Текст книги "Карамело"
![](/books_files/covers/thumbs_240/karamelo-218292.jpg)
Автор книги: Сандра Сиснерос
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
21
Я приступаю к нескладному рассказу с надеждой на ваше понимание
Однажды в стране los nopales[165]165
Кактусы
[Закрыть], еще до того, как всех собак стали называть в честь Вудро Вильсона, когда люди еще танцевали el chotís, el cancán и el vals [166]166
Чотис, канкан и вальс
[Закрыть]под violín, violoncelo и salterio[167]167
Скрипка, виолончель и сальтерио (разновидность цимбал)
[Закрыть], у подножия холма, где богиня предстала перед индейцами, в городе, основанном, когда орел со змеей в клюве уселся на кактус, между вулканами-близнецами, что некогда были принцем и принцессой, под небом и на земле жили женщина Соледад и мужчина Нар– сисо.
Женщина Cоледад – это моя Ужасная Бабуля. Мужчина Нарсисо – мой Маленький Дедуля. Но в то время, когда начинается наша история, они еще существуют сами по себе. Они еще не купили дом на улице Судьбы под номером 12. Равно как и их сыновья еще не родились и не переехали в ту ужасную страну с варварскими порядками. Позже, когда мой дедушка умрет, бабушка переберется на север, жить вместе с нами до тех пор, пока с ней не случится тот кошмарный припадок, что парализует ее. И она станет безмолвной, сможет лишь просовывать кончик языка между тонкими губами и брызгать слюной. Столь многое останется не сказанным.
Но эта история – из более ранних времен. Тех, когда Ужасная Бабуля еще не стала ужасной, когда она еще не стала матерью моего отца. Некогда она была молодой женщиной, на которую мужчины заглядывались и к которой женщины прислушивались. А еще раньше она была маленькой девочкой.
Остался ли кто в живых, помнящий Ужасную Бабулю ребенком? Помнит ли кто, как однажды она впервые сказала «мама»? Это было много, много лет тому назад.
¡Que exagerada eres![168]168
Ты так преувеличиваешь!
[Закрыть] Это было не так уж и давно!
Мне приходится преувеличивать. Исключительно ради пользы дела. Тут нужны детали. Ты никогда ничего мне не рассказываешь.
А если я поведаю тебе обо всем, что ты будешь делать? Я рассказываю тебе столько, сколько нужно…
Но не более того. Ну да ладно, дай наконец начать эту историю.
А кто тебя останавливает?
Соледад Рейес была девочкой из хорошей семьи, пусть даже скромной, дочерью знаменитых reboceros[169]169
Мастера, ткущие шали rebozo
[Закрыть] из Санта-Мария-дель-Рио, штат Сан-Луис-Потоси, где делают лучшие в республике шали rebozo, такие легкие и тонкие, что их можно продеть сквозь обручальное кольцо.
Ее отец – это мой прадедушка Амбросио Рейес, от которого воняло как от верфи и чьи ногти все время были в синих пятнах. По правде сказать, эта вонь не была его виною. Дело в том, что он занимался изготовлением черных шалей, а именно в черный цвет труднее всего выкрасить ткань. Ее нужно снова и снова вымачивать в воде, где лежат ржавые кастрюли, трубы, гвозди, подковы, спинки кроватей, цепи и вагонные колеса.
Осторожно! Столько, сколько нужно, но не более того…
…Иначе ткань расползется, и вся работа пойдет насмарку. Особо ценной была черная rebozo de olor[170]170
Буквально: шаль с зáпахом
[Закрыть], рассказывали, что когда сумасшедшей бывшей императрице Карлоте* подарили такую в ее тюрьме-замке в Бельгии, она понюхала ткань и радостно возвестила: «Сегодня мы едем в Мексику».
Столько, сколько нужно, но не более того.
Все в мире сходились на том, что черные шали Амбросио Рейеса – самые изысканные из всех когда-либо кем-либо виданных, они были такими же черными, как черная керамика из Койотепека, черными, как huitlacoche, как кукурузный гриб, столь же истинно черные, как olla[171]171
Котелок
[Закрыть] свежеприготовленных черных бобов. Но это пальцы его жены Гильермины придавали шалям высшую ценность, поскольку именно она плела замысловатую бахрому.
Искусство las empuntadoras[172]172
Кружевницы
[Закрыть] такое старое, что никто не помнит, пришло ли оно с Востока, из Аравии через Испанию, взяв свое начало в macramé[173]173
Макраме
[Закрыть], или же с Запада и восходит к лазоревым водам залива Акапулько, где качались на волнах галеоны, груженные прекрасным фарфором, лаковыми изделиями и дорогим шелком из Манилы и Китая. Возможно, как это часто бывает с мексиканскими вещами, верно и то и другое или ничего из этого†. Плетение фирменного узора Гильермины, в котором мудреные узлы образовывали восьмерки, требовало ста сорока шести часов, но, если бы вы спросили ее, как она это делает, она ответила бы: «Откуда мне знать? Руки знают, а не голова».
Мать Гильермины обучила ее искусству empuntadora – считать и разделять шелковые прядки, плести их и завязывать узелки, собирая все это в причудливые розочки, дуги, звездочки, ромбы, имена, даты и даже посвящения, а ее еще раньше этому научила ее мама, и создавалось впечатление, будто все матери и дочери работают вместе, словно одна нить собирается в петли и сплетается сама с собой, когда каждая из женщин учится у своей предшественницы, добавляет что-то от себя и передает постигнутое дальше.
– Не так, дочка, а вот как. Все равно что заплетать волосы. А руки ты помыла?
– Обрати внимание на эту паутинку. Вдова Эльпидия не согласится со мной, но это я придумала такой узор.
– Гортензия, что касается той шали, что ты продала позавчера… Бахрому на ней плела Поликарпа, я права? Ее работу всегда узнаешь… Такое впечатление, будто она работала ногами.
– ¡Puro cuento! Какая же ты, Гильермина, mitotera[174]174
Скандалистка
[Закрыть]! Та шаль – моих рук дело, сама знаешь. Любишь плести небылицы, лишь бы досадить хоть кому.
Так что моя бабушка, будучи новорожденным младенцем, была запеленута в одну из этих знаменитых rebozos из Санта-Мария-дель-Рио. Такие шали, как сказал один мексиканский художник, могут служить национальными флагами. Именно о таких шалях страстно мечтали богатые вдовы, и хранили они их в инкрустированных кипарисовых ларцах, пахнущих яблоками и айвой. Когда лицо моей бабушки еще напоминало листок клевера, она сидела на деревянном ящике, застеленном драгоценными rebozos, и учила их названия, что они получили благодаря своей расцветке или рисунку.
Арбуз, фонарь, жемчужина. Дождь, смотри, не перепутай с моросью. Снег, сизое columbino, коралловое jamoncillo. Коричневое, отороченное белым coyote, радужные tornasoles, красное quemado и золотисто-желтое maravilla[175]175
Голубиное… ветчинка… койот… переливчатые… жженое… чудесное
[Закрыть]. Видишь! Я все еще помню!
У женщин по всей республике, богатых и бедных, дурнушек и красавиц, старых и молодых, у всех были rebozos – либо из настоящего китайского шелка, продаваемые по столь дорогой цене, что их просили в приданое или уносили с собой в могилу вместо погребального савана, либо дешевые хлопковые, купленные на рынке. Шелковые rebozos носили с лучшими платьями – это называлось de gala[176]176
При параде
[Закрыть]. В хлопковых rebozos носили детей или отгоняли ими мух. Молитвенными rebozos покрывали головы, когда шли в церковь. Яркие rebozos прикалывали к волосам с помощью цветов и серебряных украшений. В самых старых, самых мягких rebozos ложились спать. Renozo как люлька, как зонтик – от дождя или от солнца, как корзина для походов на рынок, она также прикрывала испещренную синими прожилками грудь матери, кормящей ребенка.
Моя бабушка была свидетельницей этого мира с его обычаями.
Именно так!
И было бы правильно, если бы она тоже плела бахрому для шалей, но, когда она была еще слишком мала даже для того, чтобы заплетать себе косички, ее мать умерла, не посвятив ее в язык узелков и розочек, не раскрыв секреты шелка и artisela[177]177
Искусственный шелк
[Закрыть], хлопка и иката. Ее не было рядом с ней, чтобы, взяв ее руки в свои, провести ими по высушенной коже змеи, дабы пальцы ощутили ее ромбический рисунок.
Когда Гильермина отбыла в мир иной, то оставила после себя незаконченную rebozo, такую сложную, что ни одна женщина не могла бы завершить работу, если только не распустила бы ее и не начала все сначала.
– Compadrita[178]178
Землячка
[Закрыть], прости, я попыталась, но не смогла. Я потеряла зрение, распустив всего несколько дюймов.
– Оставь все как есть, – сказал Амбросио. – Пусть шаль так и останется незавершенной, как ее жизнь.
Даже притом что половина бахромы свисала с шали в виде ниток, похожих на волосы русалки, это была самая что ни есть изысканная rebozo с пятью tiras[179]179
Полосы
[Закрыть], изделие, в котором сочетались полоски цвета ириса, лакрицы и ванили, всё в черных и белых крапинках – вот почему такой узор называется caramelo. Шаль была гладкой и мягкой, прекрасного качества, невесомая, а потрясающей работы бахрома напоминала о залпах фейерверков на поле подсолнухов, но продать ее было совершенно невозможно из-за незаконченной rapacejo[180]180
Бахрома
[Закрыть]. В конце концов о шали забыли, и Соледад разрешили играть с ней.
После внезапной смерти Гильермины Амбросио почувствовал потребность жениться еще раз. У него были ребенок, его дело и жизнь впереди. Он завязал отношения с вдовой пекаря. Но, должно быть, в его жизни наступила черная полоса, и эта чернота проникла в сердце Амбросио Рейерса. А иначе как еще объяснить его темные дела? Его новая жена, горькая женщина, выпекавшая из теста имбирных поросят, сахарные ракушки и маслянистые рожки, украла у него всю его сладость.
Потому что, по правде говоря, вскоре после женитьбы Амбросио Рейерс утратил интерес к дочери и поступил как человек, помнящий вкус сладкого, но более не жаждущий его. С воспоминаниями было покончено. Он забыл о том, как некогда любил свою Соледад, как ему нравилось сидеть рядом с ней на солнышке в дверном проеме, о том, что ее макушка пахла теплым ромашковым чаем и что этот запах делал его счастливым. Как он любил целовать родинку на ее левой ладони со словами: «Эта маленькая родинка моя, правда?» Как, когда она просила несколько centavos на chuchuluco, он отвечал: «Это ты моя chuchuluco», и делал вид, будто сейчас съест ее. Но пуще всего сердце Соледад разбивало, что он никогда больше не спрашивал у нее: «А кто моя королева?»
Он больше ничего этого не помнил – может ли такое быть? Это похоже на сказку «Снежная королева», маленькие осколки зеркала тролля попали ему в глаз и в сердце, и он чувствовал лишь легкую боль, когда думал о своей дочери. Если бы только он думал о ней чаще, то, может, зло вышло бы из него вместе со слезами. Но Амбросио Рейес, когда дело доходило до болезненных мыслей, поступал как и большинство людей. Он предпочитал вообще не думать. И тем самым позволял своей памяти становиться все более грязной и слабой. Как коротка жизнь и как долги сожаления! И ничего с этим не поделаешь.
Бедная Соледад. У нее было детство без детства. Она никогда больше не узнает, каково это, когда отец держит тебя на руках. Некому было что-то посоветовать ей, погладить ее, назвать ласковым словом, успокоить или спасти. Никогда больше ее не коснутся любящие материнские руки. Она не почувствует на своей щеке ее мягкие волосы, а только бахрому незаконченной шали, и нервные пальцы Соледад вновь и вновь сплетают эту бахрому, расплетают и опять сплетают. «Прекрати!» – кричит ей мачеха, но ее пальцы никогда не перестают делать это, даже когда она спит.
Она была тридцатью тремя килограммами горя, когда ее отец отослал ее к своей двоюродной сестре, живущей в Мехико. «Это ради твоего же блага, – сказал он. – Ты должна быть благодарна мне». В этом убедила его новая жена.
– Не плачь, Соледад. Твой папа просто думает о твоем будущем. В столице у тебя будет больше возможностей, ты получишь образование, встретишь там людей получше, чем здесь, сама увидишь.
Так что эта часть истории, будь она fotonovela или telenovela, могла бы получить название Solamente Soledad, или Sola en el mundo, или Это не моя вина, или же Historia[181]181
Только Соледад (soledad – одиночество)… Одна в целом свете… История
[Закрыть] моей жизни.
Незаконченная caramelo rebozo, два платья и пара стоптанных туфель. Вот что получила она на прощание, да еще отец сказал: «Пусть Господь позаботится о тебе», и она поехала к его кузине Фине в столицу.
Соледад будет помнить слова отца. Столько, сколько нужно, но не более того. И хотя это было наставлением о том, сколько красителя следует взять, чтобы сделать черную rebozo черной, кто знает, не оказались ли они для нее руководством ко всей ее жизни.
*Злосчастная императрица Шарлотта была дочерью короля Леопольда Бельгийского и женой добронамеренного, но глупого австрийца, эрцгерцога Максимилиана фон Габсбурга. Император Максимилиан и императрица Карлота были возведены на трон Мексики в 1864 году недовольными мексиканскими консерваторами и духовенством, верящими в то, что иностранная интервенция поможет Мексике стабилизироваться после плачевного правления Санта-Анны, который, напоминаем, отдал половину страны Соединенным Штатам. Марионеточные монархи находились у власти в течение нескольких лет, убежденные в том, что это был выбор мексиканцев, пока местные уроженцы не забеспокоились и Франция не вывела из Мексики свои войска.
Карлота уехала в Европу в надежде заручиться помощью Наполеона III, обещавшего ей свою поддержку, но у Франции и без того было немало проблем. Он отказался принять ее. Покинутая и безумная Карлота, пережившая тяжелое психическое потрясение, стала страдать манией преследования, она была уверена в том, что ее хотят отравить. В отчаянии она попыталась получить помощь у папы Пия IX и стала единственной женщиной в истории, которая провела ночь в Ватикане: она отказывалась уезжать оттуда и настаивала на том, что это единственное место, где ее не настигнут наполеоновские наемные убийцы.
Тем временем в Мексике Максимилиано был расстрелян под Керетаро в 1866 году. Карлоту наконец убедили вернуться к ее семье в Бельгию, где она жила в заточении в обнесенном рвом замке вплоть до своей смерти в 1927 году; она умерла в возрасте восьмидесяти шести лет.
Я забыла упомянуть, что на место Максимилиано заступил не кто иной, как Бенито Хуарес, единственный чистокровный индеец, ставший правителем Мексики. Голливудская версия событий приведена в снятом Джоном Хьюстоном в 1939 году фильме «Хуарес» с непревзойденной Бетт Дэвис – кем же еще? – в роли безумной женщины.
† Rebozos появились в Мексике, но, как и все mestizos[182]182
Полукровки
[Закрыть], они имеют корни в нескольких местах. Они восходят к кускам ткани, в каких индейские женщины имели обыкновение носить своих детей, заимствуют узловатую бахрому у испанских шалей и испытывают влияние выполнявшихся при китайском дворе вышивок шелком, что привозили через Манилу в Акапулько на испанских галеонах. Во время колонизации женщинам mestizo, согласно предписанию Испанской короны, было запрещено одеваться как индейские женщины, и поскольку у них не было средств на то, чтобы одеваться как испанки, они начали ткать ткани на традиционных ткацких станках, производя длинные и узкие шали, постепенно начавшие подвергаться иностранному влиянию. Типичная мексиканская rebozo – это rebozo de bolita, ее узор имитирует кожу змеи, которой индейцы поклонялись в доколумбовы времена.
22
Sir Madre, Sir Padre, Sir Perro Que Me Ladre[183]183
Без матери, без отца, без лающей на меня собаки
[Закрыть]
Тетушка Фина жила в здании, которое стало выглядеть красивым только после сноса, на ностальгической раскрашенной фотографии, сделанной Мануэлем Рамосом Санчесом, мексиканским Атже. На выдержанном в розовых тонах снимке оно кажется видением из более пленительных времен…
Оно никогда не было розовым и тем более пленительным. Оно было вонючим, сырым, шумным, душным и полным тараканов и крыс.
Кто рассказывает эту историю, ты или я?
Ты.
Ну тогда слушай.
Продолжай, продолжай.
Оно выдержало несколько веков эпидемий, пожаров, землетрясений, наводнений и множество семей, неуклонно превращавших некогда элегантный дом в скопление крошечных квартирок, населяемых все растущим числом обитателей. Никого не осталось в живых из тех, кто точно помнил бы, где оно располагалось, но давайте предположим, что на улице Брошенного ребенка, поскольку это название прекрасно подходит к нашей истории.
Чепуха! Все было совсем не так. А вот как. В глубине узкого двора, в четвертой по счету квартире над лестницей, проживала Тетушка Фина со своими детьми. Чтобы добраться туда, сначала надо было пересечь открытый двор и пройти через несколько арок…
…благодаря которым здание казалось мавританским?
Благодаря которым оно казалось немного мрачным.
И хотя стены здесь были сырыми и в ржавых пятнах, двор выглядел жизнерадостно, ведь там росли в горшках несколько бугенвиллей, гевей, камелий и стояли клетки с канарейками.
Ну зачем так преувеличивать! Уму непостижимо, откуда у тебя эти смехотворные подробности.
Вдоль стен стояли большие глиняные сосуды, ежедневно наполняемые разносчиками воды. А перед дверьми или на лестнице были оставлены такие неизбывные мексиканские вещи, как ведро и швабра. На крыше жили тощая, сторожившая дом дворняжка по кличке Лобо, несколько цыплят, петух и были натянуты веревки, на которых колыхалась выстиранная одежда. На крыше, в священный час между светом и тьмой, когда на небе начинали появляться звезды, можно было немного отдохнуть от хаоса мира внизу, и здесь с наибольшей вероятностью вы бы обнаружили Соледад Рейес, изучавшую вид города сверху.
Точно! Тогдашняя столица была как здешние аборигены, chaparrita[184]184
Кряжистая
[Закрыть], низкорослая, коренастая и приземистая.
Лишь вулканы и церковные башни возвышались над низкими крышами, словно древние храмы времен многобожия. Не было еще никаких небоскребов, а самое высокое здание насчитывало не более восьми этажей.
Тому, кто хотел убить себя, приходилось взбираться на церковь.
Во многом подобно тому, как некогда жертвы приносили на вершинах храмовых пирамид, теперешние самоубийцы прыгали с церковных колоколен. В то время, когда здесь оказалась Соледад, столь многие женщины выбирали этот способ сведения счетов с жизнью, что всеми епископами страны было подписано воззвание, строго запрещающее делать это в пределах церковных владений. В результате доступ к колокольне получили только звонари, каменщики и священники, но даже за ними тщательно следили, выискивая у них признаки чрезмерной тоски и склонности к драматическим выплескам эмоций. Но давайте теперь обратим внимание на нашу Соледад.
Давно пора!
Если бы это был фильм золотого века мексиканского кино, он был бы черно-белым и, вне всяких сомнений, музыкальным.
Как Nosotros, los pobres[185]185
Мы, бедняки
[Закрыть].
Прекрасная возможность для юмора, пения и, что весьма любопытно, воодушевления.
– Позвольте детям быть детьми, – говорит Тетушка Фина из-за горы вещей, подлежащих глажке. Тетушка Фина тоже подобна большой горе. У нее лицо мексиканской гейши, маленькие ноги и руки, и все ее движения исполнены грации, словно она находится под водой. – Позвольте детям быть детьми. – И ее тонкие высокие брови на красивом лице гейши взлетают еще выше. Она помнит собственное детство, и ее сердце распахнуто для этих pobres criaturas[186]186
Несчастные создания
[Закрыть], что она родила на свет божий. Вот почему ее детям позволено делать то, что они пожелают, и вот почему у нее в доме находится комната для Соледад, а в ее сердце место для нее.
На одном из pobres criaturas нет ничего, кроме замаранных носков, другое, сидя под столом, разбивает молотком яйца, еще одно лакает воду из собачьей миски, кто-то, уже умеющий жевать, требует и получает teta, и все они скулят и визжат подобно выводку диких зверей. Тетушка Фина, похоже, не замечает этого или же не возражает против такого поведения.
– Эй, эй, тетя.
– Это не тетя, а твоя кузина Соледад.
– Эй, эй ты. Какой у тебя любимый цвет?
– Красный.
– Красный! Любимый цвет дьявола.
Это кажется им невероятно смешным. Девочка, пьющая молоко из кружки, выливает его из себя через нос, и они опять начинают хрюкать. Соледад все они кажутся одинаковыми, эти кузены-кузины: большие головы, маленькие острые голубые зубы, а волосы выглядят так, будто они сами их сжевали. Поначалу они молча стоят у стены и просто смотрят, но потом, преодолев застенчивость, толкаются, щиплются и плюются, как волчьи детеныши. Соледад не хочет, чтобы в нее тыкали пальцем, побывавшим неизвестно где.
– Идите поиграйте, ну давайте же.
Но они не хотят оставить ее в покое.
– Эй, эй, Соледад.
– Ты разве не знаешь, что тебе следует называть меня Тетушкой, а не только по имени. Я старше тебя.
– Эй ты, Тетушка, а почему ты такая некрасивая?
У Тетушки Фины так много детей, что она сама не знает, сколько именно. Соледад насчитывает двенадцать, но у всех у них такие одинаковые лица и глаза-бусинки, что их трудно различить.
– А сколько у тебя всего детей, Тетушка Фина?
– Шестнадцать или девятнадцать, а может, восемнадцать. Sólo Dios sabe. Только Бог знает точно.
– Но почему ты не знаешь?
– Потому что некоторые умерли, еще не родившись. Некоторые родились angelitos[187]187
Ангелочки
[Закрыть]. А другие так и не родились. Или исчезли, и мы забыли о них, словно они мертвые. Один мальчик с волосами как после урагана прислал нам открытку из Гаваны, а потом маленький кораблик, сделанный из кораллов и ракушек, он до сих пор где-то у меня валяется, но это было много лет тому назад. А где остальные? Sólo Dias. Один Бог знает.
Вот как объясняет это Тетушка Фина, и только позже Соледад услышит о ребенке, умершем из-за того, что проглотил крысиный яд, и еще об одном, чью голову отрезал трамвай, с которого он упал, о девочке, у которой родился свой ребенок и которую услали неведомо куда, о мальчике, удравшем после того, как выяснилось, что он вытворял гадости с маленькими сестричками. Ну и так далее. Но кто бросит камень в Тетушку Фину? Матерям не рассказывают такие вот истории.
В доме Тетушки Фины яростно соперничают самые разные запахи. По первости Соледад старается дышать ртом, но скоро привыкает к облаку пара над бельем, кипящим в тазах со щелоком, к запаху горелой картофельной шелухи, поднимающемуся от накрахмаленной ткани под раскаленным утюгом, к тому запаху, что исходит от кислых, как деревенский сыр, пятен на плече, оставшихся после того, как ребенок срыгнул, к резкому запаху мочи от горшков.
Каждый день тетушку Фину ждет бесконечная гора одежды, которую надо перестирать и перегладить, ведь Тетушка Фина – прачка. Такова ее расплата за замужество по любви. Ее муж – morenito[188]188
Брюнет
[Закрыть] с лунообразным лицом, гладким, словно попка младенца, и длинным носом майя с маленькой шишечкой на самом его кончике. «Он artista[189]189
Артист
[Закрыть], мой Пио, – гордо говорит Тетушка Фина, а Пио тем временем слоняется по кухне в одних трусах и шлепанцах. Пио играет на гитаре и распевает романтические баллады, он разъезжает по стране с другими участниками представлений; его искусство часто зовет в дорогу. На алтаре, что на тетушкином комоде, стоит фотография этого самого Пио, одетого в украшенный вышивкой, усеянный серебристыми блестками костюм charro, на голове у него невероятной величины sombrero, заломленное под таким углом, что не видно глаз, шнур от шляпы проходит прямо под выпяченной нижней губой, в толстой руке, щеголяющей вычурным золотым кольцом, сигарета зажата между указательным и средним пальцем. Почерком, напоминающим о «Тысяче и одной ночи», Пио собственноручно надписал эту фотографию: «Обворожительной Ансельме с любовью, Пио». Но имя Тетушки Фины – Джозефина.
Все это происходит перед самой революцией. Мехико с его вымощенными улицами и тенистыми бульварами, с арабесками балконов и фонарей, с трамваями и парками, с развевающимися флагами и военным оркестром, играющим вальс в узорчатом павильоне, известен как Город дворцов, как Париж Нового Света.
Ах да, я помню. Музыка моего времени! «Поэтический вальс», «Вальс-мечта», «Любовный вальс», «Вальс-каприз», «Меланхоличный вальс», «Сомнение», «Печальный сад», «Умереть ради твоей любви», «Вальс без названия».
Но что из этого известно Соледад? Ее мир берет начало и имеет свой конец в доме Тетушки Фины. Единственная песня, известная ее сердцу, это…
«Я совсем одна».
Был почтальон, а у того был свисток с пронзительным, полным надежды звуком. А вдруг. При звуке свистка слегка подпрыгиваешь. А вдруг. Но ей никогда не приходили письма. Даже небольшой записки, написанной пусть не самим отцом, но хотя бы писцом на площади под его диктовку. Моя возлюбленная дочь. Шлю тебе привет и поцелуи. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Если Господь того пожелает, мы скоро с тобой увидимся. Дела у нас идут удивительно хорошо, и мы готовы к твоему немедленному возвращению домой… Но такого письма не было. Иногда она говорила, что ей грустно. Грустит ли сейчас мой папа, думает ли обо мне? Или: я голодна и мне холодно. Может, в эту самую минуту то же самое чувствует и мой папа*. Ее тело в каком-то смысле напоминало о том, другом теле, другом доме, о том корне, том человеке, о котором она не могла не думать всякий раз, когда ее тело требовало к себе внимания.
В дневное время было легко заглушить боль, потому что тогда были дети, тетушкины распоряжения, необходимость в запирании дверей из-за странных выходок Дядюшки Пио, необходимость удостовериться в том, что его нет поблизости, когда она раздета, и в том, чтобы для безопасности собрать вокруг себя малышей, когда она ложилась спать. Но как только они начинали посапывать во сне, в голову начинали приходить нежеланные мысли, те, что были заперты на ключ и замок днем, но возникали, когда было темно, и тогда она произносила слово «Mamá». И оно ошеломляло ее, потому что было одновременно знакомым и каким-то странным.
Вот. На крыше. Вот она – среди наволочек и простыней, и носков, и белья, с которых капает вода. Особо не на что посмотреть.
Но не так уж и плоха.
Вытянутое клоунское лицо, тонкие губы, глаза как домики, но кто разглядит их под печальным изгибом бровей? Бедная Золушка, уставшая от ношения воды для тех, кто моет голову, от переноски горшка с каучуковым деревом, от помощи ребенку, снимающему штанишки, чтобы сделать pipí[190]190
Пи-пи
[Закрыть], от беганья в травяную лавку за чуточкой manzanilla[191]191
Ромашка
[Закрыть] от чьей-то боли в животе, от боли в ухе, от чьих-то там колик, от вшей, поселившихся в чьих-то волосах. Так что нет ничего удивительного, что она стоит на крыше и смотрит на то, как появляются звезды, на вулканы-близнецы, на зажигающиеся, словно звезды, огни города, и все в ней словно тоже зажигается.
Однажды, заприметив прохожего, идущего по улице, где живет Тетушка Фина, она возносит молитву: San Martín Caballero, trae al hombre que yo quiero[192]192
Кавалер Святой Мартин, пришли мне мужчину, которого я полюблю
[Закрыть]. Затем перевешивается через стену и задерживает дыхание: «Следующий мужчина, что пойдет по этой улице, станет моим мужем».
Ты понятия не имеешь, каково это – быть такой одинокой: «Без матери, без отца, даже без лающей на меня собаки».
И точно, как она сказала, следующий мужчина… Не успела она высказать свое желание, а он уже появился – Божественное Провидение послало его ей, чтобы он стал ее спутником жизни. По улице в красивой форме курсанта военного училища, звеня в колокольчик, идет по плиткам, которые она подмела и вымыла этим утром, ее кузен Нарсисо Рейес. А она уже словно спелый плод манго.
* Позже она узнает, что у нее больше нет дома, в который можно было бы вернуться. Начинается Мексиканская революция, Амбросио Рейеса призывают в армию Обрегона, и о нем никогда больше не услышат. Непонятно, то ли его застрелили, то ли он, как поговаривают, дезертировал и затеял производство гомеопатических средств в Бисби, Аризона, а, может, правдив слух о том, что его задушила черной rebozo жена (не иначе, как его вторая жена, вдова пекаря!), а может даже, он покончил жизнь самоубийством, повесившись на потолочной балке на особенно прекрасной шелковой rebozo de bolita – кто его знает, и ni modo[193]193
Ну и ладно
[Закрыть]. Но это уже другая история.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?