Читать книгу "Красные стрелы"

2

Ночью мне приснился странный, навеянный веществами и алкоголем сон. В нём я увидел своих родителей.

Мы работаем на даче: я, мои папа и мама. Убираем граблями опавшую в саду листву. Время года – осень. Солнце висит в небе, как кусок жёлтого сыра. Небо же похоже на пластилиновое. Кругом шуршит пожухлая листва, а в двух ульях, что стоят в саду, тихо жужжат жёлто-чёрные пчёлы. Тела их распухли от мёда и медленно передвигаются в прохладном октябрьском воздухе, проплывают по нему маленькими крейсерами. Я собираю граблями листву в большие кучи, затем мы относим эти кучи за дом, там мы сожжём потом всю эту листву. На моём отце смешная хипстерская панама, он всегда любил панамы, правда вкус у него был своеобразный, из-за чего они смотрелись на нём как-то несуразно. Мама была в своей старой куртке, которую она всегда использовала для работы в саду в такую погоду. Время тянулось медленно, как это всегда происходит в деревне. Ритм жизни здесь не такой быстрый и куда более размеренный, чем в городе, поэтому часов в сутках тут немного больше. Грабли мои опускаются в садовое одеяло, сотканное из травы, стеблей цветов, сорняков и опавших листьев. Грабли напоминают руки скелета, что пытается вылезти из могилы, цепляясь своими скрученными пальцами за податливую земную твердь. Странно, я вроде бы не умирал, но ощущаю себя мертвецом. Когда я делаю перерыв, чтобы покурить сигарету, то замечаю саван из чёрно-синих туч, что движется к нам с востока, отвоёвывая у пластилинового неба синюю пространственную гладь. Я курю, сидя на небольшом брёвнышке. Пчёлы крутятся возле улья, а родители о чём-то увлечённо общаются, вспоминают молодость, собирая фрагменты памяти мыслями, точно листву граблями. Ветви яблонь тихо покачиваются на ветру. Одно яблоко, красное и наливное, падает на землю, словно бомба. Раздаётся приглушённый хлопок, и маленький петардный взрыв подбрасывает листву и комочки земли вверх. Никто, кроме меня, этого не замечает.

Нас всех ограбили, думаю я, нас всех кто-то ограбил, но мы забыли то, что у нас украли. И это самое страшное. Если ты не помнишь то, что у тебя украли, то ты и в суд не сможешь обратиться. Время не такое простое, как думают многие люди. Оно нелинейно. Я делаю глубокий вдох, чтобы уйти глубже в прошлое, проникнуть туда, где ещё не было всех этих проблем, и мне это почти удаётся, но внезапно начавшийся дождь, пролитый из тяжёлых туч, как кровь из распоротого брюха свиньи, отвлекает меня, и пленительный образ детства, который по-прежнему жив в далёком уголке моей вселенной, уходит от меня, ускользает, как бумажный кораблик, попавший в быстрое течение весеннего ручья. Вот чёрт! Дождевые капли вгрызаются в землю, впиваются в неё, точно маленькие бомбочки. Деревья в нашем небольшом саду начинают отекать, неужели они и правда слеплены из пластилина, хотя почему бы и нет? В конце концов, весь наш мир – это одна большая фикция, иллюзия, игра. Я кидаю окурок на мокрую листву, и он шипит, словно змея, которой придавили хвост. Всё стекает, мои родители идут в дом и зовут меня за собой. Мы заходим на веранду, что пристроена к дому, разуваемся. Я оборачиваюсь, чтобы закрыть дверь. Вижу, что небо уже всё в тучах, словно в коконе. Сверкает молния, и в её синем свете я вижу огромного пса, что сидит возле крыльца. Я замираю в ступоре. Что за чёрт? Пёс чёрный и такой большой, что я не понимаю, как раньше его не заметил. Я смотрю на пса, а пёс на меня, и я всё понимаю, но слишком поздно. Пёс делает огромный прыжок вперёд, я толкаю дверь, но он успевает влететь в неё с обратной стороны прежде, чем я закрыл её на засов. Собака поднимается на задние лапы, и её морда оказывается на одном уровне с моей головой. Морда большая, лохматая и оскаленная. Шерсть закручена, словно лопасти пропеллера. Она не лает. Я держу дверь, но собака давит с невероятной силой. Я слышу, как в ужасе кричит мать, а затем отец подскакивает ко мне, наваливается на дверь плечом. Мы почти что закрываем дверь, но пёс такой сильный, что не даёт нам этого сделать.

– Держи дверь, папа, – кричу я и бегу на кухню.

Два ножа. Я нахожу их быстро, словно в ладонях у меня магниты. Бегу обратно через коридор. Родителей моих на веранде нет, как и чёрного пса. На веранде очень холодно, а возле раскрытой двери и чуть поодаль, у кровати, лежат две кучи праха, похожие на кучи листвы, что мы собирали граблями в саду. И тут я всё вспоминаю. Я вспоминаю, что родители мои мертвы, а сам я сплю. Я пытаюсь отмотать время назад, я не хочу просыпаться в этой квартире, я хочу уйти туда, где всё было не так уж и плохо. Уйти, уйти. Были бы ещё ноги, чтобы ходить. Да вот только ноги мои куда-то исчезли. Исчез и я сам, а потом вновь появился. Но был ли смысл в этом появлении или хотя бы замысел?

Мир собирается обратно. Кто-то включил перемотку. Капли дождя движутся реверсивно вверх, а сигарета собирается, спрессовывается, и вот никто и не курит уже. Грабли цепляют листву стальными пальцами и волочат её по земле.

– Ты знаешь меня? – спрашивает у меня кто-то из-за спины.

– А? – я поворачиваюсь и вижу склонённого к земле, горбатого, но высокого старика. Он одет в плащ. Одна рука у него обычная, а вторая очень длинная, непропорциональная, деформированная. В этой руке-коряге у него трость. Он вытягивает трость в мою сторону и повторяет свой вопрос.

– Ты знаешь меня?

– Кажется, что нет. – Я всматриваюсь в лицо старика. Оно выглядит высеченным из камня. Все черты его лица очень резкие и острые, а лоб высокий, растянутый, как полотно.

– Может, мы всё-таки когда-то были знакомы, как думаешь? – когда он говорит, то его губы широко раскрываются, словно створки раковины. Зубы серые и большие.

– Не припоминаю, – я вставляю в зубы сигарету и закуриваю. Скрученный в бумагу табак разгорается неохотно, как будто он отсырел. Я поворачиваюсь к родителям, чтобы спросить у них, знают ли они этого мужчину, но сзади никого нет.

– Ты что-то потерял? – спрашивает старик.

– Мои папа и мама, – растерянно отвечаю ему я, – они ведь были здесь. Были здесь буквально минуту назад.

– Я так не думаю.

– Что? – я удивлённо смотрю на этого незваного гостя.

– Я не видел их, пока шёл сюда.

– А кто ты, собственно, такой? – меня начинает раздражать этот противный старик, который к тому же проник на чужую частную территорию. – Ты наш сосед?

– Нет, – он вдруг тихо смеётся или, скорее, каркает, – я не ваш сосед.

– А кто ты?

– Ты можешь пострадать, – произносит он тихо и начинает приближаться ко мне. Его ноги, обутые в изношенные ботинки, едва слышно шуршат по траве.

– Чего это вдруг?

Старик садится передо мной на траву и откладывает в сторону трость, затем он достаёт из кармана плаща сигарету и закуривает. Я замечаю на его деформированной руке розовые наросты, похожие на кораллы.

– Они ищут тебя, – отвечает старик, – а ты ищешь их, хоть сам пока и не понимаешь этого. Когда вы встретитесь, произойдёт непоправимое.

– Встречусь с кем?

– С господами, – старик ехидно ухмыляется и выпускает из своего серого рта струю голубого дыма. Дым загадочно клубится в прохладном воздухе. Его завитки похожи то на серпы, то на кровавые косы.

– С какими ещё господами?

– С теми, – он указывает пальцем нормальной руки себе под ноги, – которые живут под землёй.

– Ты сумасшедший, – я качаю головой, – покинь наш сад.

– Этого сада нет.

– Что? – мне вдруг делается очень тревожно. По позвоночнику пробегают ледяные жуки.

– Этого сада нет, а Подземный Город есть. Его обитатели ищут тебя.

– Зачем они меня ищут?

– Потому что теперь всё иначе. Теперь всё иначе, – он смотрит куда-то в сторону, куда-то за меня.

– Что иначе?

– В наш мир проникло зло. Оно и раньше тут было, но действовало исключительно через людей. Теперь зло ползёт сюда напрямик. Понимаешь?

– Уйди отсюда.

Старик поднимается, оставляя на траве окурок своей папиросы.

– Если ты увидишь человека с огромным глазом, что одет в костюм-тройку, не разговаривай с ним. Он несёт угрозу.

– О ком ты говоришь?

– Он ищет тебя.

Я качаю головой и ничего не отвечаю.

– Они могут менять людей. Могут вставлять в них всякие устройства, приборы, антенны. Я могу показать тебе это. – Старик оттягивает полу плаща в сторону, и я вижу, что его оголённый торс окутан лианами проводов, а из груди выпирает иссиня-чёрная металлическая панель.

– Что… что за чёрт? – у меня кружится голова, и я падаю на траву. Она очень спокойная, эта трава. Запахи исчезают. Старик тыкает в меня тростью и говорит:

– Остерегайся их, приятель, они могут изменить тебя. Они могут вставить в тебя материал.

Старик уходит, а небо закручивается в воронку.

– Я предупредил тебя, – слышу я его голос. Шаги удаляются. Снова начинается дождь. Мимо меня пробегает большая чёрная собака. Я слышу свой собственный голос откуда-то со стороны дома. Солнце исчезает за тучей, а жизнь исчезает за смертью. Сон сменяется явью, но явь снова сменяется сном. А была ли явь чем-то отдельным или это просто ещё один эпизод из общего фильма?

Пробуждение было нервным и резким, словно меня кто-то выплюнул из мира сна обратно в реальность. Хотя что ещё было реальностью – вопрос неоднозначный. На улице ещё была ночь, время на часах – пять утра. Сердце билось быстро, словно бы я только что отплясывал под техно. Я распахнул шторы и выглянул в окно. Наступила зима, и светало теперь поздно. Двор под моим окном был пуст, покоился во сне. Темнота накрыла его чёрным саваном, как мать накрывает умершее дитя. Стало немного тревожно.

Я пошёл на кухню и заварил себе кофе. Время в пять часов утра, вне зависимости от времени года, всегда одинаково странное. Оно будто бы замедленное, вялое и холодное. Кофе не сильно согревает. Через приоткрытую форточку сквозит, и я принимаю волевое решение закрыть её.

Перекусив бутербродами, я иду к себе в комнату, сажусь за стол, включаю компьютер, захожу в социальные сети и какое-то время растворяюсь в потоке новостей, чьих-то фотографий и смеющихся смайликов.

После вчерашнего меня немного подташнивает, а голова напоминает ведро, в которое кто-то кидает камни. Или не камни. Я вспомнил, как в детстве копал с родственниками картошку на бабушкином огороде. Лопатой орудовал, как правило, мой отец, а мне же было нужно класть картофельные клубни в ведро. Кидать их было нельзя, необходимо было именно класть: аккуратно и спокойно. Это воспоминание всколыхнуло во мне кошмарный сон. Я поёжился, мой стул со спинкой показался мне вдруг ужасно неудобным. За окном было ещё темно и мрак, как будто бы прилип прямо к оконному стеклу. Он был размазан по нему, как масло по куску хлеба.

Я съел таблетку и задумался о чём-то, глядя в монитор. Через какое-то время взгляд мой съехал куда-то вниз, в темноту.

Перед тем как я заснул за своим столом, у меня случилось небольшое видение, хотя, быть может, это уже был сон. Началось всё с того, что я ощутил чьё-то присутствие, кто-то был за моей спиной. Обернуться я уже не мог, тело моё отключилось, стало парализованным. Перед тем как закрылись глаза мои, я увидел руку в белом халате, что вылезла откуда-то из-за моего плеча. В руке было сжато бритвенное лезвие. И оно было испачкано кровью. Попытка закричать не увенчалась успехом. Лезвие приблизилось к моей шее, стало неотвратимым.

3

Кто-то просыпается, а кто-то засыпает. Такова жизнь: сказка без начала и конца. Кольцевидная и длинная. Стрела, чей наконечник входит в своё же перо. Лежу и смотрю на мир. Но кто лежит и смотрит на мир? Мой мир сейчас – это кафельная стенка, похожая на черепаший панцирь. А ещё вода, ёмкость из нержавеющей стали и один метр восемьдесят два сантиметра худого тела. По ванне плавает лезвие. Оно имеет холодную и острую форму. Прямоугольное. Остроконечное. Лезвие. Я лежу и смотрю на него, выглядываю из мыльной жидкости, точно крокодил из грязной воды бразильской речки. Два глаза вытянулись, как перископ. Лезвие похоже на катер. На быстрый катер. Я ныряю под воду, задерживая дыхание в лёгких, а когда снова всплываю на поверхность – лезвия на волнах водной глади уже нет. Куда же оно делось? Тоже нырнуло? Хочется раствориться, растаять. Пусть мои молекулы рассыпятся на триллионы свободных единиц, ощутят свободу и полетят в тех направлениях, в которых сами захотят. Моё тело – темница, замок для колоссального количества клеток, всяких бактерий. Они все ждут моей смерти, потому что тогда начнётся процесс разложения и они все освободятся. Но освобожусь ли я? Буду ли я? Останется ли в мире хоть одно Я через пару тысячелетий? Конечны ли эти Я, и является ли каждое Я уникальным, или все они просто разные грани и выступы одного и того же субъекта? Как всё это понять, как всё это осмыслить простому человеку?

Я снова ныряю под воду, ухожу на глубину. Морские кораллы и рифы встречают меня тихим многовековым шёпотом. Это эхо эволюции, голос природы. Водоросли опутывают меня, сплетаясь с моими волосами, организуя причудливую структуру, симбиоз. Косяк рыб проплывает мимо. В глазах рыб я вижу мудрость, которая выражается в отсутствии мыслей. Мысль есть ложь, мысль есть предательство природы. Мудрость не в мыслях. Мудрость вне мыслей. Невозможно выразить словами ни одной жизненной истины, ибо слова не способны на конкретику. Они могут лишь обволакивать, обтекать, сверкать, сиять, кричать, хрипеть, но они не могут объяснить, не могут предоставить факт во всей его полноте и ясности. Краткость – сестра таланта. Молчание – признак мудрости. Надо быть лаконичным, собранным. Направляй свой поток в одно русло и ползи туда. Будь рыбой, черепахой, электрическим скатом.

Медуза жалит меня в руку. Больно жалит. Несколько струек крови, красных тонких ресничек, высвобождаются из моего тела, расцветая красивым красным букетом неземного цветка.

– Не бери на душу грех, – говорит мне кто-то. Голос преломляется, проходя через толщу воды, увязая в её материи, её плотном теле.

Я отталкиваюсь ногами от холодного жёсткого дна и поднимаюсь наверх. В ванной нет никого. Только я. Кто же говорил? Мочалка, пена для бритья, мыльный кирпич? Кто обращался ко мне только что, когда я плавал по бескрайнему морю? Смотрю на вытяжку. Со мной мог кто-то говорить и через неё, верно? Я замечаю кровь: она бежит по моей руке, течёт, капает, падает. Чёрт! Я порезал себе руку. Не сильно, но порезал. Вылезаю из ванны, роняя красные капли на кафель. Достаю из настенного шкафчика аптечный набор. Вооружаюсь перекисью, пластырем и бинтом. Обрабатываю шипящую рану, затем клею на неё пластырь и пытаюсь наложить себе повязку. Одной рукой этого не сделать. Приходится помогать зубами. Время плетёт вокруг меня какие-то верёвки. Тело липнет к полу и стенам. Давай, выбирайся из ванны уже. Надо пойти подстричься: зарос, как дикий лев. Что, интересно, снится бездомным собакам и кошкам? Тем, что ночуют под лавками во дворах и на городских свалках. Может быть, высокие заснеженные горы? Или алмазные реки?

Иду в свою комнату, в своё пространство. Кровь чуть сочится из-под пластыря, но порез несильный. Точнее, два пореза. И когда я успел? Вряд ли я умру от такой раны, а если и умру – то туда мне и дорога. Сажусь возле стола, привалившись плечом к письменным ящикам, беру со стола пачку сигарет, достаю одну, закуриваю, закрываю глаза. Слышу звонок телефона, беру трубку: алло, алло, алло!

– Привет, Антон! Как твои дела? – голос знакомый, но какой-то странный.

– Это ты, Андрей?

– Да. А ты не узнал меня?

– Узнал.

– Не хочешь пройтись?

– Не знаю. Может быть.

– Что-то случилось?

– Я кое-что понял об этой жизни.

– Правда? И что ты понял?

– Я понял, что основой нашей жизни являются пространство и время, потому что человек, пока он жив, всегда находится в какой-то точке пространства и в каком-то временном отрезке. А вот после смерти человек выходит за эти пределы, потому что его уже нет нигде в пространстве и нигде нет во времени. Представь, каково это: уйти туда, где нет привычной нам метрики вселенной!

– Ты опять под кайфом? – голос чуть насмешливый, и меня это злит.

– А при чём тут это?

– Просто я тоже покурил бы сейчас.

– Да что ты.

– Слушай, я отпахал двое суток на работе, так что мне сейчас не до «метрики вселенной», если честно. Я сейчас на остановке, с работы приехал только что, давай я подойду к тебе, и мы всё обсудим. Мне тоже есть что рассказать тебе.

– Ладно. Через сколько ты будешь?

– Через десять минут.

Я положил телефон. Принялся курить. Дым был каким-то едким, постоянно попадал в глаза, из-за чего те начинали слезиться. Я раздавил окурок об край столешницы, вскочил на ноги, злой и на себя, и на весь мир, а затем снова сел, снова достал сигарету из пачки и снова закурил. Мысли в голове путались, и я не мог понять, сколько же времени я провёл в ванной. Из-за таблеток голова моя работала совершенно не так, как надо, поэтому я не мог выстроить события сегодняшнего дня в правильной хронологической последовательности. Мне казалось, что я ужинал с утра, а завтракал вечером. Казалось, что я смотрел по телевизору какие-то глупые ток-шоу и периодически принимался общаться с их участниками, вступал в горячие споры с ведущими и с сидящими в студии экспертами. Самое удивительное заключалось в том, что они отвечали мне. Поворачивали свои головы в мою сторону и, глядя на меня через экран, говорили со мной, очень часто ругались и кричали. Хотя на самом деле, может быть, всего этого и не было вовсе. Может быть, это всё мне лишь приснилось. Совершенно точно я помнил лишь одно: а именно то, как проснулся в пять утра после кошмарного сна. А всё то, что происходило дальше, было невероятно размыто, точно те события были покрыты толщей мутной воды.

Я встаю на ноги, пытаюсь собраться, однако никак не могу понять, что же мне надеть, из-за чего содержимое шкафа постепенно вырастает у моих ног разноцветной тряпичной кучкой. Мне хочется начать бить кулаками стены или же разбить об стену свою собственную тупую голову. Наконец-таки я сумел надеть какие-то джинсы, какую-то футболку и какую-то кофту, даже про носки не забыл, и они оказались, на удивление, одного цвета. Затем я накинул зимнюю куртку, от которой сильно воняло дымом.

Перед выходом я беру со стола два пакетика с наркотиками: в одном лежат таблетки, а в другом гашиш. Я прячу их, но, как мне кажется, не слишком надёжно. Выхожу из квартиры, меня встречают хмурые подъездные стены, на полу банки пива и сигаретные окурки. Объявление на первом этаже, возле почтовых ящиков: «В подъезде не ссать – наведу порчу на мочу», снизу подпись: «Подъездный барабашка».

Вышел на улицу, а там вечер раскинул свои чары, как рыболов, раскинувший сети. Деревья во дворе чуть поскрипывают от ветра, наполняя воздух таинственной атмосферой предчувствия. Кажется, что ещё немного и с неба снизойдёт к людям некто великий, чьё собранное из снега лицо будет украшено доброй улыбкой, а глаза полны понимания. Андрей ждёт меня на лавке, окружённый турниками, детской горкой и песочницей. Он высокий, поэтому смотрится на этой низенькой лавке как-то неуместно. В руке у него бутылка пива. Когда я подхожу к нему, его покрытые щетиной щёки раздвигаются в улыбке.

– Как жизнь, бродяга? – спрашивает он у меня с усмешкой.

– Бывало и лучше. А чего это я бродяга?

– Да просто. – Он пожимает плечами.

Мы начинаем идти куда глаза глядят. Неспешно бредём по стареньким дворикам, мимо спящих машин и высоких, но словно бы каких-то больных домов. Я рассказываю Андрею о том, как провёл вчерашний вечер с Вадимом и двумя фриками, рассказываю про отца Паши, что поймал белку и параноил из-за того, что нас якобы ищет полиция. Затем я поведал Андрею о сущности смерти. Я, кажется, нашёл ключ к пониманию самого её механизма. Андрея, правда, метафизика смерти не слишком заботила. Он сказал, что очень устал от проблем на работе, так что размышлять о чём-то настолько далёком, как смерть, ему совершенно не хочется. Я считаю, что он просто не понимал, что смерть не является чем-то далёким, как раз таки наоборот, смерть – это самое близкое из того, что у нас есть, так как наступить она может абсолютно в любой момент. Но я не стал с ним спорить.

Андрей жалуется мне на своего начальника, а затем переходит к политике, рассказывает мне что-то о политике, об эмигрантах, которые заполонили Германию и Францию, как стая диких зверей. Мне внезапно становится очень неуютно и тоскливо, я смотрю на свою руку, из-под рукава зимней куртки следы, оставленные бритвой, конечно же, не видны, но мне почему-то кажется, что красные линии, эти красные стрелы, вот-вот проступят через ткань одежды и все узнают о том, чем я занимался дома. Мы идём, а дома вокруг нас тянутся рядами раскиданных кирпичей, наш город – неоконченная стройка, заброшенная и забытая, как детские игрушки в песочнице. Я вспоминаю, что Андрей собирался мне что-то рассказать, и спрашиваю у него об этом.

– А, да, я тут встретил кое-кого на днях, – он многозначительно почёсывает свою небритую щёку. Шорк-шорк.

– Кого же ты встретил? – снег под ногами хруст-хруст.

– Я встретил Лёшу. Помнишь его?

– Конечно, если ты про Лёху Аксёнова.

– Про него самого, – далёкий звон домофона. Блум-блум.

– Ну и что с ним? Я его около года уже не видел.

– Вот и я его давно не видел. А недавно встретил. Шёл с остановки домой после работы и встретил. Он стоял возле «Магнита» со своим этим приятелем – Никитой.

– Никита – это тот, который в общаге живёт?

– Ага. Тот самый.

– И чего они делали?

– Стояли и водку пили с горла. Они оба в невменяемом состоянии находились. У Лёхи ещё покрывало какое-то в руках было. Точнее, на одной руке, он обмотал себе руку покрывалом.

– Зачем это?

– А я почём знаю! – Шорох шин проезжающей мимо машины. Передние фары моргнули. – Он и трезвый не вполне адекватный, ты же и сам это знаешь. Не просто же так он учился в специальном интернате для детей, у которых есть нарушения психики.

– Это верно.

– Ну вот! Короче, он пьяный в сопли был. Увидел меня – обрадовался, как будто ребёнок Деду Морозу. Начал лезть обниматься и всё такое. Стал говорить, что я его старый друг. А ещё он сказал мне, что хочет кое-что рассказать, но тет-а-тет, понял?

– Ага.

– Никита был ещё более пьяный, чем Лёша. Мы его быстренько до дома проводили, а потом пошли эту самую водку допивать. Я, конечно, пить вообще не хотел, но подумал, что если Лёша один эту бутыль допьёт – то точно на проблемы нарвётся. Пришлось выручать.

– Это правильно.

– Я купил сока в магазине на запивку, и мы во дворике засели на лавке. Там он мне всё и рассказал.

– Что рассказал-то? – Идём по тротуару вдоль дороги. Машины ездят, гудят, но редко, ибо поздний вечер уже. А так, временами, дорога пустая. Застывшая конвейерная лента. Дорога похожа на школьную линейку.

– Он рассказал мне, что начал кое-каким бизнесом заниматься.

– Бизнесом?

– Ага, – Андрей смотрит на меня, хитро щуря глаза, – он начал наркотиками торговать.

– Чего?

– Того. Мы же с ним перестали общаться постепенно, с Викой он тоже расстался. Она хоть и глупая была, но добрая и ему помогала. А так остался он один, считай. Запил. А тут эти придурки и подвернулись ему. Никита и Соловей. Два долбаных барыги. Они солью торгуют. Ублюдки конченые. – Андрей зло плюёт себе под ноги на посыпанный песком тротуарный снег. Вечерний город вдруг приобретает траурный окрас. Где-то далеко звенит сирена скорой помощи. Кто б нам помог.

– А работа его? Он же работал кассиром.

– Ага, работал. Этот придурок уж не знаю как, но умудрился за день разбить сразу две бутылки дорогого коньяка на кассе.

– Шутишь, что ли?

– Нет, не шучу. Разбил две бутылки, выплатил штраф в две трети зарплаты и… уволился.

– То есть официально он сейчас нигде не работает?

– Нет. Он зарабатывает тем, что помогает этим ушлёпкам барыжить.

– Хреново это всё, – я растерянно почёсываю бровь. Шорк-шорк.

– Да, хреново. Он мне ещё пьяный плакаться начал, что все от него отвернулись, что он отброс общества, что он нашёл больше счастья в наркотиках и алкоголе, чем дома или на работе, и прочий бред… Поэтому я думаю, что мы с тобой должны встретиться с ним и поговорить. Ведь мы же были приятелями с ним когда-то. Мы же в одном дворе росли, я его помню лет с пяти, так же, как и тебя!