Читать книгу "Танго с прошлым"

Глава 10

Лида.

Музыки нет, и это только сильней накаляет и без того взрывоопасную атмосферу. Тишина подчёркивает каждый шаг, каждый вдох, каждое лишнее движение.

Яна становитсясбоку от нас.

– Сначала стойка. Танго начинается не с шага, а с того, как вы стоите друг напротив друга и что при этом друг другу обещаете телом.

Очень импонирует мне философия этого танца, потому что своим телом я обещаю Герману медленную и мучительную смерть, если он посмеет причинить мне малейший дискомфорт.

– Герман, сейчас ваша правая рука ложится на спину партнёрши. Не на талию, не на задницу, не блуждаем. Чуть ниже лопатки. Дайте своей женщине почувствовать опору. Лида, левая рука ему в правую. Локоть не провисает. Плечи не поднимай и не напрягай, ты не на допросе.

Она буквально сталкивает нас, швыряя друг другу в объятия. Мы как две тряпичные куклы, совершенно неуклюжие и неуверенно стоящие на набитых ватой ногах.

Герман кладёт ладонь мне на спину. И всё, что я так старательно держала в узде, рвётся с места. Потому что его прикосновение такое… обыкновенное. Почти привычное, сказала бы я, если бы между нами не стояло четыре года взаимной неприязни. Его рука ложится туда, куда и должна лечь. Уверенно и спокойно. И тело тут же вспыхивает.

Спина становится каменной. Подбородок сам собой задирается выше.

– Не деревеней, – Яна чуть постукивает меня ребром ладони по основанию шеи. – Герман, ближе к партнёрше. Между вами сейчас слишком много свободного пространства.

Это не свободное пространство! – хочется мне закричать.

Это стратегически важный рубеж обороны, который так легко рушится с лёгкой подачи Яны.

Герман делает полшага ко мне. Резко прижимает меня ближе, и этого хватает, чтобы остатки воздуха покинули лёгкие с глухим выдохом.

Рубашка его пахнет чистотой, парфюмом и чем-то до омерзения привычным. Когда-то этот запах значил дом, утро, постель. Нормальную жизнь, которую можно потрогать руками. Теперь он значит только одно: у меня проблемы с самоконтролем.

– Смотрите друг на друга, – велит Яна, поддевая наши подбородки. – Не вниз и не в зеркало. На партнёра. Танго терпеть не может трусости.

Приходится поднять глаза.

Герман смотрит прямо, не скалится, не играет. И, кажется, сам слегка дезориентирован внезапной близостью.

Легче было бы злиться на привычного самодовольного Германа. А сейчас передо мной мужчина, который держит меня в танцевальной рамке так, будто и сам не рад этому контакту, но и отпускать не собирается.

– Перемещаем вес в опорную ногу, – продолжает Яна. – Лида, собери стопы, не расползайся. Почувствуй пол. Герман, вы ведёте. Сначала намерение, потом шаг. Готовы? Пошли. Просто ходим без музыки, на счёт. Без выкрутасов. Медленно. Учимся терпеть друг друга на таком близком расстоянии. Раз-два-три-четыре. И раз-два…

Герман ведёт.

Первый шаг я принимаю с опозданием в полсекунды просто из вредности.

– Не угадывай, – тут же поправляет Яна. – Не убегай от него вперёд. Жди импульс, Лида, и не суетись. Позволь мужчине забрать на себя твой вес. И раз-два…

От раздражения стискиваю зубы.

Он делает следующий шаг, и я снова убегаю вперёд.

Я много сил потратила на то, чтобы уйти от паттерна, в котором женщина зависит от мужчины. Почему-то принято считать, что без мужчины «долго и счастливо» в жизни женщины вообще не возможно. Ведь только когда он сделает предложение, наденет заветное колечко на безымянный пальчик и уверит женщину в сомнительной идее о том, что теперь его сердце принадлежит ей одной, только тогда женщина может воистину считаться счастливой.

Все остальные попытки женской самореализации отвергаются обществом, хоть и не так рьяно, как раньше.

Поэтому даже в танце я не могу позволить себе расслабиться и позволить мужчине вести. Я позволила однажды, и во что это превратилось? Даже вспоминать не хочу…

– …три-четы… Нет, – останавливает Яна. – Лида, ты не танцуешь, а споришь за авторитет. Напоминаю, что это танго, а не боевое самбо. Ничего не надо угадывать. Он не твой противник. Дай мужчине ошибиться. Кстати, очень полезный навык вне зала тоже. И раз-два-три…

Герман делает очередной шаг, и мне приходится отвечать.

Шаг.

Остановка.

Шаг.

Остановка.

Он ведёт меня легко, без суеты, показухи и малейшего сомнения в том, куда именно сейчас меня развернёт. Ладонь на моей спине чуть усиливает нажим, пальцы в моей руке подсказывают направление, и тело предательски послушно идёт следом.

Я имею право злиться, ненавидеть, держать дистанцию, скалиться и в любой момент вцепиться ему в лицо. Но вот этой животной, мышечной памяти плевать на мои права. Ей знаком этот мужчина. Ей удобно в его убедительной власти. Она подстраивается под него без спроса и стыда, и от этого хочется выть.

– Не паникуй, – горячее дыхание Германа опаляет кожу на моей шее.

– Я и не паникую.

– Конечно. Поэтому у тебя кончики ушей красные. Это ведь смущение, правильно я помню реакции твоего тела?

С мерзеньким удовольствием наступаю Герману на ногу, от души вдавливая весь свой вес. Герман резко втягивает воздух. Стискивает челюсти от злости и буравит пальцами кожу спины, вжимая меня плотней.

– Будь внимательней, Лида.

– А ты не дыши мне в висок.

– Может мне вообще перестать дышать?

– Это был бы лучший подарок за вечер.

– Ты всегда теперь такая мегера?

– С обеда до четверти седьмого. В остальное время я сущий ангел.

– Ангел смерти, я полагаю.

– Ещё раз твоя ладонь опустится ниже моей лопатки и полагать не придётся, проверишь на собственной шкуре.

Герман давит короткий смешок.

Яна ходит вокруг нас, как хищная птица. Внимательно разглядывает на степень тесноты контакта и, кажется, остаётся довольной.

Жадно смотрим друг другу в глаза. Герман ловко закручивает меня по кругу, и я уже не соображаю, где заканчивается моё тело и начинается его. Зал вокруг нас превращается в мазанину. Ладонь Германа тесней прижимает меня, почти втрамбовывая в свой корпус. Я больше не слышу Яну, что отсчитывает наши шаги.

В голубых глазах напротив зажигаются знакомые мне искорки мальчишеского озорства.

На каждый шаг его бёдра касаются моих. Наши руки в сцепке словно срастаются. Границы стираются.

Колено Германа мягко вклинивается между моих ног, вынуждая раскрыться под ритм танца, и меня простреливает вспышкой жара.

Воздух застревает под ключицами, не находит выхода. Пульс шарахает куда-то в горло.

Я слишком хорошо помню, каково это – находиться настолько близко к нему.

Герман тоже не играет, это видно по глазам. По тому, как тяжелеет его взгляд. По тому, что холодная голубизна осеннего неба в них сменяется горячим плавленным свинцом.

Его пальцы медленно сминают ткань блузки на моей спине.

– Лида… – Моё имя, произнесённое вслух севшим, глухим голосом, ощущается как выстрел в голову.

Между нами внезапно не остаётся ничего похожего на танец. Только это ненормальное, густое напряжение, от которого всё тело прошибает разрядом в двести двадцать.

Я уже не понимаю, кто из нас ведёт, а кто следует.

– Стоп! – Яна хлопает в ладоши.

Этот инородный звук срабатывает отрезвляюще – мы с Германом одновременно вздрагиваем и резко отскакиваем друг от друга, будто нас облили ледяной водой.

Тяжело дышим.

Герман проводит ладонью по волосам на затылке. Таращится на меня так, словно не понимает, какого чёрта только что произошло.

Я же понимаю всё слишком хорошо, именно поэтому первой пячусь назад. Дрожащими пальцами хватаю со стула свою сумку.

– Лида, ты куда? Мы ещё не закончили, – окликает Яна.

Но я не хочу больше даже слышать о танго в объятиях прошлого. Практически вылетаю из зала и быстро спускаюсь по ступенькам вниз, в душный летний вечер.

Сердце колотится где-то под горлом, как после драки.

Только бы дойти до машины.

Только бы остаться одной!

– Лида! – Голос Германа догоняет меня уже на парковке.

Глава 11

Лида.

– Лида!

Торопливо шарю в сумочке в поисках ключей от машины, но разве ж там можно что-то быстро отыскать? Настоящий Бермудский треугольник: расчёска, помада, таблетки, чеки за позапрошлый год и какой-то загадочный болтик, который я ношу с собой третий месяц в надежде однажды вспомнить, откуда он открутился.

Судьба моей неустойчивой психики сейчас зависит от того, успею ли я найти треклятые ключи, или Герман всё же настигнет меня до того, как я успею скрыться в машине.

Пальцы нащупывают прохладный металл. Короткий писк сигналки, и дверца приоткрывается… ровно на столько, чтобы аккуратно захлопнуться обратно под тяжестью мужских ладоней. А я оказываюсь к плену рук Германа, что капканом смыкаются по обе стороны моего корпуса.

– Чего тебе нужно? – Не оборачиваюсь. Боюсь увидеть что-то неуместное в его глазах. Боюсь выдать и себя тоже.

Ведь несмотря ни на что, чёртово сердце всё ещё стонет и плачет. И чувства, кажется, восстают из пепла.

– Лида, я…

– Что бы ты не предложил, что бы не сказал, всё это будет абсолютно неуместным.

– Почему?

– Потому что у тебя невеста, Герман. Свадьба на носу. А я… У меня новая жизнь. Без тебя. Без эмоциональных качелей и иллюзорных надежд. Моё счастье больше не зависит от кого-либо. Тем более от тебя и твоих решений. Поэтому мне плевать на то, что ты собираешься мне сказать!

– Значит, мне не показалось.

– Что?

– Ты тоже почувствовала, – крепкое тело сильнее наваливается сзади, впечатывая меня в дверцу автомобиля. – Я знаю, что прав.

Зачем он делает это, раз всё знает?

И почему я не делаю ничего, чтобы это прекратить?

– Отпусти, – выдыхаю шёпотом. Боюсь, что если чуть повышу голос, то неминуемо сорвусь в истерику. – Отпусти и отойди.

– Нет, пока не согласишься.

– На что?

Герман шумно выдыхает. Его горячее дыхание щекочет мочку уха и касается щеки.

– Кофе попить.

– Ты сегодня уже перекроил мой график, спасибо.

– Соглашайся, – шепчет. – Иначе я приду завтра. И послезавтра. Мне всё равно где и как, но мы поговорим. Ты это знаешь.

Знаю. Он умеет брать измором.

Поворачиваю голову настолько, насколько позволяют его руки, запершие меня между машиной и его телом.

– Герман, ты болен?

– Диагноз мне никто пока не ставил.

– Величайшее упущение медицины.

Герман опускает взгляд на мои губы. Они, словно почувствовав пристальное внимание, наливаются кровью и пульсируют теплом.

– Просто кофе, Лида. Десять минут. В публичном месте, при свидетелях, без удушения, скандалов и попыток утопить меня в ближайшем фонтане.

– Зря ты сразу отсекаешь такие перспективные варианты.

Он коротко усмехается.

– Так что, слабо? Струсила? Боишься меня, да?

Я могла бы уехать, но проблема в том, что сбежать сейчас значит признать поражение. Герман тоже это понимает. Он всегда слишком хорошо считывал мои слабые места. Раньше мне казалось, это и есть близость – когда человек видит тебя насквозь, потому что любит.

Как показала практика, некоторые люди пользуются этим, чтобы потом прицельней стрелять по болевым точкам.

– Ладно! – Резко разворачиваюсь к нему лицом. С вызовом смотрю в ледяные глаза. – Десять минут.

Поправляю ремень сумочки на плече и с самым независимым видом нажимаю кнопку на ключе. Машина снова мигает фарами, словно подмигивает: «Может, всё-таки внутрь, хозяйка? Там безопасней».

Но нет, маршрут уже перестроен.

Суй свою бестолковую голову в пасть крокодилу, Лида. Эволюция тобой гордится!

Возвращаемся в здание танцевальной студии, в кофейню. Занимаем столик у окна. Сажусь так, чтобы видеть вход – для гиперконтролирующей натуры вроде меня принципиально важно держать в поле зрения пути к отступлению.

Официантка с блокнотом подплывает к нам буквально через минуту. Неотрывно залипает на Германа и немедленно расцветает улыбкой.

Ну да, чего уж там.

Красивый мужчина за столиком у окна, белоснежная рубашка, широкие плечи, взгляд тяжёлый и порочный. Понимаю, почему у неё голова кругом пошла, а в животе зашевелились крылья бабочек. Сама в ту же ловушку попала однажды.

– Уже что-то выбрали, или вас сориентировать по меню?

Я открываю рот, но Герман снова меня опережает. Как и в прошлый раз, он словно «Отче наш» отчеканивает заказ и обезоруживающе улыбается.

Господи, Лида, соберись. Это просто кофе.

– Перестань это делать, – кидаю в него острый взгляд, полный укора.

– Делать что?

– Делать вид, что знаешь меня как облупленную.

– Некоторые вещи невозможно забыть.

– Странно. Самые важные ты забыл довольно легко.

– Ты не знаешь, что я забыл, а что нет, – опускает глаза на свои руки. Сцепляет пальцы в плотный замок.

– Знаю ровно столько, сколько мне нужно.

– Удобная позиция.

– Безопасная.

– Ты всегда выбирала безопасность, когда боялась услышать правду.

– А ты всегда называл правдой всё, что позволяло тебе выглядеть менее паршиво.

В глазах Германа вспыхивает опасный огонь, ясно говорящий о том, что я снова задела за живое.

Вот теперь мы снова на привычной территории, где все дорожки заминированы, а вместо цветов растут взаимные претензии. Гораздо лучше, чем эта мерзкая нежность ностальгии, решившая вдруг высунуть голову из могилы.

– Ты согласилась на кофе, чтобы плеваться ядом?

– А ты звал меня сюда для духовного исцеления? Решил карму почистить за мой счёт? Я зла на тебя не держу, – вру безбожно. – Если ты это хотел услышать, можно разойтись прямо сейчас.

– Я хотел нормально поговорить. Наладить контакт. Нам с тобой, как никак, сотрудничать до самой свадьбы.

Вальяжно откидываюсь на спинку стула. Подношу чашку с кофе к губам и под пристальным вниманием Германа делаю большой глоток.

– Что ж… Валяй. Налаживай контакт.

Он копирует мою позу – тоже откидывается расслабленно на спинку и отпивает свой кофе.

– Ну, как ты вообще поживаешь?

– Всё прекрасно.

– Как на личном фронте?

– Прекрасно.

– Поэтому ты до сих пор не замужем? – С издёвкой смотрит на мой «голый» безымянный.

– Проверяешь, в силе ли ещё прививка, что ты поставил? Увы, антитела на исходе. Поэтому я на всех парусах мчу вперёд к своему прекрасному принцу.

– А принц в курсе? Он хотя бы настоящий, Лид?

Гневно раздуваю ноздри и покрепче сжимаю несчастную чашку с кофе в пальцах. Хочется снова Неверова освежить струёй жидкости в морду, но я держусь.

– Настоящий. И мы даже ходим на свидания.

– Мм… – напряжённо. – И кто он?

– Баянист. Хотя нет, сейчас архитектор.

– Баянист-архитектор? Многогранная личность, – на скулах Германа проступают желваки.

Смакуя удовлетворение, делаю ещё глоток.

– Значит, баянист, – тянет Герман презрительно. – И у вас всё серьёзно?

Провожу пальцем по краю чашки, смахивая подсохшую пенку.

Можно сказать правду. Что ничего серьёзного там нет. Есть лишь переживающая за меня мама, сын Тамары Аркадьевны, и моё глупое желание доказать себе, что я не увязла в прошлом по уши. Что Антон с баяном пока существует в моей жизни скорее как комическая угроза, чем реальный мужчина.

Но Герману правда не положена.

Правда достаётся только тем, кто не бросает тебя у алтаря.

– Да, у нас всё серьёзно.

Его взгляд тяжелеет.

– И когда же у вас свидание?

– А тебе зачем?

– Интересно.

– Неверов, купи себе хомяка, если скучно живётся. Что ты ко мне пристал?

Он подаётся ближе, упирая локти в стол. В этом движении нет ничего откровенно агрессивного, но пространство между нами моментально сжимается. Будто кафе уменьшается до размеров спичечного коробка, а кислород мгновенно испаряется.

– Когда?

– Завтра вечером.

– Куда он тебя ведёт?

– В музей современного искусства.

– В музей современного искусства, – вторит эхом.

– Да.

– С баянистом.

– Боже, да что тебя так задело в баяне? Это благородный народный инструмент. Между прочим, на нём можно исполнять всё, от «Катюши» до саундтреков Ханса Циммера.

– Он собирается играть тебе в музее?

– Если экспозиция окажется совсем невразумительной, музыкальное сопровождение может спасти вечер.

– Издеваешься?

– Немного. Но, надо признать, ты очень удобная мишень.

Герман медленно проводит большим пальцем по стенке чашки. Сверлит меня взглядом и пытается разобрать на составные части, как сложный механизм.

Раньше я таяла от этого взгляда.

Раньше мне казалось, что если Герман смотрит так внимательно, значит, я для него важна. А потом этот же человек посмотрел на меня у алтаря так, будто я стала ошибкой в смете, которую срочно нужно вычеркнуть.

– Признай, наконец, что внесла свою лепту в произошедшее, – цедит он наконец через зубы.

– Великолепно. Просто великолепно. Четыре года прошло, а ты всё ещё умудряешься сделать меня виноватой в собственном унижении. Талант не пропьёшь.

– Я не делаю тебя виноватой.

– Нет, ты просто аккуратно перекладываешь мне на колени дохлую кошку и удивляешься, почему я не умиляюсь.

– Лида…

– Что Лида? – Резко отставляю чашку. Кофе расплёскивается, оставляя на блюдце светло-коричневую лужицу. – Ты хотел поговорить откровенно? Давай поговорим. У тебя свадьба через несколько месяцев, если твоя невеста не придумает ещё что-нибудь в духе танго, живых крокодилов, водопада из шампанского и моего публичного распятия в качестве интерактива для гостей. Ты женишься, Герман! На другой женщине. Поэтому мои свидания, музеи, баянисты, архитекторы и прочие представители фауны тебя не касаются. Ты не имеешь права этим интересоваться.

– Не имею, – стискивает челюсти, но прямого взгляда от моего лица не отводит.

Щёки и кончики ушей пылают.

Мелкими толчками выгоняю лишний воздух из лёгких, чтобы не лопнуть как воздушный шарик.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Потому что… не могу не спрашивать.

Сердце, глупая моторная мышца, которую давно пора уволить за профнепригодность, делает такой кульбит, что мне хочется стукнуть себя кулаком по грудине, чтобы вправить его обратно.

– Очень трогательно, но абсолютно бесполезно для всех участников циркового представления. Особенно для Алисы. Герман, пожалей свою невесту. И меня тоже.

Герман наконец отводит взгляд. Делает глоток кофе и морщится, потому что его американо наверняка уже стал горькой холодной бурдой. Заслужил.

– С Алисой всё сложно.

– Ой, только не надо, – выставляю ладонь. – Пожалуйста. Не начинай эту песню. У меня на неё аллергия.

– Какую песню?

– «Всё сложно, ты не понимаешь, обстоятельства сильнее нас, я не хотел, оно само». Мужчины, когда хотят объяснить свинство, почему-то всегда превращаются в безвольных существ. О, конечно, ты не безвольный. Ты просто избирательно бессилен там, где нужно поступить честно.

Его глаза вспыхивают. Он зло и устало усмехается.

– А давай, злись! Ругай меня. Снимай с себя вину. Крути хвостом и дальше, раз уж у тебя это так хорошо получается. Охмури очередного болвана, чтобы перед самой финишной чертой показать ему свою двуличность. Надеюсь, он окажется умнее меня и раскусит тебя раньше.

Беззвучно хапаю воздух ртом.

Что за бред сумасшедшего? Это я-то двуличная?

Да я наизнанку перед ним вывернулась! Я показала ему самые уязвимые уголки своей души!

– Твой баянист тебя не вывезет, – продолжает свои пророчества Герман.

– А меня надо вывозить?

– Он сбежит после первого же твоего выпада.

– Некоторые и без выпадов сбегают, – теряя последние крохи терпения, поднимаюсь из-за стола. – Герман, ты совсем заблудился в собственных полномочиях. Моей жизнью ты больше не управляешь. Спасибо за кофе и прекрасно проведённое время.

Сбегаю.

До машины иду на ватных ногах. Внутри всё дрожит, как натянутая струна. Сажусь за руль, закрываю дверь и только тогда позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся.

Всего один кофе с бывшим, и я снова чувствую себя женщиной, которая несёт в руках гранату без чеки.

Лезу в сумочку, проверяю накопившиеся уведомления и пропущенные звонки. Среди них сообщение от моего баяниста.

Антон: Лида, я надеюсь, музей современного искусства завтра в силе?

Перевожу расфокусированный взгляд с экрана телефона на дверь кофейни, из которой как раз выходит Герман. Он стоит под тёплой неоновой вывеской, неотрывно пялится в окна моей машины, и весь его вид транслирует явное «я не договорил!».

Нет уж, дорогой. Не сегодня.

Мне давно пора перестать ждать объяснений от человека, который четыре года назад оставил после себя только руины.

Снова опускаю взгляд к экрану.

Лида: В силе. До встречи завтра.

Завожу машину и выезжаю с парковки с таким чувством, будто только что не согласилась на свидание, а объявила войну бывшему.

Возможно, так оно и есть.

Глава 12

Лида.

Тащусь на это грёбаное свидание не по зову сердца, а из вялого чувства долга. А тот факт, что машинка моя в сервисе, и приходится ехать на такси, лишь добавляет раздражения в переполненную копилку.

У музея современных искусств настоящий ажиотаж. Люди лягаются и толкаются локтями, пытаясь пробить себе дорогу ко входу, минуя огромную очередь. Возмущённый ор летит от тех, кого опередили в спины тем, кто обогнал.

Не знала, что у нас так много ценителей искусства…

Зависаю взглядом на огромной колбасе из людей, мысленно подсчитывая, сколько драгоценных минут и нервных клеток потрачу здесь прежде, чем доберусь до заветного входа. Кажется, я обречена состариться в этой очереди.

Телефон в кармане коротко вибрирует.

Антон: Я подъехал. Через минуту буду у входа. Дождись, не заходи без меня.

А этот сын маминой подруги настоящий оптимист!

Боюсь, в музее успеет смениться три экспозиции, прежде чем мы окажемся внутри.

Поднимаю голову как раз в тот момент, когда ко мне быстрым шагом направляется мужчина.

Высокий. Подтянутый. Хороший тёмно-синий костюм, аккуратная стрижка, уверенная походка. Не красавец с рекламного билборда, но очень даже ничего. Он явно из той породы мужчин, на которых невольно задерживаются женские взгляды. И реакция женщин в очереди красноречиво мои домыслы подтверждает.

Может, мама всё же была не совсем неправа?

– Лида? – улыбается он, подходя ближе.

– Да. Антон?

– Он самый. Не похож?

– Да я просто…

– А я сразу тебя узнал. Ты вообще не изменилась со школы.

Лесть, конечно, но чертовски приятная.

Он окидывает очередь взглядом, чуть слышно присвистывает.

– М-да, как в мавзолей. Давно стоишь?

– Минут двадцать, но не продвинулась, кажется, ни на метр. Не уверена, что у нас вообще получится туда попасть. Может, просто прогуляемся без лишних проблем?

– Брось, это вообще не проблема, – подмигивает и хватает меня за локоть, вытаскивая из очереди.

– Антон, мы место потеряем!

– Найдём получше. Давай, не отставай!

На ходу вытаскивает телефон, набирает кому-то, перекидывается парой фраз. Я почти ничего не слышу из-за гомона толпы, но кажется, Антон остаётся доволен разговором, потому что, убрав телефон, он одаривает меня ослепительной улыбкой.

– Ну, вот, говорил же – никаких проблем, – он тащит меня дальше, минуя людей, стоящих на ступенях музея перед входом.

Ловлю на себе тяжёлые взгляды, отравленные иглами немого возмущения. Кажется, ещё немного, и нас линчуют прямо здесь, выпотрошат и набьют соломой, превратив в ещё один арт-объект современного искусства.

С серьёзными фейсерами Антон почти по-братски обнимается, а я удивлённо вскидываю брови. Дверь перед нами распахивается.

– Прошу, – он взмахивает рукой, пропуская меня вперёд.

Закрывшаяся дверь отсекает раздражённые крики людей.

Ладонь Антона ложится на мою поясницу, чтобы едва заметно подтолкнуть дальше по широкому коридору. Дёргаюсь от неожиданного, слишком личного касания и ускоряю шаг.

– Почему нас впустили? Ты знаком с охраной?

– Бери выше, Лидочка, – с ноткой самодовольства. – Наше архитектурное бюро занималось реконструкцией этих залов. В частности, твой верный слуга приложил руку к созданию этой выставки.

– Впечатляет.

– Не буду отрицать, работу мы проделали колоссальную. Начнём отсюда? – Указывает на один из коридоров, ведущий в затемнённый зал.

Медленно бредём вдоль экспонатов.

Я почти начинаю верить, что вечер можно пережить без жертв и членовредительства.

Антон держится легко, уверенно, рассказывает о выставке, о художниках, о том, почему эта инсталляция – комментарий к травме постиндустриального общества, а та груда кирпичей в углу на самом деле исследование памяти и распада.

Я в современном искусстве понимаю примерно столько же, сколько в устройстве карбюратора. Могу сделать заинтересованное лицо, кивнуть и даже нечленораздельно что-нибудь промычать, но в глубине души всё равно буду думать, что кто-то просто разбросал по полу строительный мусор и удачно это монетизировал.

Антон, впрочем, не замечает моей неопытности. Или замечает, но воспринимает это как повод блеснуть ещё сильнее.

– Современное искусство вообще не про красивое, – объясняет он, заложив руки за спину, стоя перед полотном, на котором кто-то в ярости размазал грязно-серый с красным. – Оно про честность высказывания. Про способность выйти за рамки декоративности.

С подозрением кошусь на холст.

– То есть вот это – честное высказывание?

– Именно. Хотя, конечно, без базы это трудно считать.

– Ясно. Значит, мне пока рано.

– Ничего, – со снисходительной улыбкой. – У тебя просто другое восприятие. Более прикладное. Но если как следует заняться твоим воспитанием, из этого выйдет толк.

Вмиг забываю, что ещё хотела сказать.

Воспитанием? Заняться моим воспитанием?

Стараюсь не придавать его словам значения. Пытаюсь убедить себя в том, что Антон просто неудачно выразился.

Мы переходим в следующий зал. Там висят фотографии чего-то голого, холодного и очень депрессивного. Антон говорит о структуре пространства, мужском взгляде, визуальной доминанте и значении пустоты.

Ловлю себя на том, что уже минут пять думаю лишь о чашке крепкого кофе. Подозрительно знакомо вибрируют виски.

Останавливаемся перед очередным шедевром. Это мерзкий серый комок, напоминающий мне нечто, что выходит с хрипом изо рта Маэстро после того, как он налижется собственной шерсти.

– Ну, Лида, расскажи, чем ты сейчас занимаешься? Мама говорила, у тебя какой-то свой проект.

– Не какой-то, а вполне конкретный. У меня свадебная студия.

– Да? – Антон поднимает брови. – Даже так.

– Даже так.

– Интересно. И очень по-женски, кстати. Красивое дело, эстетика, эмоции, атмосфера. Возможность проявиться, но при этом не лезть в жёсткую конкуренцию.

О, что это? Первая пощёчина?

– Если бы я продавала арматуру, это уже было бы серьёзнее?

Антон смеётся, будто я удачно пошутила. Но я вообще не шутила.

– Я не в том смысле, не обижайся. Я человек традиционных взглядов. У меня есть чётко сформированное понятие о том, какой должна быть моя женщина. На мой взгляд, это и отличает зрелого мужчину от глупого юнца.

Медленно идём дальше. Он говорит, я киваю. И чем дольше он говорит, тем сильнее во мне крепнет ощущение, что я не на свидании, а на пробном собеседовании на должность правильной женщины при муже.

Все его высказывания источают плотный шлейф мизогинии, а рассуждения строятся на цитатах из пацанских пабликов в соцсетях.

Обойдя ещё два зала, приземляемся за столик в кафе при музее, и слава богу! Стук в висках медленно нарастает, но я всё ещё надеюсь, что это просто головная боль, а не очередная атака мигрени. Антон берёт два кофе и пирожные.

– Ты молодец, конечно, – медленно размешивает он сахар. – Так мило монетизировала своё чувство прекрасного.

– Прости?

– Ну, свадьбы, декор, цветы, – пожимает плечами. – Это же, по сути, такое красиво оформленное женское чувство прекрасного. И ты очень удачно нашла ему применение. Но я бы не назвал это прямо бизнесом. Не обижайся, я просто стараюсь смотреть на вещи трезво.

– То есть бизнес – это когда мужики в серых костюмах перекладывают бумажки и называют друг друга партнёрами, а если женщина зарабатывает на красоте, логистике, организации, то это не в счёт?

– Вот видишь, ты и сама это понимаешь, – Антон снова снисходительно улыбается.

А я чувствую себя ребёнком, слишком эмоционально защищающим свою поделку из шишек и палок, и доказывающим взрослым, что это настоящий шедевр!

Борюсь с желанием взять вилку и воткнуть её себе в бедро, чтобы нарисовалась уважительная причина свалить с этого свидания, больше смахивающего на ментальную кастрацию моего самоуважения.

– Ты производишь впечатление человека, который всё время с кем-то борется. Это утомляет. В первую очередь саму женщину.

– Что плохого в том, что женщина работает и достигает целей?

– Женщина может работать, кто ж спорит. Главное, чтобы это не мешало её основному предназначению.

Прищуриваюсь мстительно. Окидываю зал быстрым взглядом в поисках тупого предмета, которым можно было бы выбить из головы этого альфа-самца все его древние установки.

– И какое же основное предназначение женщины, на твой взгляд? Стоять у плиты и рожать детей?

Антон разводит руками как бы говоря: «смотри, ты снова всё сказала сама».

– Я считаю, что женщина может работать, если ей это в радость. Но без фанатизма. Ну вот ты добилась своего, а дальше что? Ну, свадьбы, цветочки, ленточки... это же, по сути, баловство. Думаю, ты и сама прекрасно осознаёшь, что твои попытки кому-то что-то доказать не более, чем желание заткнуть пустоту. А пустота в твоей жизни образовалась из-за отсутствия правильного мужчины.

– Правильного? – Давлюсь кофе.

– Того, кто сможет указать верный вектор развития. Одинокие женщины как заблудшие овцы, часто теряют ориентиры и всю жизнь идут не в ту сторону. Им нужна твёрдая рука. Правильное воспитание, если позволишь.

– То есть женщину нужно воспитывать?

– А как ещё? Гулянки с подружками, безнравственное поведение, соцсети. Я уже не говорю о том, что женщина порой даже одеться подобающим образом не может, отсюда эти кричащие цвета, короткие юбки, призванные цеплять взгляды мужчин. Я бы, конечно, не стал ломать тебя через колено, но мягко скорректировать жизненные ориентиры точно бы смог. Ты хорошая. Просто тебя бы чуть приземлить.

Пытаюсь не крякнуть от откровенного возмущения, рвущегося наружу.

Да, этот Антон внешне мамами одобряемый, и формально не пьёт кровь младенцев, но рядом с ним отчаянно хочется выйти в окно. Он не орет открыто, что мое место на кухне, зато оценивает меня как нечто симпатичное, но совершенно несерьёзное.

И даже мои попытки через иронию донести своё несогласие с его точкой зрения он, видимо, расценивает как женскую игру, флирт.

– В доме всё-таки должен быть один центр принятия решений, – продолжает Антон, размешивая давно растворившийся сахар. – И, честно говоря, это не женщина.

Медленно поднимаю на него глаза. Правый подёргивается предостерегающе.

В мозгах постукивает неприятно, предупреждая о том, что если я не выйду сейчас же из зоны поражения, мигрень врубит спецэффекты.

– Как интересно. А женщина в доме тогда что? Филиал службы клиентской поддержки?

Антон улыбается, будто я сказала что-то забавное и глупенькое.

– Ну зачем ты так? Женщина – это атмосфера. Красота. Тепло. Дом. Вдохновение. Мужчина строит внешний мир, женщина наполняет внутренний.

– А если женщина тоже строит внешний мир?