул:

– Не, сейчас не надо.

Шорох – и снова тишина. Потом легкие, звонкие шаги – владычица расхаживала по каменному полу. Наконец, раздался ее голос. Он, как будто, стал теплее:

– Благодарю вас, капитан. Действительно, очень важно.

– Рад служить.

– Взяли их у Бэкфилда?

– Так точно.

– Он собирался продать их мне или кому-то другому?

– Сложно судить, ваше величество. Я встретил его на выходе из голубятни. По меньшей мере, он не хотел отдавать их мне.

– Бэкфилд жив?

– Конечно. Во Дворце Тишины хороший лекарь.

Крошка услышала кашляющий звук и не без труда поняла: это владычица усмехнулась.

– Вы – моя опора, капитан. Я очень вам обязана.

– Рад служить вашему величеству!

– Скажите… тот шприц с жидкостью – еще у вас?

– В Фаунтерре, в холоде.

Ее каблуки клацнули несколько раз, она остановилась в новом месте – наверное, возле Инжи.

– Что ж, сударь, ваш совет звучит очень дельно, как и все ваши советы. Я принимаю его.

– Ты шутишь!..

– Ничуть. Скажите, тот судья, что послал вас на галеру, был справедлив?

– Самый честный изо всех, кого я видел.

– А Праматери Ульяне доверяете? Считаете ее справедливой?

– Странно мне было б не верить ей. После всего, что для нее сделал, я ее любимый слуга.

– Тогда предлагаю вам два варианта на выбор. Первый таков: вы просто вернетесь на галеру. Мы доверимся честному судье и выполним то, что он предписал. Крошка Джи, конечно, выйдет на свободу.

– Сегодня выйдет?

– Как только мы с вами договоримся.

– За это благодарствую… Но галера Парочке не очень-то по вкусу. Что за второй вариант?

– Второй таков… – владычица помедлила, и Крошке почудилось, что кусочек души все-таки сохранился в ней. Чувство развеялось сразу, едва злюка заговорила: – В вашу вену введут жидкость: смесь крови, трупного яда и некоего особого вещества. С равным успехом вы можете умереть или выжить, или обрести особую силу. Я буду считать это судом Ульяны Печальной. Если умрете – значит, Праматерь взяла вас. Если выживете – значит, она вас простила, тогда прощу и я. В этом случае забуду все ваши проступки и верну вам свою дружбу, и дам хорошую работу, если пожелаете. Одно условие: вы больше не станете убивать. По крайней мере, без моего приказа.

– Гм… Детка, сколько мне дано на решение?

– Минуты две.

– Дашь увидеть Крошку Джи?

– Конечно.

* * *

Май 1775 г. от Сошествия

Спустя шесть дней

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

Гвардеец, несший вахту слева от двери, наполнил рюмку вином из кувшина и опрокинул в рот.

– Достойный напиток.

– Достойный ее величества, – кивнул Рональд Вигам.

– Она давно не пила, – отметил гвардеец.

– Знаю. Шесть дней.

Воин протер бокал платком. Конечно, он не видел в Рональде отравителя, но служба есть служба. В ответ на стук в дверь раздалось: «Войдите», – и Вигам вошел.

Ее величество сидела у стола, заваленного бумагами и томами. Страницы пестрели рисунками – кажется, то были реестры Священных Предметов.

– Ваше величество, простите непрошенное вторжение. Я решил порадовать вас восхитительным вином: оркадским куадо семилетней выдержки.

– Верю, что ваш выбор, как всегда, прекрасен. Поставьте здесь, будет чем запить шоколад.

Он опустил кувшин и бокал в крохотный просвет между бумаг, возле вазы с конфетами.

– Ваше величество… позвольте, я осмелюсь дать вам совет. Не стоит закусывать вино шоколадом: это убивает вкус напитка.

– Правда?..

– Да, ваше величество. Шоколад очень вязок, он обволакивает рот и мешает вину соприкоснуться с органами вкуса.

– Благодарю… Сударь, вы подаете мне вино почти полгода. Каждый второй раз я пью его с конфетами. Почему только теперь вы раскрыли тайну?

Вигам помедлил. Правдивый ответ был долог, а может ли чашник злоупотреблять временем господина?

Правда состояла в том, что северянка не пила уже шесть дней подряд. Прежде такое случалось лишь раз – не по желанию Минервы, а по воле ее исповедницы. Теперь же северянка сама решила воздержаться, и шесть сухих дней вызвали в душе Вигама перемену. Впервые чашник задумался: а ведь он может ее потерять! Минерва не знала сортов и марок, смешила весь двор грубостью вкусов – но она пила. Каждый вечер Вигам приносил ей что-нибудь – и был нужен. Не просто нужен! Он дарил ей отраду, врачевал душевные раны, пускай и грубым снадобьем. Чашник при пьющей владычице – первый среди дворцовых слуг!

Но он постоянно жаловался на судьбу и обидел богов своею неблагодарностью. Они отплатили Вигаму: северянка бросила пить. Всего шесть дней прошло, но чашнику хватило, чтобы сполна ощутить пустоту. Чего стоит его родовая привилегия – наполнять кубок владычицы, – если владычица не просит кубка? Даже лорд-канцлер с лидским орджем мало радовал Вигама: настроение герцога не зависело от орджа, чашник не спасал его от душевной боли, а просто наполнял бокал.

И вот Вигам сам, без спросу, приплелся к Минерве, неся кувшин лучшего, любимого своего куадо. Без воды, без примесей – вкус чистый и светлый, как печаль чашника.

– Ваше величество давно не просили вина, – сказал он наконец. – Я подумал, что напиток богов опротивел вам из-за неправильного способа употребления. Потому и решился дать совет. Если будет позволено, я бы добавил еще кое-что.

– Слушаю вас.

– Когда ваше величество не ест шоколад, то пьет вино безо всякой закуски. Это тоже мешает наслаждению. Вкус большинства вин лучше всего раскрывается благодаря фону из определенного яства. К нынешнему куадо прекрасно подходят нежные мясные блюда – например, паштет из гусиной печени.

– Звучит весьма познавательно… Сударь, когда хотя бы часть моего разума освободится от политики, экономики, армии, налогов и Священных Предметов – не будете ли так добры научить меня разбираться в винах?

Вигам моргнул.

– Это… это честь для меня, ваше величество! Конечно, с великим удовольствием!

– Ловлю на слове.

Вигам спросил с замиранием сердца:

– Только, ваше величество, чтобы изучить вкусы, нужно будет пробовать… Если вы совсем откажетесь от спиртного, то я не смогу…

Владычица улыбнулась в ответ:

– Мне далеко до Вильгельма Великого. Я не обладаю такою силой воли, чтобы отказаться совсем. Я только решила несколько ограничить себя. При моем визите в Маренго произошло кое-что… Пришлось принимать непростые решения, управлять чужими судьбами. Я поняла: если беру на себя смелость судить, оценивать, прощать или не прощать – то должна сама стать хоть немного лучше. Вы согласны?

– Ваше величество, это попросту невозможно! Я не нахожу в вас изъянов! Кроме одного, совершенно ничтожного: склонности к белому сладкому вину. Поверьте, его создали южные торговцы чтобы убивать купцов-конкурентов. По чистой случайности этот снаряд угодил в императорский двор.

Минерва рассмеялась и попробовала куадо.

– Очень вкусно, сударь. По-особому вкусно.

– К тому и стремился, ваше величество.

– Вот только, кажется, это вино плохо подходит к размышлениям, а мне очень нужно подумать. Принесите его, когда буду гордиться собою, а сейчас велите подать кофе.

– Конечно, ваше величество. Рад служить!

Он вылетел из кабинета буквально на крыльях и промчался по коридору словно сокол, отпущенный из клетки. Боги, каким же был дураком, что не ценил! И Адриан, и Телуриан слыли тонкими знатоками вин, их вкус еще с юности был совершенен, отец Вигама служил их чашником – но не наставником! Рональду выпал исключительный шанс: обучить владычицу-невежду, взрастить из нее истинно великую царицу! Какой еще чашник за все века Династии мог похвастать такою миссией?

Ослепнув от радости, Вигам чуть не налетел на встречных – точно как в день ссоры фрейлины с Минервой. Только теперь на пути попалась не леди Тальмир, а гвардейский капитан, ведущий девушку. Вигаму было не до них, он думал о своем, потому несколько секунд тупо пялился на девицу, почти ее не видя. Потом сообразил: она носит плод, месяц этак третий. Еще почти не видно, но у Вигама с тремя-то детишками глаз наметан.

– Простите, сударыня, не хотел вас напугать.

– Смотри, куда прешь!

Тут он заметил еще одно: одежда на девушке – простая, мещанская. Чашник возмутился: по какому праву мужичка ему хамит? Он обратился к гвардейцу:

– Капитан, что делает простолюдинка в императорских покоях? Я не хочу проявить бестактность, но если владычица увидит, кого вы привели, а тем более услышит ее речь…

– Это не простолюдинка, а личная гостья леди Тальмир. Позвольте пройти.

Они двинулись своим путем. Вигам задумался.

Он был честным парнем и знал свое место. Тот разговор фрейлины с Минервой подслушал из чистого любопытства и никому не посмел пересказать. Однако теперь знание налагало обязательства. Он слышал, как императрица заподозрила фрейлину в измене. А нынче эта самая фрейлина зовет во дворец невесть кого, еще и задействует капитана гвардии. Если происки Лейлы Тальмир получили развитие, Вигам должен об этом узнать и защитить владычицу. Или не должен? Или все-таки?..

Он рассудил мудро: подумать можно и потом, а вот послушать потом нельзя. Спустя минуту он стоял в черном коридоре, предназначенном для горничных и лакеев. Коридор для слуг огибал спальню леди Тальмир, и кто-то говорил Вигаму, что там имеется щель между камней. Оставив поднос, он стал оглаживать драпировку чуткими пальцами, пока не нащупал прогиб: ткань есть, а камня под ней нету. Вигам припал ухом к отдушине.

– …как же ты добра, что пригласила во дворец! Я вне себя от счастья!

Голос не принадлежал фрейлине, значит, говорила мужичка. Вигам протер уши: она зовет леди Тальмир, вторую женщину двора, – на «ты»?!

– Вот только я ничего не рассмотрела из-за темноты. Днем у тебя не нашлось времени? Или боишься, что кто-нибудь увидит твою дочь?

Нет, слух точно подводит Вигама: эта простолюдинка говорит «ты» второй женщине двора, и к тому же собственной матери!

– Молчи и слушай, – прервала ее леди Тальмир.

– Ха-ха! Я всю жизнь только это и делаю: молчу и слушаю тебя! А ты меня слушала когда-нибудь? Или все заглушает голос твоей жалости к себе?!

– Я слушала две недели назад, когда ты сообщила новость. Я потратила это время, чтобы исправить твою ошибку.

– Бедная мамочка, как же тебе не повезло со мной! Только сбылась твоя мечта: вернули ко двору, приманили, приласкали, как собачку, – жить бы да радоваться! Но на зло есть я со своими…

Раздался сухой хлесткий звук – видимо, пощечина. Вигам не был уверен: ему не случалось давать оплеухи жене или дочкам, никто не доводил его до такого.

– Ай! – вскрикнула мужичка и умолкла.

– Слушай и смотри, – отчеканила леди Тальмир. Раздался шорох бумаг. – Вот адрес одной дамы, которая улаживает вопросы, подобные твоему. Она знает твое положение и найдет подходящую партию – мужчину из хорошей семьи, который закроет глаза на оное положение.

Вигам присвистнул: вот, значит, как! Дочь фрейлины носит в животе бастарда! Не диво, что леди Лейла держит это в тайне.

– Дама ждет оплаты за услуги; жених захочет вознаграждения за свою снисходительность. Здесь пять тысяч эфесов в векселях и ассигнациях, этого будет достаточно.

Снова шорох бумаг.

– И последнее. Нельзя ждать, что твой жених окажется первенцем лорда – такого чуда не сотворит ни одна сводница. Но я хочу, чтобы не дочь, так внучка моя стала дворянкой. Вот грамота за подписью владычицы о пожаловании мне ленного владения: две деревни и восемьсот акров земли на берегу Ханая. А вот дарственная на твое имя.

Судя по шороху, мужичка взяла бумаги. Леди Тальмир сказала:

– Ты должна знать. Чтобы получить это так быстро, я совершила один очень мерзкий поступок и пошла на ссору с ее величеством. Рискнула и честью, и положением. Лишь по милосердию владычицы ты держишь в руках эти бумаги.

– Зачем ты это говоришь? Я теперь должна сгореть от стыда? Ползать на коленях и молить о прощении? Ты тоже поступила, как я! Меня б на свете не было, будь ты святошей!

– Я не имею намерения прощать, потому в просьбе нет смысла. Надеюсь в следующий раз увидеть тебя через пять лет, когда придет время отдать внучку в пансион. Не думай, что я позволю тебе испортить дитя. А теперь – ступай.

Она дважды хлопнула в ладоши. Скрипнула дверь, раздались тяжелые мужские шаги.

– Будьте добры, капитан, проводите сударыню.

Мужичка сказала что-то напоследок, но Вигам не расслышал: он был слишком потрясен.

Дочь леди Тальмир опозорила себя и мать, втоптала в грязь имя рода – и все равно получила жениха, деньги и титул. Единственною карой стало всего лишь отсутствие прощения! Рональд Вигам не мог вообразить, чтобы он сам или его отец, или мать, или хоть кто-нибудь на свете так великодушно обошелся со своим ребенком.