Читать книгу "Танго с прошлым"

Глава 4

Лида.

Встаю на лыжи и направляюсь в комнату отдыха. Кажется, не ухожу, а эвакуируюсь, потому что голова раскалывается так, будто кто-то сунул мне в череп маленькую дрель и теперь с удовольствием тестирует режимы. Тошнота подкатывает к горлу, и единственное, чего мне сейчас хочется, это лечь в темноте, перестать существовать и никого, вообще никого, больше сегодня не видеть.

Наверное, я так себе профессионал, раз позволила личному внести свои коррективы в мои реакции и поведение. Но мне трижды плевать, что думают сейчас «драгоценные» клиенты. И если они откажутся от идеи работать со мной, я буду только рада.

Ничего, перебьюсь как-нибудь без обещанных несметных богатств.

Открываю дверь и остаюсь в проёме.

– Да ладно тебе, родная, – доносится от кофеварки вкрадчивый голос Ивана. – Мы же с тобой взрослые люди. Я не прошу ничего противозаконного. Просто дай мне двойной эспрессо и разойдёмся красиво. По-моему, весьма скромный запрос.

Иван стоит ко мне вполоборота. Рукава белой рубашки закатаны, обнажая предплечья, забитые татуировками. С лицом человека, успевшего пройти все стадии принятия, он тыкает в кнопки кофемашины.

Вообще, он из тех мужчин, на которых у женщин стабильно случается коллективное помешательство.

Когда он появляется в моей студии, все девчонки резко вспоминают про помаду, без конца поправляют волосы и находят тысячу и одну причину пройти мимо него с папкой или подойти с очень срочным вопросом. И никого, кажется, не смущает ни пятилетняя дочь, ни сбежавшая к любовнику жена в анамнезе.

У него своя компания, которая занимается внутренней отделкой помещений, поэтому часто мы работаем в тандеме. Когда нужно из унылого банкетного зала сделать настоящую конфетку, я звоню Ивану. Когда нужно не просто повесить драпировку, а полностью перестроить зал под идею, я звоню Ивану. Когда хочется невозможного, но в сроки, в смету и без истерики, я звоню Ивану.

На звук моих шагов Иван оборачивается, улыбается.

– О, Заноза, и ты здесь. Мне сказали, ты на выезде.

Молча оттесняю его плечом в сторону и нажимаю две кнопки. Кофемашина оживает и с покорным урчанием выдаёт тёмную струю кофе.

Иван смотрит на меня сверху вниз с подчеркнутым уважением.

– Ясно. Очередное подтверждение, что ты ведьма.

– Только сейчас дошло?

– Раньше я надеялся, что это просто профессиональная деформация.

Без всякого настроения на диалог опускаюсь на диван и закрываю глаза ладонью.

Кофемашина шипит. Слышу шаги, чувствую, как диван рядом чуть прогибается под весом чужого тела.

– Снова мигрень?

– Если бы только она.

– Что случилось?

– Ничего.

– Кто умер?

– Пока вроде никто.

– Уже радует. Значит, ситуация обратимая.

– Спорное утверждение, – приоткрываю один глаз и смотрю на него сквозь пальцы.

Он вытягивает ноги и смотрит на меня с той самой своей насмешливой, чуть лукавой внимательностью. Иван вообще умеет быть одновременно и надёжным, и несерьёзным. В нём нет тяжёлой правильности, от которой хочется бежать. Он даже заботится так, будто слегка подтрунивает над самой идеей заботы, чтобы никого не смущать.

– Я приехал показать тебе предварительный план по залу, – кивает на папку на углу кухонного гарнитура. – Помнишь, ты хотела посмотреть, как можно обыграть свет и не потерять воздух у входной группы? Я всё нарисовал, даже смету почти не испортил. Но, судя по твоему лицу, ты сейчас не в том состоянии, чтобы восхищаться моим гением.

– Я в полном порядке.

– Конечно. Именно так обычно и выглядят люди, у которых всё в полном порядке. Бледная как смерть, глаза стеклянные, рука дрожит. Красота!

Опускаю взгляд на пальцы.

Чёрт.

И правда дрожат.

– Просто день дерьмо.

– Расскажешь?

Что тут рассказывать?

Что мой бывший жених надумал жениться, а я подписала сделку с дьяволом и теперь вынуждена лицезреть его морду в ближайшие несколько месяцев?

Говорить про Германа не хочется вообще. Даже имя его сейчас кажется чем-то токсичным, отравляющим мой организм смертельной дозой радиоактивного коктейля чувств.

– Сегодня ещё и ужин с мамой, – выдаю со стоном.

Иван отпивает свой кофе и запрокидывает голову к потолку.

– Инга Павловна опять проведёт тебе лекцию на тему того, что ты красивая, талантливая и одинокая, а часики тикают?

– Ага. Строго по расписанию.

– Обожаю последовательных людей.

– Ты же знаешь мою маму. Она умеет быть дотошной, особенно в вопросах, касающихся моей личной жизни. У неё острая потребность внуков нянчить. Но при чём тут я?

– Действительно, – Иван со скепсисом ведёт бровью. – Так, Заноза, план такой. Сейчас ты посидишь тут пять минут, придёшь в себя, и я отвезу тебя домой переодеться к ужину с мамой. А если Инга Павловна начнёт особенно усердно делать тебе мозги за одиночество, я готов, так уж и быть, пожертвовать собой и заехать с цветами. Скажу, что мы тайно обручены.

Фыркаю.

– Она тебя сразу раскусит.

– Я буду играть убедительно.

– Ты слишком довольный жизнью для мужчины, которого можно выдать за моего жениха.

– Хорошо, – кивает серьёзно. – Тогда сделаю лицо пострадальца. Приеду мрачный, в слезах и с трагической складкой между бровей. Скажу, что ты истязаешь меня эмоционально, но я держусь ради любви и твоей жилплощади в центре города.

Пряча улыбку, качаю головой.

Стучащая в висках отбойным молоточком боль никуда не делась, но дышится мне явно легче. Ваня умеет разрядить обстановку одним лишь своим присутствием.

– Так что, подбросить тебя домой? За руль в таком состоянии я бы тебя не пускал хотя бы из уважения к остальным участникам движения.

– Откажусь, пожалуй.

– Хорошо, сформулирую это не как предложение, а как рациональное и безапелляционное решение.

– Какой ты сегодня властный.

– Говорят, девчонкам нравятся альфачи. Смотри слюной мне рубашку не закапай, я только из химчистки, – беззлобно подтрунивает.

Какой же хороший.

Понимающий, умеющий поднять настроение. Не лезет с непрошенными советами, но всегда готов подставить своё плечо.

И если бы у тебя были мозги, Лида, ты бы давно пересекла эту черту, отделяющую ваши приятельские отношения от чего-то более интригующего.

Но мозгов, кажется, не водится…

– Подбросишь? – Выдыхаю я наконец.

Иван улыбается.

– Вот. Верное решение. Полежи ещё пару минут, Лидок, а я закину документы по проекту в твой кабинет. Завтра глянешь, – он встаёт с дивана.

Выплёскивает недопитый кофе в раковину, споласкивает стакан и выходит из комнаты отдыха.

Остаюсь одна, и мысли мои тут же устремляются к Герману и его новой пассии.

А эта Алиса красивая. Не просто хорошенькая, а породистая, словно отшлифованная вручную опытным ювелиром. Но почему-то не было между ними с Германом этого искрящего напряжения, тока, химии.

Они выглядят как идеально подобранные манекены на витрине свадебного салона.

Есть ли там любовь?

Тут же себя одёргиваю и раздаю ментальных пощёчин за неуместные мысли.

Какое тебе вообще дело, Лида?

Прикрываю глаза ладонью и медленно выдыхаю.

Нет. Не сейчас.

Разбираться в мотивах Германа, его новой куколки и всей этой дурно пахнущей истории я буду не сегодня. Сегодня мне бы просто пережить ужин с мамой.

А завтра...

Завтра, как известно, тоже вполне подходящий день для катастрофы.

Глава 5

Лида.

К вечеру мне удаётся собрать себя в единое целое, что хорошо – мне понадобятся все силы, чтобы отбивать мамины лобовые атаки.

Я прекрасно знаю, зачем она позвала меня на ужин. Чтобы промариновать как следует мозги на тему отсутствия постоянного мужчины в моей жизни. И если раньше она действовала осторожно, полупрозрачными намёками и вопросами вскользь подводя меня к заветной теме, то сейчас совсем не стесняется и словно котёнка тычет меня мордой в дефициты.

Волнуется, да.

Переживает, что я не реализую свой материнский потенциал, а она не понянчит внуков, если я и дальше буду корчить из себя сильную и самодостаточную женщину.

Только вот ничего я не корчу. Мне и правда хорошо одной. Не нужно ни перед кем отчитываться, не нужно подстраиваться и превращать свою жизнь в вечный поиск компромиссов.

Серьёзные отношения? Зачем? Мне вполне хватает раздобревшего вширь на элитных кормах, самовлюблённого кота Маэстро. Он с лихвой компенсирует мне все эмоции, которые я недополучаю из-за отсутствия отношений.

Перехватываю тортик и дёргаю дверную ручку маминой квартиры, с неудовольствием отмечая, что она снова не заперта. Мама, видимо, совсем не читает новостей.

– Мам, это я! – Прохожу в прихожую, включаю свет.

Мама живёт в вечном творческом бедламе.

Нет, у неё не грязно. Это именно бедлам особой, почти сакральной природы, понятной только людям искусства, театра и тем, кто хотя бы раз пытался найти среди ночи катушку ниток оттенка «приглушённый брусничный» и не сойти с ума.

Меня обнимает знакомый с детства запах пропаренной, отутюженной ткани, мела, и лака для волос. В гостиной на спинках кресел висят недошитые кружевные юбки, на диване разложены эскизы, в углу, прикрытая простынёй, дремлет швейная машинка, на подоконнике теснятся коробки с лентами, пуговицами, тесьмой и какими-то перьями.

Мама работает в театре художником по костюмам. Придумывает, рисует, подбирает ткани и, если нужно, сама до ночи сидит за машинкой, доводя чужую халтуру до ума.

Швейных машинок, к слову, у мамы не меньше пяти. И каждая, по её словам, для разного характера ткани. Я в это никогда не вникала. Для меня все они всегда были просто страшными железными тварями с иглами, норовящими пришить палец к бархату.

Шить я не умела, не любила и вряд ли когда-нибудь полюблю. Но, наверное, именно мама стала причиной того, что я вообще пошла в сторону красоты и творчества. Просто выбрала чуть иной вектор – сначала подалась во флористику, а потом в свадебное оформление.

– Ой, Лида! – Выглядывает из кухни мама, вытирая руки полотенцем. – А я думала, кто тут бродит?

– Когда научишься дверь закрывать?

– Опять не закрыла? Забыла, видимо…

– Бесстрашная, да? – С упрёком качаю головой и передаю маме тортик.

– Только зашла, и уже воспитывает. Давай, мой руки, ужин остывает.

Голос у мамы бодрый, но я слишком хорошо её знаю, чтобы не расслышать за этим бодрым тоном другое: готовность и предвкушение охоты.

За тарелкой с котлетами, картофельным пюре и салатом из свежих овощей неизменно скрывается ещё один слой. Мамино осторожное, но очень упорное желание прощупать почву. Оценить её на плодородность. Понять, не пора ли уже что-нибудь там засеять, желательно внуками.

Мою руки, смотрю на своё отражение в зеркале и морщусь. Видок такой, будто меня переехали асфальтоукладчиком, несмотря на подправленный макияж и заново уложенные волосы. Глаза выдают всё, что внутри.

Надо было не ехать.

Но мама бы обиделась. А я и так за сегодняшний день собрала слишком много чужих и своих эмоций, чтобы ещё и её добавлять в этот винегрет.

Прохожу на уютную кухню.

Подоконник заставлен горшками с фиалками, весь холодильник обвешан магнитиками из театров и других стран, на столе клетчатая скатерть, в центре блюдо с пирожками. Мама суетится у плиты в своём любимом домашнем платье, поверх которого всё равно зачем-то наброшен сантиметр, словно без него она перестаёт быть собой.

Волосы убраны в небрежный пучок, в прямоугольных очках она выглядит особенно сосредоточенной и хищной. Не женщина, а творческая разведка.

– Садись, – командует, ставя передо мной тарелку. – Худая как узник Освенцима. Ты вообще ешь что-нибудь, кроме кофе?

– Бывает, откусываю чужие головы.

Мама кидает на меня быстрый взгляд.

– Лидок, случилось чего?

– Не больше, чем обычно.

– Никаких интересных знакомств? – Прищуривается.

– М-м, дай подумать… – тоже прищуриваюсь, и зажимаю в губах кончик вилки. – Да, познакомилась с бабушкой тремя этажами выше. Её панталоны слетели с бельевой верёвки на балконе и упали ко мне. Представляешь?

– Лида!

– Что? Это было знакомство. И оно было интересным.

Мама разочарованно вздыхает. Садится напротив, подпирая щёку ладонью.

О, этот взгляд я узнаю из тысячи. Сейчас начнётся!

– Кстати, ты помнишь Тамару Аркадьевну? – Произносит она будто бы между прочим.

– Кого?

– Музыкальный директор!

– А-а…

– Так вот, сын её недавно вернулся из Питера.

Господи! А вот и он, первый выстрел и сразу в голову.

– От всей души поздравляю Тамару Аркадьевну.

– Ты его помнишь. Антон. Высокий такой, в твоей школе учился на два класса старше. На всех праздниках на баяне играл. Сейчас он, правда, работает в архитектурном бюро. Очень приличный молодой человек. Спокойный. И даже собственная квартира есть.

– Какой блистательный набор личностных качеств.

– Лида!

– Что Лида? – Бросаю на неё усталый взгляд. – Скажи ещё, что у него нет плоскостопия, и я совсем потеряю голову.

Мама фыркает, но не отступает.

– Я, между прочим, серьёзно. Тебе тридцать три, ты красивая, умная, успешная, а живёшь одна. Это ненормально.

– Почему сразу ненормально?

– Потому что человек не должен жить один.

– У меня есть кот.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Конечно понимаю.

Она о том, что время идёт, а я не молодею. О том, что она хочет нянчить внуков и шить костюмы бабочек и зайчиков не чужим детям, а своим. О том, что ей больно смотреть, как я делаю сказку всем подряд, а сама обхожу её стороной.

С кислым лицом ковыряю пюре, собираюсь с мыслями. Мама же, почувствовав, что пора сбавить обороты, смягчается.

– Доченька, я не хочу на тебя давить. Просто немного переживаю.

Наверное, именно эта искренность в её словах, этот неприкрытый материнский нерв заставляет меня прошептать на выдохе всё, как есть:

– Герман женится.

На кухне становится тихо.

Мама очень медленно снимает очки, словно реальность вдруг стала настолько невыносимой, что лучше бы на неё не смотреть.

– Господи. Всё-таки вспомнила про него.

– Я не вспоминала. Он сам очень не кстати нарисовался.

– Где?

– У меня в студии. Со своей невестой.

Мама закрывает глаза и растирает переносицу так, будто мигрень у нас теперь семейная.

– Только не говори, что ты взяла их свадьбу.

Молчу.

Мама распахивает глаза.

– Лида!

– Взяла.

– Совсем сдурела?

– Вопрос дня, между прочим.

– Зачем?!

Хочется ответить «потому что я идиотка», но я только пожимаю плечами.

– Она пришла без записи. Давила. Уламывала. Голова раскалывалась. Я была не в ресурсе. Да и деньги очень нужны. Это хороший шанс расшириться, и я его не упустила.

– Расшириться ценой чего, Лида? – Всплескивает в негодовании руками. – Ценой душевного равновесия, которого у тебя и так кот наплакал? Ты еле собрала себя по кускам после того, как он тебя по стенке размазал, а теперь снова добровольно лезешь в это болото! Это не работа, это какое-то изощрённое членовредительство!

– Спасибо, твои формулировки деликатны, как всегда.

Мама подаётся вперёд.

– Лида, этот человек однажды уже вывернул тебя наизнанку и бросил на глазах у всех, о какой деликатности может идти речь? Я прекрасно помню тебя после этих «отношений»! – Обозначает она пальцами кавычки в воздухе. – Помню, как ты не могла заставить себя встать с кровати, и как скатывалась в истерику от одного только его имени. А что теперь? Ты снова лезешь туда. Сама!

В этом вся мама.

Я пережила, переварила, затолкала поглубже, присыпала сверху работой и заботами, постаралась забыть.

А вот мама, кажется, будет помнить всё до конца своих дней. И неприязнь, направленная в сторону Германа, за эти годы в ней ничуть не истёрлась. Может, даже наоборот, настоялась и превратилась в ядрёный, убийственный коктейль.

– Думаешь, я не понимаю, как это выглядит и чем пахнет?

– Тогда откажись.

– Не могу. Договор подписан.

– Расторгни.

– Мама, это не кружок кройки и шитья, куда можно приходить по настроению. Это моя работа. Репутация. Деньги. Обязательства, в конце концов.

– А здоровье твоей нервной системы в этот список не входит?

– Она давно уже сама по себе, – усмехаюсь криво.

Мама смотрит так пристально, словно пытается мысли прочитать.

– Ты всё ещё его не отпустила, да?

Вопрос бьёт неприятно точно.

– Отпустила.

– Врёшь.

– Спасибо за поддержку и за веру в меня.

– Я не поддерживать тебя сейчас должна, а за шиворот оттаскивать от очевидной глупости.

– Уже поздно, глупость совершена.

– Никогда не поздно перестать мучить себя, Лида.

Отодвигаю тарелку, аппетит пропал окончательно.

– Речь не о нём. И даже не обо мне. Мне сейчас просто нужен этот контракт. Нужны деньги. Мне надо двигаться дальше, понимаешь? Я не могу всё время жить с оглядкой на то, что когда-то там сделал Герман.

– Так не живи с оглядкой. Откажись и иди дальше.

– Это побег.

– Доченька, бежать от волка – это не трусость, а здравый смысл. И в твоём возрасте пора бы уже с ним подружиться.

Молчу.

Мама тоже. Потом вздыхает и неожиданно мягко накрывает мою руку своей.

– Лидочка... Германа этого давно пора оставить в прошлом. Он не стоит ни твоих слёз, ни бессонных ночей, ни испорченного настроения. Ну сколько можно носить в себе этот мёртвый груз?

Мёртвый груз… Чертовски красивое определение тому, что я чувствую.

Вот только не мёртвый он. Судя по тому, как кровит с новой силой когда-то затянувшаяся рана, оставленная тупым ржавым ножом.

– Не начинай, – прошу тихо.

– Я и не начинаю. Я заканчиваю. Уже в который раз. Ты достойна нормального мужчины, Лида. Спокойного, надёжного человека, рядом с которым тебе будет не больно, а хорошо.

Смотрю на неё исподлобья.

Мама хитро улыбается.

– Ешь котлетку, пока совсем льдом не покрылась. И да, насчёт сына Тамары Аркадьевны ты всё же подумай. Он хоть и не Аполлон, но…

– На безрыбье и рак рыба?

– Жуй! – Строго. – А я пока чай поставлю.

Под её неусыпным надзором ужинаю.

Ладно, если совсем уныло станет, так уж и быть, выведу баяниста в свет…

Глава 6

Лида.

Уже спустя два дня мы с Алисой и Германом встречаемся в ресторане в центре города. По летней террасе гуляет тёплый ветерок, заигрывающий с клетчатыми скатертями на круглых столиках. По перилам тянутся плети дикого винограда, над головой лениво позванивают подвесные лампы в плетёных абажурах. В воздухе смешались запахи кофе, свежей зелени и терпкого женского парфюма.

Сладкой парочки пока нет. Я специально приехала пораньше, чтобы морально подготовиться ко встрече, но кажется, мой план провалился, потому что ни о каком спокойствии и речи не идёт.

Меня потряхивает.

Мандраж застрял где-то между рёбер и дёргает за невидимые ниточки, заставляя то и дело поглядывать на вход. Ладони становятся липкими, спина напряжена, а скулы уже сводит от того, что я с силой сжимаю челюсти.

Проходящий мимо официант в очередной раз интересуется, не желаю ли я что-нибудь заказать, пока жду остальных гостей. Но желаю я сейчас лишь одного: чтобы во всём мире ввели официальный запрет на встречи с бывшими, сорвавшими твою свадьбу.

Через несколько минут на террасе появляется Герман. Почему-то один.

Он сразу замечает меня, идёт к столику неторопливо. Светло-голубая рубашка подчёркивает глаза – такие же светло-голубые, прожигающие меня насквозь даже с расстояния в десяток метров.

Когда-то мне предназначался совсем иной взгляд. В нём сквозили нежность и тепло, а теперь он смотрит так, будто между нами никогда не было ни любви, ни бессонных ночей, ни общих планов. Только холод, раздражение и тяжёлая, опасная сосредоточенность человека, который заранее ждёт удара и готов ударить в ответ.

Память, неумолимая сволочь, до сих пор хранит в своих чертогах иной образ Германа, и с радостью подсовывает теперь мне эти фрагменты: вот он склоняется надо мной утром на кухне с сонной улыбкой, вот накидывает на плечи свой пиджак на прогулке, вот сжимает руку так крепко, словно не намерен отпускать никогда, вот прижимает к своему разгорячённому, твёрдому телу так, будто мы вечно будем принадлежать друг другу.

Но мужчина, идущий сейчас через летнюю террасу, мне не принадлежит уже очень давно.

А было ли это на самом деле, или он просто играл со мной?

Невольно вытягиваюсь в струну и расправляю плечи, будто пытаюсь увеличиться в размере как при встрече с хищником в лесу. Но чувствую себя жалкой – даже если я раздулась бы до размеров дирижабля, всё равно это не сделало бы нас равными противниками.

– Алиса застряла в пробке, – Герман чопорно поправляет рукава рубашки, бросает быстрый взгляд на часы. – Просила без неё не начинать.

Молча киваю.

Он отодвигает стул и садится напротив, вперив мне между бровей тяжёлый взгляд. Нас разделяет всего-то узкий столик, но кажется, что тысячи километров. И это расстояние непреодолимо.

Герман занимается беззастенчивым разглядыванием моего лица, я же демонстративно смотрю мимо него, на виноградные плети, снующих с подносами официантов, керамические вазочки с цветами, куда угодно, только не на него.

– Ты решила, что если будешь игнорировать моё присутствие, то я исчезну?

Перевожу взгляд на него.

– Буду откровенна, во мне теплилась надежда на это. А ты удивлён моему желаю игнорировать тебя?

– Надеялся, пары дней тебе хватит, чтобы остыть. Думал, мы закрыли тему прошлого.

– После того, как я плеснула тебе в лицо водой? Да, мне тоже показалось, что тема закрыта. Жаль, что вода была не святой, хотя, признаю, эффект вышел почти очищающий.

Он какое-то время молчит, медленно водя пальцем по краю меню, которое так и не открыл.

– Ты могла просто отказать ей. Не брать эту свадьбу.

– А ты, я смотрю, всё ещё силён в советах задним числом.

– Я серьёзно, – темнеет его взгляд.

– И я серьёзно. Ты мог не приходить. Или убедить свою невесту изменить решение.

– Это не я выбрал твою студию.

– Но ты подыграл.

– Чтобы не устраивать цирк при Алисе.

– Очень благородно.

Он крепко сжимает челюсти.

– А ты, я так понимаю, подписала договор из любви к своей драгоценной работе?

– Нет, исключительно из любви к деньгам, боли и саморазрушению. У меня, знаешь ли, очень нишевые хобби.

Невовремя подошедший официант заставляет нас обоих замолчать.

– Вы уже выбрали? Может, я могу что-то порекомендовать вам из нашего меню?

Открываю рот, чтобы сделать заказ, но не успеваю – Герман меня опережает.

– Двойной американо без сахара для меня. Капучино на соевом молоке для дамы, карамельный сироп, корица, сверху посыпать тёртым горьким шоколадом.

– Будет готово через пять минут, – улыбается официант и с учтивым кивком удаляется.

Насупившись, испепеляю Германа взглядом.

– Что? Я ошибся с выбором?

Оставляю его вопрос без ответа, потому что не ошибся, чёрт возьми. Такая мелочь, а он помнит. Помнит в подробностях, какой кофе я предпочитаю, и это лишь сильней выводит меня из себя.

Роюсь в сумочке, выкладываю на столик свой блокнот и набор цветных ручек. Всеми силами пытаюсь не думать о человеке, сидящем напротив с таким лицом, словно я плюнула ему в суп и нанесла личное оскорбление любимой собаке.

Нет, Лида, не вздумай раскисать.

Ты сама в это влезла. Сама поставила подпись в том злосчастном договоре. Сама решила, что выдержишь. Значит будь добра, сиди теперь прямо, улыбайся и не давай Герману ни единого повода подумать, будто он до сих пор способен выбить почву у тебя из-под ног.

– Раз уж мы вынуждены коротать время в обществе друг друга, расскажи хотя бы, как у тебя дела. – Герман откидывается на спинку стула. А в его интонациях нет ни намёка на реальную заинтересованность.

– Не думаю, что это входит в мои обязанности свадебного организатора.

– Да брось. Мы же не чужие люди.

– Ошибаешься. Именно чужие.

Он чуть щурится, будто мой тон его не задевает, а только забавляет.

– Серьёзно? После всего, что между нами было?

– После всего, что между нами было, ты тем более не имеешь права интересоваться тем, как я живу.

– И всё-таки интересно.

– Ты всё такой же. Давишь, лезешь туда, куда тебя не звали, и почему-то уверен, что тебе за это ничего не будет. Что тебя везде ждут с распростёртыми объятиями.

– Разве нет?

– Нет! И, будь добр, перестань щупать мои границы. Нас связывают исключительно рабочие отношения.

Его губы растягиваются в ухмылке.

– Ты изменилась.

– Подумать только…

– Стала жёстче.

– Жизнь иногда оставляет следы.

– Или просто наконец сняла маску?

Его вопрос ощущается пощёчиной, горит красным следом ладони на лице.

– Что, прости?

– Ты меня слышала. Нет, Лид, ничего личного. Я просто пытаюсь понять, это я был так слеп, что не замечал какая ты стерва, или ты хорошо конспирировалась?

Горячая волна раздражения прорывается через внешний слой искусственного спокойствия.

– Прости, что не учла твою богатую внутреннюю драму. Действительно, как я могла. Это же тебя опозорили у алтаря. Тебя в тот день смешали с грязью. В тебя тыкали пальцами!

Герман подаётся вперёд.

– Ты правда хочешь мериться, кому было хуже?

– Ничем я мериться с тобой не хочу, мы в разных весовых категориях. Я лишь хочу получить от вас вводные по свадьбе и уйти домой, а об этой встрече забыть, как о страшном сне!

– Тогда перестань вести себя так, будто ты здесь жертва!

– Потрясающе. То есть теперь у нас новая версия истории? Очень современно. Газлайтинг, переписывание прошлого, всё как положено.

– Не драматизируй.

– Хочешь рассказать мне свою версию событий? Вперёд, я открыта для исповеди! Удиви меня! Вдруг за четыре года ты всё-таки научился пользоваться словами!

Он стискивает челюсти.

– Какой смысл в словах, если тебе плевать на всё, кроме собственной выгоды!

Резко поднимаюсь из-за стола, сгребаю в сумочку только что выложенные в ряд ручки.

– Так, всё, с меня хватит. Твоё откровенное хамство я терпеть не намерена!

Герман тоже подскакивает.

– Лида! – Перехватывает меня за запястье и пригвождает мою ладонь к столу, не позволяя двинуться с места.

Медленно перевожу взгляд на свои подрагивающие пальцы, оказавшиеся в плену горячего капкана чужой ладони.

Герман делает то же самое. Кажется, лишь теперь осознаёт, что перешагнул черту и позволил себе лишнее.

Он медленно убирает руку, неловко поправляет манжету рубашки.

– Прости, я…

– Будет лучше, если ты уговоришь свою невесту выбрать другого организатора, – выталкиваю слова через колотящееся в горле сердце. – Мы явно не сработаемся.

Между нами повисает тишина. Тяжёлая, густая и почти осязаемая.

Отступить сейчас – значит признать, что он по-прежнему способен разнести меня в щепки одним лишь своим присутствием.

Но пусть лучше так.

– Лида, послушай, я…

Договорить Герман не успевает, потому что его прерывает звонкий голос Алисы:

– Господи, простите! Простите! Я думала, никогда не доберусь!