Читать книгу "Близнецы из Пиолана"

– Да, я так говорю, – произнес он уже более сухо. – Но хотелось бы услышать, что скажете по этому поводу вы.

– По какому поводу? Простите, я не понимаю…

– Вы не заметили возле школы что-то странное или не совсем обычное в те два дня?

– Да разве я теперь вспомню?.. В какие два дня, кстати?

Все тот же безучастный голос. Такое ощущение, что говоришь с подростком, которого только что разбудили…

– Вчера, месье Дюпен, я говорю о вчерашнем дне! В тот день пропала Зелия. Что касается Нади, к ее похищению мы еще вернемся…

– Надя – это та, что вернулась?

– Совершенно верно. К сожалению, мы не можем сказать того же о Зелии, поэтому нам нужна ваша помощь.

– Но что вы хотите от меня услышать? Я приехал в школу к десяти утра и оставался на кухне до половины третьего. Потом я сел в фургон и поехал домой.

– Прямиком домой?

– Нет, конечно, сначала я заехал на работу, оставил грузовик там и пересел в свою машину.

– И за те четыре часа, что вы были на школьной кухне, вы ничего странного не заметили?

– Да нет, я был занят по горло. Может, мой напарник что-то видел? Он часто выходил из кухни в столовую. Вы с ним уже говорили?

– Пока нет, но обязательно поговорим.

Чем больше затягивался допрос, тем отчетливее Фабрегас понимал, что у него нет оснований задерживать этого человека. За исключением того, что он приезжал в школу в те два дня, когда пропали две девочки – причем одна из них, как выяснилось позже, скрывалась по собственной воле, – ему нечего было предъявить. А если считать это поводом для ареста, с таким же успехом можно арестовывать и директора, и всех учителей… Нет, единственная причина, по которой Рафаэль Дюпен оказался здесь, – это сочетание его имени и года рождения. Любой адвокат опротестует задержание в два счета, да еще и поглумится над незадачливыми стражами порядка… Но поскольку подозреваемый пока не настаивал на присутствии адвоката, Фабрегас решил пойти ва-банк:

– Месье Дюпен, не могли бы вы оставить нам свой образец ДНК?

14

Все это время Жан провел по другую сторону поляризованного стекла, наблюдая за допросом. Фабрегас не возражал: его бывший начальник умел быть убедительным. Жан Вемез знал Солен и Рафаэля почти столько же лет, сколько их собственный отец. Образы близнецов сопровождали его всю последующую жизнь – он запомнил каждую более-менее примечательную черточку их внешности и характера, проявившуюся за одиннадцать лет их жизни.

Однако сейчас он смотрел на человека сорока с лишним лет и понимал, что эти сведения вряд ли окажутся полезны. Да, Рафаэль Дюпен обладал некоторым, едва заметным сходством с исчезнувшим много лет назад подростком, но Жан ни в коем случае не стал бы категорически утверждать, что это он и есть. В его воспоминаниях у Рафаэля, которого он искал почти полжизни, были более тонкие черты и более задумчивое выражение лица, но разве нельзя сказать того же о любом мальчике его возраста? У человека, сидящего в комнате для допросов, были те же орехового цвета глаза, что у Рафаэля Лессажа, но более приплюснутый нос и слегка обвисшая кожа на лице, впрочем, это вполне объяснялось возрастными изменениями. Жан прекрасно помнил метаморфозу, произошедшую с его собственным сыном. Менее чем за два года ангелочек с шелковистыми волосами превратился в нескладного неуклюжего дылду, тощего как жердь. Даже голос стал другим. Издержки переходного возраста…

В конце концов Жан вынужден был признать: его экспертиза ничего не стоила. Рафаэль Дюпен мог оказаться Рафаэлем Лессажем – как мог им оказаться любой другой более-менее похожий мужчина, рожденный в 1978 году. Хотя в те времена это имя было менее распространено, оно отнюдь не считалось экзотичным. Конечно, Виктор Лессаж смог бы определить точнее, но требование Фабрегаса было категорическим: Виктор не должен знать ничего о ходе расследования и тем более появляться в участке. Предвидя возможную реакцию Лессажа-старшего, капитан справедливо опасался непоправимых последствий.

Рафаэль Дюпен отказался от анализа ДНК. Отказ прозвучал не грубо, но твердо. Подозреваемый слегка улыбнулся Фабрегасу и коротко ответил: «Нет». Судя по всему, этот человек знал о своих правах и понимал, что у него не могут принудительно взять образец ДНК в отсутствие серьезных либо многочисленных улик. Фабрегас, разумеется, сообщил, что отказ может расцениваться как косвенное свидетельство вины, но Дюпена это ничуть не впечатлило.

Фабрегасу ничего не оставалось, кроме как отпустить его. Не было никаких оснований для задержания, к тому же тот факт, что подозреваемый явился к жандармам самолично, развеял бы сомнения любого следственного судьи. Даже если Дюпен и есть тот самый человек, которого они ищут, он очень ловко маневрирует.

Дежурный проводил Дюпена к выходу, оставив Фабрегаса одного, в досаде и раздражении.

Через некоторое время, отчасти восстановив душевное равновесие, капитан вызвал Викара, чтобы дать ему новые инструкции. Теперь, когда жандармы выяснили настоящий адрес Рафаэля Дюпена и место его рождения, Фабрегас решил, что должен узнать о нем все.

– И если я говорю «все», лейтенант, это не фигура речи, – добавил он. – Я хочу знать, в какой школе он учился, чем занимались его родители, в каком состоянии его банковские счета… Короче, я хочу, чтобы вы прочесали всю его жизнь мелким гребнем. Надеюсь, я понятно выразился?

– Без ордера… – нерешительно произнес Викар.

Фабрегас ненадолго задумался, потом все же решил умерить свои притязания.

– Пока соберите столько данных, сколько сможете. При необходимости напирайте на то, что речь идет о безопасности детей. Я тем временем решу вопрос с ордером.

– Слушаюсь, капитан!

Когда Викар вышел, Фабрегас помахал рукой перед стеклом, давая знак Жану, который все это время терпеливо ждал в соседней комнате, что он может зайти. У капитана не было необходимости спрашивать бывшего шефа, узнал ли тот в подозреваемом Рафаэля Лессажа, – они заранее договорились, что в случае твердой уверенности Жан войдет в комнату, прервав допрос под каким-нибудь незначительным предлогом. Поскольку он этого не сделал, стало понятно, что его сомнения так и не развеялись.

– Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, – с кислой миной процедил Фабрегас.

– Я не говорю, что это не он. Просто я не уверен…

– А образец ДНК мы не можем у него взять без его согласия.

– Да, я знаю.

Расследование так и не сдвинулось с мертвой точки, тогда как с момента исчезновения Зелии прошло уже двадцать четыре часа. Ее жизнь могла находиться в опасности – двое сидящих в комнате мужчин это прекрасно понимали. Но не было ни одного следа, по которому они могли бы пойти.

Догадываясь, о чем думает Фабрегас, Жан попытался его утешить:

– А что, если с Зелией та же история, что и с Надей? Может быть, она тоже скрывается по своей воле?

– Может быть… – без особой уверенности отозвался Фабрегас.

В глубине души Жан разделял его скептицизм, но мысль о том, что они могут найти еще одно бездыханное тело ребенка, была невыносима. Он так и не оправился после смерти Солен. До сих пор, тридцать с лишним лет спустя, перед глазами у него порой возникала девочка в белом платье и венке. Он закрывал глаза, но она не исчезала. Иногда она улыбалась, но чаще вид у нее был жалобным, она словно молила о чем-то… Такого он не пожелал бы никому, тем более человеку, сидящему напротив. Фабрегасу и без того отныне предстояло жить, постоянно помня о самоубийстве Нади, и этот груз был слишком тяжел, чтобы добавлять к нему новый.

В комнате для допросов воцарилось гнетущее молчание. Фабрегас стиснул зубы, словно загораживая путь словам, о которых он, возможно, пожалел бы после. Жан пристально разглядывал свои ладони, как будто читал по ним судьбу. Он сидел на том самом стуле, с которого недавно встал Рафаэль Дюпен, – и внезапно заметил у самого края сиденья, между своих раздвинутых колен, какой-то крошечный посторонний предмет, похожий на едва заметный выступ. Жан уже хотел машинально смахнуть его на пол, но в следующий миг его рука застыла в воздухе. Затем он осторожно сунул ее в карман, вытащил носовой платок, аккуратно подобрал им свою находку и поднес к глазам. Сначала он подумал, что это хлебная крошка, но нет, это оказалось нечто иное. И впервые за долгое время Жан улыбнулся.

– А ведь правду говорят, что грызть ногти – дурная привычка…

Фабрегасу понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, куда клонит бывший начальник. Взгляд капитана прояснился, затем снова помрачнел.

– Ты прекрасно знаешь, что я ничего не могу сделать. Как только станет известно, что я добыл материал для анализа ДНК незаконным путем, все мои дальнейшие действия будут также признаны незаконными.

– Твои – да, но не забывай, что я официально на пенсии и могу проводить свободное время как мне вздумается. Все знают, что я не теряю надежды раскрыть «Дело близнецов» и время от времени поднимаю старые связи, если мне требуется помощь. Мне достаточно попросить сделать анализ ДНК в частном порядке и принести тебе результаты. И тогда ты, как должностное лицо, возглавляющее данное расследование, просто обязан будешь принять эти результаты к сведению.

Фабрегас прекрасно понимал, что это весьма сомнительное предложение. Если их совместная авантюра будет раскрыта, то не только доказательства вины подозреваемого будут признаны недействительными, но хуже того – самого капитана наверняка отстранят от расследования. Фабрегас уже собирался отказаться, как вдруг в комнату вбежал Викар, даже не постучавшись.

– Извините, капитан, – произнес он, с трудом переводя дыхание, – но вам звонят из «Ла Рока».

15

За все время пути Фабрегас не сказал бывшему начальнику ни слова. Кошмар продолжался, и никакие разговоры не могли его остановить.

Директор сообщил им о пропаже ученика даже раньше, чем его родителям. В последний раз мальчика видел школьный надзиратель во время перемены – тот играл со своими друзьями во дворе. Но после того, как занятия возобновились, Габриэль Пенико, еще один учащийся второго класса средней школы[17]17
  Школьное обучение во Франции делится на три этапа: начальная, средняя и старшая школа. Второй класс средней школы – фактически пятый, в нем учатся дети в возрасте 11–12 лет.


[Закрыть], не явился на урок.

– Доктор Флоран была права! – наконец прорычал капитан. – Она мне говорила, что так и будет и что я не смогу этому помешать!

– Не зацикливайся на этом, Жюльен. Чувство вины – не лучший союзник, уж поверь мне. Если ты позволишь ему завладеть собой, оно в конце концов свяжет тебя по рукам и ногам.

Жану было хорошо знакомо это чувство беспомощности, и сейчас он понимал, что именно оно вызывает ярость у его бывшего подчиненного. Поэтому он настоял на том, чтобы сопровождать капитана. Расследование, которое вел Жан все эти годы, в конце концов изолировало его от коллег. Даже его помощники, хотя и не отказывались выполнять распоряжения шефа, смотрели на него как на человека, безнадежно увязшего в болоте. «Вот наш начальник, он маньяк», – говорили они новоприбывшим. Жан знал об этом. Он догадывался, что они сочувственно переглядываются у него за спиной, стоит ему отвернуться, и не мог злиться на них – они, в сущности, были правы. «Дело близнецов» стало его неотвязным спутником, бодрствующим день и ночь, и Жан не желал для Фабрегаса подобной участи. Пусть не повторяет его ошибок.

Габриэль Пенико был одним из тех подростков, которых они опрашивали накануне. Фабрегас просмотрел записи, которые сделал беседовавший с Габриэлем лейтенант, но там не оказалось ничего, что могло хотя бы намекнуть на столь неожиданное развитие событий. Габриэль был обычным ребенком, таким же, как сотни и тысячи его ровесников. Увлекался видеоиграми и футболом. Он сказал, что «Фейсбук» ему нравится, потому что «там прикольно и много разных видеоигр».

Еще до прибытия жандармов директор «Ла Рока», не дожидаясь распоряжений, вызвал к себе в кабинет учительницу Габриэля, мадемуазель Готье, а также школьного надзирателя, который последним видел мальчика на перемене.

Когда все пятеро, включая прибывших, расселись за небольшим столом для совещаний, Фабрегас без всякого вступления заговорил резким тоном, обращаясь к учительнице средних классов:

– Мадемуазель Готье, почему я не удивлен, увидев вас здесь? И почему вы сами, кажется, не слишком удивлены тому, что ваш класс превращается в какой-то Бермудский треугольник?

Учительница опустила глаза и покраснела до корней волос. Обвинения Фабрегаса были несправедливы, и он сам об этом знал, но надеялся с их помощью вызвать спонтанную реакцию, которая могла оказаться полезной в плане новых сведений.

– Я не понимаю, что происходит… – пролепетала мадемуазель Готье. – Я восемь лет работаю в «Ла Рока», и никогда…

– Не оправдывайтесь! – перебил ее директор. – Капитан, – обратился он к Фабрегасу, – ваши слова неуместны. Мы с коллегами собрались здесь, чтобы вам помочь, а не становиться мишенями для стрел вашего сарказма.

Фабрегас уже собирался ответить колкостью в том же духе, но перехватил взгляд Жана и сдержался. Немое послание напарника читалось без труда: сейчас не время сводить счеты.

– Простите, не расслышал вашего имени… – обратился Фабрегас к школьному надзирателю.

– Брюно. Брюно Жиандо.

– Месье Жиандо, вы не заметили ничего необычного в школьном дворе во время перемены? Например, каких-то посторонних людей?

– Директор меня уже об этом спрашивал.

– Теперь и я, в свою очередь, вас спрошу, месье Жиандо!

– Нет, я ничего такого не видел.

– Вы уверены?

– Послушайте, у меня без малого сто чертенят под присмотром! Я не могу уследить за всем вокруг! Я видел, как Габриэль играл с приятелями в футбол. Но не смотреть же мне было на него все время!

Надзиратель держался весьма агрессивно. Фабрегас подумал, что он боится потерять работу, поэтому старается выгородить себя в глазах директора.

– А вы, мадемуазель Готье, ничего не заметили? Каких-то изменений в поведении Габриэля в последнее время, пусть даже небольших?

Молодая женщина молча теребила в руках одноразовый носовой платок, который время от времени подносила к глазам. Наконец она слабо покачала головой.

– Расскажите мне об этом мальчике, – попросил Фабрегас уже более спокойным тоном. – Какой он?

Мадемуазель Готье глубоко вздохнула, прежде чем заговорить:

– Ну, что вам сказать?.. Габриэль… Он ангел. Всегда улыбается, со всеми ладит. Хорошо учится, старается. Хотя иногда любит подурачиться… Да, он стал немного разболтанным в последние недели, но в это время такое происходит со многими детьми… Учебный год тянется слишком долго для них, они еще маленькие… И вот осталась всего неделя до летних каникул… Терпеть уже невмоготу.

При мысли о том, что Габриэль может так и не порадоваться летним каникулам, учительница запнулась и замолчала. Ее душили слезы, которых она больше не пыталась скрыть.

Жан, который до сих пор не произнес ни слова, внезапно нахмурился. Что-то в словах мадемуазель Готье зацепило его внимание, но он не мог понять, что именно. Он попытался воспроизвести про себя фразу за фразой, сказанные ею, но поскольку беседа продолжалась, он не мог сосредоточиться. Жан сделал знак Фабрегасу, уведомляя, что ненадолго отлучится, и вышел из кабинета.

Оказавшись в коридоре, он принялся расхаживать взад-вперед, вспоминая каждую реплику. Он надеялся, что если восстановит ход беседы, слово или фраза, чем-то привлекшие его, всплывут сами. Итак, учительница сказала, что в последнее время Габриэль стал разболтанным… Жан вспомнил, что примерно то же самое она раньше говорила и о Зелии, но сама же дала этому вполне убедительное объяснение: к концу учебного года дети устают и становятся рассеянными. Жан замечал такое и за своим сыном. Нет, не то… Было еще что-то. Какое-то не совсем обычное слово… Прошло несколько минут, прежде чем Жан вспомнил его. «Ангел». Учительница сравнила Габриэля с ангелом. Подобное сравнение было нередким и применительно к Солен и Рафаэлю. К Солен – особенно часто после того, как нашли ее тело в белом платье и венке. К Рафаэлю – реже, но вполне заслуженно: черты его лица были почти такими же тонкими, а взгляд – таким же нежным, как у сестры. И еще он носил ангельское имя.

Как и Габриэль.

Жан Вемез научился не доверять совпадениям. Но какой-то тихий голосок нашептывал ему, что по этому следу стоит пойти. Жан достал смартфон и проверил кое-что в «Гугле». И почувствовал, как по спине пробежал холодок.

У Зелии тоже было кое-что общее с близнецами. Ее именины праздновались 17 октября. В тот же день, что и у Солен.

16

– Жюльен, ты что, не понимаешь? Мы имеем дело с тем же человеком, который похитил близнецов в восемьдесят девятом году! Он опять взялся за старое!

Фабрегас, сидевший за рулем, искоса поглядывал на напарника, не поворачивая головы. Жан был вне себя, его нервное напряжение ощущалось почти физически. Он едва дождался окончания беседы Фабрегаса с директором и сотрудниками школы, чтобы поделиться с ним своими открытиями. Теперь, когда они остались наедине, он говорил не умолкая. Слова обгоняли друг друга, Жан с трудом переводил дыхание.

– Мы должны начать все с нуля, – наконец завершил он.

Фабрегас знал: то, что он собирается сказать в ответ, не понравится бывшему начальнику. Поэтому нужно постараться обойти все острые углы.

– Жан, не забывай, что ты на пенсии, и нет никого, кто мог бы начать «Дело близнецов» с нуля – потому что никто больше им не занимается. Имей в виду, я сильно рискую из-за того, что ты вот так свободно разъезжаешь повсюду со мной.

– Да брось! Ясно как день, что речь об одном и том же похитителе. И ты прекрасно знаешь, что без меня тебе не обойтись!

– Это ты так считаешь. Но по факту, кроме совпадения имен, у нас ничего нет.

– Да, само по себе это мелочь, но я уверен, что за этим что-то кроется! Не бог весть какая зацепка, но уж какая есть. Извини, а много ли у тебя других?

На это Фабрегасу было нечего возразить. С самого начала его не оставляло чувство, что преступник либо сбил их со следа, либо каким-то образом всегда успевает оказаться на шаг впереди. Когда Надя вернулась домой, капитан был уверен, что ему удастся убедить ее рассказать обо всем. Результат: девочка покончила с собой еще до того, как он хотя бы попытался с ней поговорить. Рафаэль Дюпен, чье присутствие в «Ла Рока» в дни исчезновений детей делало его идеальным подозреваемым, был на допросе в жандармерии в то время, когда пропал Габриэль. И вот теперь Фабрегас, по сути, пытается отстранить от расследования единственного человека, который собрал абсолютно полное досье из материалов по «Делу близнецов», – сам не вполне понимая почему. Из страха, что его самого отстранят по какому-нибудь формальному поводу? Или из опасения, что Жан подорвет его авторитет у подчиненных? Но, какой бы ни была истинная причина, капитан понимал, что она не имеет никакого значения в подобной ситуации. Жизнь двоих детей важнее его карьеры и его самолюбия.

– А сам-то ты кого подозревал все это время? – наконец спросил он, как бы по умолчанию давая понять бывшему начальнику, что их сотрудничество продолжается.

– О, у меня длинный список.

– Ну что ж, надеюсь, ты свободен сегодня вечером?

Прибыв в жандармерию, они почти одновременно увидели сквозь полуоткрытую дверь, выходившую в коридор, скрещенные женские ноги, которых – Фабрегас мог поклясться в этом – до сих пор здесь не наблюдалось. Доктор Флоран расположилась в тесном кабинетике, который предоставил в ее распоряжение Викар. Выполняя просьбу о помощи следствию, она привезла заключение о самоубийстве Нади и теперь перечитывала его. Фабрегас, который еще не виделся с детским психологом после недавней трагедии, воспользовался случаем, чтобы поблагодарить ее за работу.

– Вы шутите?! – горько сказала она. – Если бы я сделала свою работу хорошо, Надя осталась бы жива.

Капитан пытался найти слова, чтобы ее утешить, но понимал, что их обоих теперь гнетет одно и то же чувство вины, которое не заглушить шаблонными соболезнованиями.

– Вы возвращаетесь сегодня вечером в Авиньон? – спросил он, чтобы сменить тему.

– А что, вы собирались пригласить меня на ужин?

Хотя Фабрегас не мог не заметить сарказма в ее голосе, он решил сделать вид, что принял это предположение всерьез.

– А что, неплохая идея! Надеюсь, пицца в нашей столовке вас устроит? Когда еще такое попробуете!

Доктор Флоран некоторое время ошеломленно смотрела на него, потом с легким смешком спросила:

– Вам уже говорили, что ваша манера сближаться с женщинами несколько… прямолинейна?

Чтобы сгладить неловкость, Фабрегас улыбнулся самой обворожительной из своих улыбок, надеясь смягчить собеседницу, прежде чем объясниться.

– Понимаете, я бы с удовольствием пригласил вас в самый лучший местный ресторан, – извиняющимся тоном произнес он, – но дело в том, что мы с Жаном весь вечер будем изучать материалы следствия, и ваша помощь была бы весьма кстати.

– Моя помощь?.. Вы хотите, чтобы я побеседовала с еще одним ребенком?

– Нет-нет, мне просто хотелось бы получить психологический портрет нашего похитителя, хотя бы в общих чертах.

На сей раз доктор Флоран взглянула на него с искренним недоумением:

– Но я детский психолог, а не судебный психиатр!

– Я знаю. Но вы единственная, кто спрогнозировал похищение еще одного ребенка.

– А что, так и случилось?!

Фабрегас тут же осознал свой промах. Об исчезновении Габриэля на данный момент было известно лишь немногим посвященным. За исключением школьного персонала «Ла Рока», а также родителей подростка, с которыми местный штатный психолог беседовал прямо сейчас, пытаясь их успокоить, местные жители не знали о новом исчезновении. Поскольку они и без того уже пребывали в тревоге, было решено строго дозировать информацию, чтобы избежать паники, – Фабрегас понимал, что в ином случае он не сможет сохранить контроль над ситуацией.

Он вкратце пересказал последние события доктору Флоран и в заключение попросил сохранить всю информацию в тайне. Она некоторое время молчала, словно оглушенная этими известиями, затем кивнула в ответ на просьбу капитана.

– С чего мы начнем? – спросила она.

– Жан предоставит нам список подозреваемых, которых он допрашивал в восемьдесят девятом году.

– Вы действительно думаете, что это дело рук одного и того же человека?

– На данном этапе я готов рассмотреть все версии.

Доктор Флоран коротко кивнула, взяв папку, которую ей протянул Фабрегас. До сих пор в распоряжении детского психолога были лишь сведения, касающиеся Нади, и теперь ей предстояло ознакомиться со всеми материалами дела: изучить сведения о Зелии и Габриэле, имеющиеся на данный момент, и показания свидетелей, собранные за последнюю неделю. Капитан также хотел узнать ее мнение о возможных последствиях давней ссоры Виктора Лессажа со своими детьми за несколько дней до их исчезновения. Заодно Фабрегас передал ей протокол допроса Рафаэля Дюпена. Хотя этот человек, очевидно, не был виновен в похищении Габриэля, что-то в нем настораживало Фабрегаса, и он надеялся услышать от доктора Флоран, на что стоило бы обратить особое внимание.

– Вы возлагаете на меня слишком много надежд, капитан. Как я вам уже говорила, я не криминолог. Моя работа состоит в том, чтобы оказывать психологическую помощь детям, которые страдают по тем или иным причинам, а не в том, чтобы выслеживать виновников их страданий.

– Я не прошу вас никого выслеживать, доктор. Это моя работа. Но вы уже объяснили мне, чем могла руководствоваться Надя, совершая побег из дома, а затем самоубийство. Возможно, вам удастся объяснить и то, каким образом двое детей пропали прямо из школы, причем никто ничего не заметил. Тогда и мне станет яснее общая картина.

– Я сделаю все, что в моих силах. Только это я и могу вам обещать.

17

Семь имен. За двадцать лет официального расследования и десять – неофициального. Итак, в общей сложности Жан Вемез подозревал в похищении близнецов и убийстве Солен семь человек.

Вначале он проводил изыскания во всех направлениях, где только можно было это делать, не нарушая границ закона. Не найдя никаких улик и неопровержимых доказательств, он наконец смирился, убедив себя в том, что истинный виновник – один из тех туристов, которые были в Пиолане проездом на знаменитом Фестивале чеснока 26 августа 1989 года. В том году фестиваль праздновал свое десятилетие, в честь чего торжественно именовался «традиционным народным праздником», и, благодаря обширной развлекательной программе, собрал еще больше зевак, чем в предыдущие годы.

Исчезновение Зелии и Габриэля заставляло пересмотреть эту версию. Жан был убежден, что совпадение имен – не единственное, а это означало, что у похитителя имелся тщательно разработанный план. Это не мог быть человек, случайно оказавшийся здесь проездом. Возможно, он выжидал, пока двое детей достигнут возраста Солен и Рафаэля, чтобы похитить их. Теперь оставалось понять – как, а главное – зачем. Пытался ли этот человек вновь воспроизвести некую схему?

– Это весьма возможно, – подтвердила доктор Флоран. – Хотя Зелия и Габриэль не близнецы, они ровесники и учатся в одном и том же классе. Правда, их учительница говорила мне, что они близко не общаются, но похититель мог вообразить себе нечто иное.

– Значит, мы должны быть готовыми к тому, что через несколько месяцев Зелию найдут мертвой? – с сумрачным видом спросил Фабрегас.

– Этого нельзя исключать.

Капитан невольно бросил взгляд на настенный календарь, отдавая себе отчет, что время пошло. И что его задача состоит в том, чтобы предотвратить наихудшее.

– Простите, но я в этом сомневаюсь, – вдруг произнес Жан. – Я никогда не считал, что смерть Солен была запланирована заранее. Никогда не верил в умышленное убийство.

– Почему ты так решил? – спросил Фабрегас.

– Вряд ли я смогу рационально объяснить… но то, как выглядело ее тело – поза, наряд… все это создало у меня впечатление, что тот, кто отнес ее на кладбище, не переставал ее любить до самой смерти. Меня не оставляла мысль, что ее удушение было роковой случайностью.

– Такое тоже возможно, – с некоторой осторожностью ответила психолог, – но меня кое-что смущает в вашей теории.

– Что именно?

– Представьте себе, что этот человек, мужчина или женщина – я допускаю, что это могла быть и женщина, – так вот, этот человек ощущает необходимость похитить двоих детей, чтобы удовлетворить некое сильное побуждение, потребность – какую именно, мы пока не знаем. Допустим, что смерть Солен действительно была случайной. Тогда логично будет предположить, что он постарается как можно быстрее найти замену. Чтобы, если можно так выразиться, восстановить нарушенный баланс.

– Понимаю, – кивнул Фабрегас и, словно развивая дальше эту мысль, продолжил: – Вы хотите сказать, что если смерть Солен была непредумышленной, то вскоре после того должно было произойти похищение другой девочки ее возраста?

– Именно так! Разумеется, это всего лишь гипотеза, но если похититель близнецов и впрямь чувствовал некое неодолимое побуждение, толкающее его на подобные действия, – у него просто не оставалось другого выбора.

Жан вынужден был признать, что такое предположение выглядит убедительным. Отчасти оно совпадало с его собственными догадками, хотя он понимал, что они основаны только на инстинктивных ощущениях. Пусть даже не исчезнувших за столько лет… Но он решил еще немного поработать адвокатом дьявола.

– После того как было найдено тело Солен, все будто с цепи сорвались. Жандармы – само собой. Но и журналисты, и местные жители – все занялись каждый своим расследованием. Все смотрели друг на друга с подозрением. Каждый собирал свое собственное досье, каждый составлял на кого-то донос. Всякий раз, когда полицейские и жандармы устраивали проверку на дорогах или прочесывали окрестности, местные им помогали, да и в остальное время не теряли бдительности. Нужно быть невероятно хитроумным и бесстрашным человеком, чтобы решиться на второе похищение в таких условиях, в том же самом регионе.

– Вы, без сомнения, правы, – произнесла доктор Флоран почти извиняющимся тоном.

Не прошло и часа с тех пор, как она ознакомилась с материалами досье, – и уже с уверенностью рассуждала о возможных обстоятельствах чужих жизней, не думая о том, как это может отозваться в душе человека, сидящего напротив. Доктор Флоран уже начинала раскаиваться в своих словах, но Фабрегас продолжал как ни в чем не бывало:

– Какую именно территорию ты подразумеваешь под «тем же самым регионом»?

– Весь департамент Воклюз! – резко отвечал Жан, словно готовясь отражать нападение. – Все его сто пятьдесят коммун[18]18
  Коммуны – низовые административно-территориальные единицы во Франции, созданные на основе исторически сложившихся общин (деревень, церковных приходов и т. п.). Сильно различаются по величине территории и количеству жителей.


[Закрыть], все три с половиной тысячи квадратных километров площади и пятьсот тысяч жителей, согласно официальным данным. Это, скажу я тебе, хренова туча людей! И мужчин, и женщин. И ни один из них тогда не избежал проверки! Всех просеяли сквозь мелкое сито!

– Я тебе верю, Жан, – успокаивающим тоном произнес капитан, понимая, что должен проявлять больше такта, если хочет заручиться помощью своего бывшего начальника. – Я просто пытаюсь, так сказать, погрузиться в контекст. К тому же, как мне известно, технические средства, облегчающие поиски, весьма усовершенствовались по сравнению с теми, что были тридцать лет назад. Поэтому, я думаю, нам стоит распространить разыскные мероприятия как минимум на соседние департаменты. Может быть, там что-то отыщется. Тем более, если не ошибаюсь, тогда у тебя не было возможности этим заняться?

– Не было. Хорошо, допустим, сейчас у нас гораздо больше технических средств. И что?

– А то, что завтра утром я отряжу двух человек на проверку случаев исчезновений детей, произошедших в том году, но уже в масштабах всей страны! – решительно заявил Фабрегас. – Доктор Флоран, нам стоит ограничиться в своих поисках девочками десяти-одиннадцати лет?

– Я бы слегка расширила возрастные границы. Если моя теория верна – но я еще раз повторяю, у нас пока нет ни одного доказательства, что это так, – наш похититель вынужден был действовать в спешке. С того момента как Солен не стало, его наваждение могло распространиться на девочек девятидвенадцати лет. Особое внимание, как мне кажется, нужно обратить на внешнее сходство: тот же цвет волос, глаз, те же рост и фигура… потому что именно внешность могла вызвать у него определенные ассоциации…

– Хорошо, так и сделаем! Жан, мы с тобой тем временем вернемся к твоему списку. Я завтра же вызову всех семерых подозреваемых. Может быть, на сей раз нам больше повезет. Если речь идет о том же самом человеке, не будем забывать, что он постарел на тридцать лет и, возможно, уже не так тщательно заметает следы.

– Если вы не возражаете, капитан, – вдруг произнесла детский психолог, – я бы хотела побеседовать с мадемуазель Готье.

– С учительницей Нади? Но она вроде рассказала нам все, что знала.