Текст книги "Не говори маме"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-govori-mame-295267.jpg)
Автор книги: Саша Степанова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
В автобусе сажусь у окна и листаю галерею фотографий: точно, Илья уехал раньше, да и не стал бы он никого подрывать – зачем? Они и так на него плевать хотели. Просматривая, натыкаюсь на скриншот с контактами Сани Сориной.
Хочу с ней поговорить. Я использовала ее материалы в своих выпусках, и было бы логичным пригласить ее в качестве гостя, тем самым завершив проект. Однажды я уже струсила: не поверила, что она на моей стороне. Но она была, раз не упоминала меня в своих статьях. А теперь у меня есть подкаст. Как и она, я пытаюсь рассказать правду. Мы коллеги. Нечего бояться.
В телеграме Саня онлайн – да брось, не съест же она тебя, – и я отважно набираю: «Саня, привет! Ты хотела пообщаться с кем-нибудь из подкаста “Не говори маме”. Его веду я и хочу пригласить тебя на запись последнего выпуска в качестве гостя. Скажи, пожалуйста, ты согласна?»
Практически сразу приходит: «Привет, Майя!» – и меня слегка ведет, приходится держаться за спинку переднего сиденья. Я не называла себя ни в подкасте, ни сейчас. Не могла же она прочесть пост Джона…
«С удовольствием поучаствую, напиши, когда и во сколько. Я тоже хотела с тобой познакомиться и поговорить! Сможешь встретиться со мной в центре где-то через неделю?»
«Разве что в центре Красного Коммунара», – думаю я мрачно. Но ей не нужно этого знать. Попутно отмечаю, что мы проехали колледж, остановились на светофоре, рядом тарахтит мотором здоровенный манипулятор, какими перевозят с места на место торговые киоски. С моего места наискосок видно кабину водителя и идеальный порядок в ней, но того, кто за рулем, не разглядеть. Или сгонять к Сане в Москву? Неплохой повод. Со светофора манипулятор трогается первым, я прилипаю к стеклу: в кузове у него стоит обрезанный товарный вагон, в точности владения короля Джона, даже оконце, выпиленное в задней стенке, такое же – я успеваю его разглядеть, прежде чем манипулятор обгоняет автобус. Выскакиваю на ближайшей остановке, но, разумеется, слишком поздно: уехал, сгинул, испарился.
Тут можно срезать, пройти по узкой улочке с желтыми трехэтажками. По обочинам – кронированные деревья, похожие на торчащие из земли руки со вскинутыми кулаками. Наконец – мостик, заброшки гаражей: я догадываюсь о том, что увижу, – и вижу именно это.
Вагончика нет.
Я подхожу, чтобы рассмотреть проплешину в том месте, где он был, и следы от исполинских протекторов манипулятора, отпечатавшиеся в грязи. Подцепили и увезли. Давно пора, столько места пропадает – лучше бы снесли здесь все и построили новые дома. И школу. И торговый центр с кинотеатром.
Скинув Маше фотку пустыря, я сопровождаю ее стикером с грампи кэт и возвращаюсь к остановке, чтобы вернуться к своим обязанностям. Если не накосячу и куплю все необходимое сегодня, то завтра буду освобождена от прогулок с Митей и смогу съездить в свою деревню, чтобы поговорить с Константином Гнатюком и дополнить историю Рушки.
«А знаешь, – пишет Маша, – никто не может найти Джона».
* * *
Наша деревня больше не напоминает Простоквашино: на месте заброшенных изб повырастали коттеджи с петушками на крышах и замковыми башенками. Оценили, видимо, люди относительную близость к городу – в детстве мне казалось, что по дороге к бабушке мы проезжаем половину страны, а на самом деле всего-то сто километров от МКАДа, – и речку, и лес, и то, что эта самая близость никак здесь не ощущается. За высоченными серыми заборами не видно, что внутри, но почти на всех воротах – одинаковые наклейки, предупреждающие, что дом находится под частной охраной. Я бреду знакомой-незнакомой улицей, на которой появился асфальт, сначала к почте – она не изменилась, разве что возле входа появилась велопарковка, а напротив вырос новенький детский городок в виде игрушечного кремля. Я отхожу в сторону, чтобы пропустить черную «Инфинити», и сворачиваю к нашему дому. Мама занималась его продажей без меня. Даже не сказала, кто новые хозяева. Возможно, на его месте высится теперь такой же мощный оплот семейного достатка и благополучия…
Это «Пятера». Обычная «Пятера», которая стоит на месте бабушкиного участка и двух соседних. Я захожу внутрь – она. Выхожу – снова она. Так себе финал… Вслед за мной вылетают две кассирши, одна из которых хватает меня за сумку. Я стягиваю наушники – орали, наверное, что-то, а я не слышала.
– Девушка, сумочку покажите, пожалуйста.
Спорить не хочется. Портить то, что и так уже испорчено. Они по очереди суют нос в мою сумку, «спасибо, вы так быстро выбежали, вот мы и подумали…»
– Здесь была наша дача, – говорю, – и могла бы еще быть.
Они не извиняются. Бормочут, что с виду приличные тоже воруют, и уходят обратно.
Дом у дороги не узнать. Кто-то хорошенько над ним поработал: стены обиты вагонкой, резные наличники выкрашены ярко-голубым, флюгер-рыбак на крыше – кажется, здесь все помешались на флюгерах. Возле забора стоит серая «Лада». Я подхожу к калитке и тяну ее на себя – не заперто. Вот он, пристрой. Светлое дерево, красная черепица на крыше. Никаких следов пожара. На участке – теплица и сад. Я осторожно шагаю к дому по выложенной брусчаткой дорожке. Хозяева наверняка уже сто раз сменились, и нет здесь никакого Константина Гнатюка. Просто спрошу. Может, знают, где его искать. Спрошу и уйду.
– Да, да! – раздается в ответ на мой стук. – Иду!
Дверь открывается. Крепко пахнет вареным мясом. Это он.
– Вы ко мне?
– Здравствуйте, Константин.
Теперь я умею определять возраст: ему лет сорок. Бритая голова, которую я запомнила с детства, пролетая мимо на велосипеде, узкие губы, запавшие глаза и породистый нос. Сам все такой же тощий, но одет чисто. Я боялась обнаружить опустившегося алкаша, а вижу обычного человека, который готовит обед у себя дома. Вот только голос у него низкий, запоминающийся. Раз услышишь – не забудешь. И я уже слышала.
Переобуваясь в тапочки, я думаю: «Папа, папа».
– Два года прошло, да… – говорит он, сидя напротив меня за накрытым клеенкой столом. – Смеяться будешь, но он как будто что-то свое во мне оставил. Вот здесь. – И касается ладонью груди. – Чужой человек, а из такого дерьма вытащил… Если бы не он, меня бы не было. Я только утром это понял, когда протрезвел и сказали, что он… Его… Легче тебе от этого не станет, но я с того дня ни капли. Даже курить бросил. Дом этот видишь? Все своими руками. Думал мать сюда привезти, но сначала нужно было…
– Разрешите, я включу запись. – Не понимает, глядит вопросительно. – Запись. Для интервью.
Константин хмурится и неуверенно кивает. Я кладу телефон на стол между нами. Он продолжает:
– Работа… Ремонт… На работу устроился: сначала грузчиком, потом токарем, сейчас крановщик. Работы много, дома почти не бываю. Но когда возвращаюсь – всегда Леху вспоминаю. Что умер вместо меня. И все, ничего больше не надо. Хозяев дома нашел, заплатил им, чтобы честно. Немного, ну, сколько смог, остальное потом, постепенно. Теперь это все мое. А ведь приехал – дерьмо дерьмом. Ничего не помню, как в тумане.
– А ваша мама?
– Что?
– Вы хотели привезти сюда маму. Что вам помешало?
– Долго искал. А потом убили ее. Может, чаю, Майя? Черный или зеленый? С сахаром?
Меня потряхивает оттого, что я здесь, и он тоже здесь, и мы говорим обо всем этом, и мой бывший парень убил его маму, а я не журналист и не умею правильно задавать вопросы.
– Зеленый без сахара. Спасибо.
Пока он заваривает чай, я ставлю диктофон на паузу и хожу, рассматривая мебель и стены. Папы нет, а Константин – вот он, дышит, ходит, чаек попивает. Чаек, надо заметить, а не водку. Цветы вон развел на подоконнике. Я тоже пыталась, но они засыхали. Чтобы рассмотреть, отодвигаю штору: фиалки…
За окном, на заднем дворе дома, стоит вагончик Джона.
– Я заварил, – говорит Константин и ставит чашки на стол так осторожно, словно они могут взорваться.
Мы медленно садимся на свои места. Я уже слышала его голос. Это он хохотал, стоя на крыше вагончика, который торчит теперь на заднем дворе.
Никто не знает, что я здесь.
– Я видела вашу маму в метро. Она ждала вас.
– Знаю. Спасибо за передачу, ты очень хорошо о ней говорила.
Наши плечи расправлены. Мы не сводим друг с друга глаз.
– Ее убийцу тоже убили.
Он долго смотрит на диктофон и молчит. Кажется, будто ему нечего сказать. Внезапно я догадываюсь – протягиваю руку и касаюсь экрана. Запись больше не идет. Константин убеждается в этом и едва заметно кивает.
– Я в храме, – говорит, – перед Богородицей клялся, что больше с тобой ничего худого не случится.
– Потому что забрали у меня папу и Марта?
Прикрывает глаза ладонью и снова кивает. Вокруг будто становится на несколько градусов холоднее.
– Как вы узнали, что это сделал Март? Его адрес?
– Искал ее сначала. В больницах, в моргах. Когда нашел, похоронили уже за государственный счет: невостребованное тело. Документов при ней не было, ну, сама знаешь. Стал спрашивать, чего как. Мать ждала меня. У метро, где Наташкин дом. Наташка хахаля нашла и выгнала меня – мать не знала, думала, я мимо пройду и увижу ее. Там еще людей поспрашивал, люди многое видят, но не всем говорят. Журналисточке этой из твоей передачи вот рассказали. Ну и мне тоже, когда признался, что сын ее. Запомнили его – молодой, очки, черные волосы, рюкзак с енотами. Я потом сидел там, на ее месте. И вас увидел, тебя и этого парня, еще подумал, что снаряд дважды в одну воронку, но выбора у меня, сама понимаешь, не было. Я его выследил. Они с дружком хотели меня, бл… – Он смотрит на меня и осекается. – Я жил рядом с ним, спал у его подъезда. Решили, я сявка позорный, и… Со мной можно как с матерью.
Трет лицо, как будто хочет содрать с него кожу. Глухо просит из-под ладоней:
– Чай пей. Обычный чай. Ничего плохого я тебе не сделаю и другим не дам. Клялся я.
Я делаю большой глоток. Важно показать, что я ему доверяю.
– Мне этого не нужно.
Не убирая рук от лица, он смотрит на меня одним глазом.
– Не нужно, – повторяю я, – ни следить за мной, ни спасать меня, я справлюсь сама. Там, в вагоне, человек. Отпустите его прямо сейчас.
– А если нет?
– Если нет, я иду в полицию и рассказываю все, что сейчас услышала.
Ничто не мешает ему огреть меня по затылку чем-нибудь тяжелым и уложить в вагончике рядом с Джоном. Нас обоих никогда не найдут, как не нашли его самого, как не искали Марта, как не интересовались, почему в Красном Коммунаре так часто гибнут студентки местного колледжа. Никто и не будет искать этот вагончик в двухстах километрах от Коммунара – а если рано или поздно и догадаются, что пропавший Винник был внутри, то потеряют время. Я вдруг понимаю, что от смерти меня отделяет одна только клятва перед Богородицей – и больше ничего. Он случайно убил свою сестру. И еще Марта. Ничто не мешает ему сделать это снова, а потом сходить да покаяться.
Однако Константин бьет кулаком по столешнице так, что коротко звякают чашки, вскакивает с места и дергает с крючка меховую тужурку. Главное – не отстать. Он бежит первым, я – позади. Мы огибаем дом. Теперь я вижу и вагончик, и манипулятор, на котором тот сюда приехал. Земля вокруг вспахана колесами – огород безнадежно погиб. Константин долго ковыряет в замке. Я стою у него за плечом.
– М-м! – раздается изнутри. До чего странно вдруг видеть выкрашенные мною в черный стены.
Джон лежит на полу, перемотанный строительным скотчем: ноги, руки и лицо скрыты под серебристой пленкой.
– Вы как он, – говорю я, пока пытаюсь отыскать макетный нож – нож должен быть в шкафу, я сама убирала его туда после ремонта. – В чем разница? Март убивал, вы убиваете. – Нож на месте. Я бросаюсь к Джону и взрезаю клейкую ленту там, где должен быть рот. Промахиваюсь – на лезвии кровь. Но Джон разевает края скотча и дышит. Дышит. – Отпустите нас, – шепчу. – Папа спас вам жизнь. Сегодня тот самый день. Отпустите нас.
Он не собирался кормить его, поить и выпускать в туалет. Оставил бы здесь умирать? Медленно загибаться от голода, жажды и холода. В своих владениях.
– В память о папе, – твержу я то единственное, что еще есть в голове. – Пожалуйста, отпустите нас в память о папе.
Константин не отвечает. Обернувшись на тишину, я вижу, что в проеме двери никого нет. Покачивает листьями яблочная ветка. Одно забытое яблоко гниет на самом ее конце.
Я режу скотч и сдираю его с одежды Джона, освобожденными руками он начинает мне помогать – мы делаем это молча, только скрипит клейкая лента. От этого звука ноют зубы. Управившись, я возвращаюсь к дому. По звукам за спиной понимаю, что Джон ковыляет за мной, внезапно растерявший всю свою опасность и сдувшийся, как Безликий, отведавший горького пирожка, из аниме Миядзаки.
Дверь не заперта. Константин сидит в кресле перед телевизором, на столе по-прежнему лежит мой телефон с незаконченной записью. Я забираю его и прячу в карман.
– Там машина у калитки – ваша? – Он кивает. – Отвезите нас домой.
* * *
Утром в субботу за мной заехал Савва. Когда он узнал о встрече с Саней Сориной, то предложил составить компанию и добраться до Москвы на машине его отца. Конечно, я согласилась: с Саввой спокойнее, тем более он уже все про меня знает.
Странность этого утра состоит в том, что тетя Поля проснулась еще раньше меня и теперь одевается сама и собирает Митю. Перед этим она сварила кастрюлю овсяной каши и, когда Савва появляется на пороге, отправляет его мыть руки и за стол. Мы сидим сонные, пьем растворимый кофе с молоком и ковыряем ложками в тарелках – ранние завтраки всегда давались мне непросто. Судя по выражению лица Саввы, ему тоже.
– Теть Поль, так вы куда?
– Погода хорошая, – торопливо говорит она из прихожей. Отпирает дверь и выкатывает в подъезд коляску. – Гулять с ним надо больше, пока не похолодало. Савва, поосторожней за рулем.
Мы нестройно отвечаем «до свидания». Сейчас семь утра, какие прогулки?
– Ерунда какая-то, – признаюсь я, когда за ней закрывается дверь.
Савва хитро улыбается и глядит на меня с лисьим прищуром:
– В церковь они, чего ты.
Если честно, мне бы это даже в голову не пришло.
– Митя у вас крещеный?
– Да не знаю я. – Отчего-то разговор о церкви вызывает во мне неловкость, я уже не удивляюсь тому, что тетушка так быстро от нас сбежала. – Думаю, нет.
– Наверное, хочет узнать.
Я уверена, что решение креститься человек должен принимать сам, когда повзрослеет и сможет его принять, но спорить об этом с Саввой совершенно не хочется, поэтому я заливаю в термос кипяток из очень быстрого нового чайника, закручиваю крышку и несколько раз встряхиваю, чтобы растворились кофе и сахар.
– Погнали.
В машине я укладываюсь на заднее сиденье – там уже приготовлены подушка и плед – и ловлю себя на том, что совершенно не волнуюсь, наоборот – жду этой встречи с городом и Саней. А рядом человек, с которым спокойно. Лежу под пледом, уткнувшись в подушку, и греюсь в этом «спокойно», пытаюсь вспомнить, когда в последний раз оно случалось со мной. Я уже не думаю о Марте или о доме, в далекое детство не отправляюсь тоже, потому что все здесь, рядом, и ничего плохого не могло случиться в ту ночь, когда мы с Машей и Саввой поехали в гараж забирать вещи для распродажи, а потом обустраивали «Печатную», чуть живые от усталости, но ничего, ничего плохого не могло случиться – вот и теперь не случится тоже, ведь сегодня такое солнце…
– Майя, – касается он моего плеча.
– Приехали?
– Ага. Пойдем чего-нибудь поедим.
Я выбираюсь наружу, слишком помятая и краснокоммунарская, но никто этого не замечает, никому нет до нас дела, какое счастье – совсем никому. Я надеваю солнечные очки и улыбаюсь небу над Большой Полянкой, пока Савва закрывает машину, оплачивает парковку и возвращается, чтобы взять меня за руку.
– Ты знаешь, куда идти?
– Саня уже подъезжает к «Полянке», давай ее встретим?
– Мне это ни о чем не говорит, – смеется Савва. – Но давай.
И мы идем к метро встречать Саню, особо не разговаривая, смотрим на дома и прохожих – и те и другие прекрасны. Не хочу становиться приезжей – я отсюда. И обязательно вернусь, только позже, чем собиралась. На год или два. Одна или…
«Я здесь! – пишет Саня. – Машу вам рукой».
– Вон она! – Я машу ей в ответ, и она спешит к нам, на бегу меняясь в лице. Савва, чувствую, притормаживает и наконец останавливается совсем, а та самая Саня, что писала статьи о бездомных для «Таких дел», Саня в распахнутой куртке, с пирсингом в ключицах и фиолетовыми волосами замирает напротив и всматривается в него, будто не очень хорошо видит.
– Я тебя знаю, – заявляет она. – Ты Барабашка. Осень прошлого года, Морозовская больница. Мы потом сидели в «ТоДаСё», и ты рассказывал, что просочился на обучение, когда они понизили возраст учеников до шестнадцати.
– Точно, – говорит он, и внезапно Саня обнимает его за шею, как хорошего приятеля, а он обнимает ее и тут же отпускает. – А это Майя.
– Я знаю. – Немного объятий достается и мне. – Куда пойдем?
– В Space Owl, – предлагаю я. – Мы там рядом машину оставили.
– А вы… – Саня быстро переводит взгляд с меня на Савву и обратно. – Из Красного Коммунара, что ли, приехали?
– Отличная память, – усмехается Савва.
– Профессиональное.
– Ладно, объясните мне уже! – Я иду между ними, и мне нравится легкость, с которой держится Саня, и нравится, что они знакомы, а я как будто давно знаю их тоже, и еще то, что у нас впереди много времени, чтобы поговорить обо всем-всем. – Почему он Барабашка?
Савва с притворным стыдом закрывает лицо и отворачивается. Правда, на вопрос Сани, можно ли рассказать, все-таки кивает.
– Барабашка – его сценическое имя. Савва учился в Школе больничной клоунады здесь, в Москве. Вообще-то туда берут тех, кто постарше, но у них как раз был эксперимент с детьми из детских домов, которым шестнадцать-семнадцать лет, а тут Савва: и меня возьмите. Взяли, и он работает, не слился. Только сейчас, наверное…
– Сейчас онлайн, – подает голос сам Барабашка, – из-за ковида нас не пускают в больницы.
– Это же круто! – Я беру Савву под локоть и пытаюсь поймать его взгляд, но он упорно не ловится. – Почему не рассказывал?
– А ты бы сказала, что боишься клоунов. Их сейчас все боятся, так стало модно, что ли.
– Да не боюсь я.
Больше мы не говорим о клоунах. Саня рассказывает о том, что заинтересовалась «санитарами» после того, как прочла об убийстве Марта и моей травле. Вечером того же дня новость была на всех порталах, появилась ты (то есть я), но тогда еще не было понятно, что это сюжет, через пару дней – правильно? – сожгли твою машину, а ты, вместо того чтобы прятаться, пошла на ток-шоу. Ну там известно, что было, они выяснили про все эпизоды убийств, у тебя изначально не было шансов на симпатию зрителей. Примерно тогда появилась мысль написать серию статей о том, кем были погибшие бездомные, и еще хотелось тебя поддержать, я помнила твой лайфстайл-блог и написала в директ. Ты не ответила (да, я испугалась и даже не открыла сообщение), а потом и блог удалила (я удалилась отовсюду).
А я называю имя Марта и не вздрагиваю, рассказываю о том, как сбежала в Красный Коммунар, потому что меня узнавали на улицах. О дневнике, который получила буквально перед отъездом и не знала, что с ним делать, а когда поняла, тетя Поля решила, что он мне больше не нужен. И о Константине – сыне Рушки. Саня этого еще не знала.
Да, больше мы не говорим о клоунах, а когда договариваемся с Саней о созвоне, чтобы вместе записать последний выпуск подкаста «Не говори маме», и прощаемся с ней у метро, Савва обнимает меня за плечи и спрашивает:
– Ну что, теперь домой?
И я отвечаю:
– Теперь домой.
* * *
Не прислоняться. Там шипы вот такенные, проткнет – сам не заметишь. Думал, пальцы, глаза, плечи? Думал, теплое, мягкое? Не прислоняться, тебе же каждое утро вдалбливали, и по вечерам тоже, а ты читал и смеялся в себя – херня, канцелярщина, как «не забывайте свои вещи» и «уступайте места инвалидам». А вот еще висишь ты такой на поручне и от нечего делать переставляешь местами буквы: не ронять – не принять – не понять, а она говорит – не я. То молчит, как будто вообще не здесь, и вдруг – «не я», выстрел тебе в висок. Волосы взъерошиваешь, крепче к себе прижимаешь, но в руках пустота, куртка эта еще с заклепками, провод от наушников. А ты в ответ опять со своими тупыми приколами, хотя по глазам видишь, что она тебя за них презирает, и вот та самая первая игла в плечо, но пока что мягко – ш-ш… – ранение не смертельно, всего-то несколько капель на затоптанный пассажирами пол.
Кстати, здесь, на «Соколе», люди чаще всего падают на рельсы. Никто не знает почему. Просто факт. Если смотреть наверх, голова немного кружится.
Короче, жить можно, она как бы рядом, и ты во все это веришь, пока не открываешь дверь, а за ней темно, как в том долбаном туннеле, только нет никакой поездки из точки А в точку Б, зато есть двое – там, в темноте. И падение. Ее. Твое. Ваше. Смотришь на них, смотришь, смотришь. Убил бы, но только хватаешься обеими руками за ту штуковину, что торчит у тебя из груди, и пытаешься вспомнить слова, и пытаешься вспомнить, и пытаешься, но, чтобы кричать, кричать, кричать, нужен голос, голос, голос, а у тебя его нет.
Ветер в лицо. Полупустая. Мать, наверное, уже дома. Телефон на беззвучном.
Ты собираешь в ладони то, что из тебя вытекло, и пытаешься вернуть обратно. Потом плюешь и оставляешь как есть. Идешь по улице от столба к столбу, спотыкаешься, падаешь в яму, ха-ха, в «Яму», ловишь спиной чье-то «пьянь малолетняя», встаешь на колени, шаришь по карманам в поисках сигареты, пальцы слипаются, ты оттираешь их снегом…
А, они эту ветку прорыли напрямик через кладбище. «Сокол», короче, это чьи-то бывшие могилы.
Ну живешь ты дальше, жрешь, пьешь, с виду такой же, как был, делаешь вид, что жив, все тебе вроде бы верят, и ты сам себе уже начинаешь верить, а потом раздается звонок в дверь – и ты по звуку понимаешь, что открывать не нужно, ты чувствуешь каждой клеткой, ты знаешь, что ждет тебя на той стороне, но все равно говоришь.
Да. Да. Иду. Да, но я ничего не заказывал…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?