Читать книгу "Пограничный городок. Китайская проза XX века"

Если бы обслуживанием господ военных дело и ограничилось, то это было бы еще ничего, но нет, господа военные еще и куражились. Где дежурили полицейские, военные непременно устраивали какие-нибудь выходки, полицейским и к порядку их призвать было нельзя, и оставлять без внимания тоже не полагалось, не жизнь, а наказание. В мире бывают глупые люди, это я могу понять. Однако глупость военных меня просто ставила в тупик. Ради минутной бравады они теряли всякий разум. Ладно разум, но должен же человек при этом думать о своих интересах! Нет, они даже не понимали, что их выходки могли им же и навредить. У меня вот был двоюродный брат, он отслужил в армии больше десяти лет, причем в последние несколько лет командовал взводом, казалось бы, должен маленько соображать. Где там! Как-то после боя он повел десяток с лишним пленных в лагерь. Эх! С гордым видом он возглавил процессию, как будто он император какой. Увидев это, его же солдаты предложили: почему бы сначала не разоружить пленных? А он ни в какую, бил себя в грудь и твердил, что так и должно быть. На полпути сзади раздался выстрел, и он сразу же на дороге умер. Он был мне родственником, мог ли я желать его смерти? Однако его глупость не дает мне права осуждать тех, кто его убил. На этом примере вы можете убедиться, насколько трудно было иметь дело с солдатами. Если ты говоришь ему: не направляй машину в стену, ну-ну, он непременно в нее врежется, ему лучше разбиться насмерть, чем тебя послушаться.

Других плюсов у службы в управлении не было, но вот от опасностей и унижений военного времени я был избавлен. Разумеется, как начинались бои, уголь и продовольствие дорожали и полицейские страдали вместе со всеми. Однако коли я мог в безопасности сидеть в управлении и не иметь дела с военными, то и этого было вполне достаточно.

Но, служа в управлении, я боялся, что на всю жизнь застряну там и никогда не получу шанса выдвинуться. Карьеру могли сделать те, у кого были связи. Если связей не было, то нужно было ловить бандитов и раскрывать преступления. А я и без связей, и не на оперативной работе – на что же я мог рассчитывать? Чем больше я думал, тем сильнее грустил.

14

В год, когда мне исполнилось сорок, свалилась удача – я стал сержантом! Я не думал о том, сколько лет уже прослужил, сколько сил отдал, сколько зарабатывает сержант, – все это было неважно. Я лишь чувствовал, что фортуна повернулась ко мне лицом.

Ребенок, найдя какую-нибудь старую штуковину, может с упоением играть с ней полдня, именно поэтому дети бывают веселы. Так и взрослые, иначе им трудно смириться с жизнью. Однако если вдуматься, то дело обстояло совсем скверно. Я выбился в сержанты, но, по правде говоря, насколько больше получает сержант, чем простой полицейский? Зарабатывает он немного, а вот какая огромная ответственность лежит на нем! Ведя дело с начальством, нужно на все иметь уверенное объяснение, в отношении подчиненных следует проявлять смекалку и теплоту. Нужно было уметь отчитаться перед своими, с чужими же следовало вести дела, сочетая жесткость и мягкость. Это было потруднее, чем управлять уездом. Ведь начальник уезда у себя на месте император, сержант же не имеет такой роскоши, ему следует где-то работать со всей тщательностью, а где-то и спускать дела на тормозах, говорить правду и лгать, то пахать, то притворяться, чуть зазеваешься, как случается неприятность. А неприятность – это серьезно, двигаться вверх сложно, а вот вниз совсем наоборот. Тому, кого разжаловали из сержантов, нигде не будет служиться легко – загрызут полицейские. Смотри-ка, бывший сержант… то да се, пересудов будет – не оберешься. Начальству ты тоже будешь поперек горла, и тебя нарочно затравят, такое вытерпеть невозможно. Как же быть? Увы! Кто из сержанта превратился в рядового, тому лучше сразу собрать вещи и отправляться восвояси, на этой службе больше ничего не светит. Однако возьмем меня, я только в сорок лет вырос до сержанта, куда мне идти, если действительно пришлось бы собирать вещи?

Если бы я тогда подумал об этом, то сразу заработал бы себе седые волосы. К счастью, я об этом не задумывался, а лишь радовался, закрыв глаза на все худое. Более того, я в то время рассуждал так: в сорок стал сержантом, к пятидесяти – ну и что, что к пятидесяти? – вырасту до офицера, тогда можно будет считать, что не зря служил. Разве для нас, не имевших диплома об образовании и не располагавших большими связями, дослужиться до офицера было мало? Подумав об этом, я с головой ушел в работу и со стократным вниманием стал относиться к своей службе, как будто она была сверкающей жемчужиной!

Когда я отслужил сержантом два года, у меня действительно появилась седина. Дело не в том, что я наконец оценил ситуацию, просто каждый день переживал, опасаясь, что где-то ошибся и меня накажут. Днем я со всегдашней улыбкой работал не жалея сил, по ночам же спал плохо – внезапно вспомнив о каком-то деле, я с ужасом начинал обмозговывать его так и сяк, выход не всегда находился, и сон ко мне уже не возвращался.

Кроме дел служебных я также переживал за сына и дочь: сыну было уже двадцать, дочке – восемнадцать. Фухай, мой сын, поучился и в частной школе, и в школе для бедных, и в государственной начальной школе. Иероглифов он освоил всего на уровне второго тома учебника родной речи, а вот дурных привычек нахватался с избытком. Он усваивал их и в частной школе, и в заведении для бедных, и в государственной школе и мог бы сдать экзамен на все сто баллов, если бы школы ввели экзамен по плохому поведению. Ведь в детстве он потерял мать, я же все время проводил вне дома, вот он и вел себя как вздумается. Я не упрекал его в том, что он не взрослеет, и никого не винил, я лишь сокрушался, что мне не везло, что я не разбогател и не смог дать ему хорошее воспитание. Нельзя сказать, что я виноват перед детьми, я ведь не привел им мачеху и они не терпели от нее обид. Что же касается моего невезения – я смог стать лишь полицейским, так в этом не моя вина, разве человеку дано одолеть Небо?

Фухай был немаленького роста и потому отличался отменным аппетитом! За раз он уплетал три чашки лапши с кунжутным соусом, при этом иногда жаловался, что не наелся! С таким аппетитом ему мало было даже двух таких отцов, как я! Я не мог оплатить его обучение в средней школе, да и «таланты» его не позволили бы сдать экзамены. Надо было пристроить его к какому-нибудь делу. Увы! Что он умел делать?

Уже давно я в душе решил: пусть лучше мой сын станет таскать коляску, чем пойдет в полицейские. Я в своей жизни досыта наслужился, нечего передавать эту службу по наследству! Когда Фухаю было лет двенадцать-тринадцать, я хотел отдать его учиться ремеслу, с плачем и ревом он отказался. Ну не хочет, и ладно, пусть подрастет, через пару лет поговорим, разве ребенок, оставшийся без матери, не заслуживал особой любви? К пятнадцати годам я подыскал ему место подмастерья, он не возражал, но стоило мне отвернуться, как он оказывался дома. Несколько раз я отводил его назад, а он тайком сбегал домой. Пришлось ждать, когда он подрастет еще, может, поумнеет и тогда все будет в порядке. Увы! От пятнадцати до двадцати лет он прожил по-дурацки, ел и пил как положено, вот только работать не любил. Когда я наконец вспылил: «В конце концов, чем ты хочешь заняться? Говори!» – он опустил голову и сказал, что хочет быть полицейским! Ему казалось, что если, нарядившись в форму, ходить по улицам, то можно и денег заработать, и расслабиться, это не то что жизнь подмастерьев, вечно запертых в мастерской. Я промолчал, но сердце защемило. Я замолвил за сына словечко, и его взяли в полицию. Неважно, болело ли при этом мое сердце, по крайней мере у него появилась работа и он больше не сидел у меня на шее. Когда отец герой, то и сын добрый молодец, а вот когда папа полицейский, то и дитятя пойдет в полицию, при этом полицейский из него был наверняка хуже меня. Я только к сорока годам испекся в сержанты, ему же к сорокам, увы… Если не уволят, и то хорошо! Безнадега! Я не женился повторно, так как умел стискивать зубы. А сына же разве не нужно скоро женить? И на что он будет содержать семью?

В общем, как сын пошел на службу, в сердце мое как будто вонзилась большая заноза!

Теперь о дочери, ей тогда тоже было восемнадцать-девятнадцать, и держать ее дальше дома было ни к чему. Разумеется, ее следовало выдать замуж, и чем раньше, тем лучше. За кого же отдать? За полицейского, неужели все-таки за полицейского? Если кто пошел в полицию, то все его потомки будут полицейскими, как будто попали в полицейскую ловушку. Однако ни за кого, кроме полицейского, дочь не отдашь: красивой внешностью она не отличалась, была необразованна – с детства росла без матери и знала лишь несколько иероглифов, в приданое я мог дать с ней максимум два халата из заморской ткани, что касается умений – кроме как терпеть лишения, она ничего не умела. Дочери полицейского с рождения суждено выйти замуж за полицейского, все гороскопы сходятся, и никому их не изменить!

Эх! Будь что будет! Сосватаю ее, и с моего сердца, как ни крути, спадет груз. Дело не в моем жестокосердии, сами посмотрите, если додержать ее до двадцати с лишним лет, она, возможно, навсегда останется дома. Я всех стараюсь уважить, а вот кто уважит меня! Не хочу плакаться, мне нужно лишь, чтобы все стало ясно и было названо своими именами.

В день ее свадьбы мне так хотелось сесть и выплакаться. Однако я не заплакал, да и времени на это не было, слезы лишь навернулись на глаза, но скатиться им было просто не дано!

15

Сын устроился на работу, дочка покинула дом, про себя я подумал, что теперь можно податься далеко и взлететь высоко! Если бы представилась возможность уехать, то я оставил бы сержантскую должность и отправился повидать мир. Неважно, разбогатею или нет, но я не хотел прожить жизнь впустую.

И шанс появился. Помните господина Фэна, он получил должность в провинции. Я ведь любил читать газеты, верно? Узнав эту новость, я отправился к нему, чтобы попросить взять с собой. Он меня помнил и согласился. Фэн поручил мне найти еще трех надежных людей, чтобы вместе с ним четверо отправились на новое место службы. Я проявил сообразительность и попросил его самого потребовать в управлении четырех людей, дабы нас командировали. Я рассуждал так: если дело не заладится, то друзья не будут ко мне в претензии, да и можно будет вернуться на прежнюю службу, мосты не сжигались.

Радость моя была необычайной. С моими-то знаниями и опытом, ручаюсь, я в любом месте мог бы стать отличным начальником полиции, без всякого хвастовства! Даже у собаки бывает счастливый день, что уж говорить о человеке! Вот и я должен пару дней порадоваться, ведь до сорока лет мне не удалось ни разу проявить себя!

И вот пришел приказ, меня назначили начальником охраны. От радости я просто прыгал.

Увы! То ли у меня судьба несчастливая, то ли это господин Фэн был невезучий. Не успели добраться до места службы, как Фэна сняли. Зря я радовался, прямо как кот, ловящий пузыри в моче! К счастью, нашу четверку не уволили, а отправили в командировку, и господин Фэн вернул нас в распоряжение полиции. Я переживал из-за неудачи, да еще и нервничал, удастся ли сохранить сержантское место по возвращении, аж с лица спал.

К счастью, все обошлось, меня направили на охрану санитарно-эпидемиологического отдела, там служили шесть полицейских, я был за старшего. Работа здесь была неплохая – дел немного, а расходы на питание покрывала санитарная служба. По неточным сведениям, это вроде бы господин Фэн замолвил за меня словечко.

Раз на питание здесь тратиться не приходилось, я стал откладывать деньги, чтобы женить Фухая. В жизни моей осталось только одно невыполненное дело, так лучше пораньше с ним покончить!

В сорок пять лет у меня появилась невестка – ее отец и старший брат служили в полиции. Ну и дела, все в моей семье от мала до велика, дети и их домашние, оказались полицейскими, собрав всех вместе, можно было бы открыть полицейский участок!

Действия человека порой бывают труднообъяснимы. Когда появилась невестка, я неизвестно почему решил, что нужно отпустить усы, иначе я не похож на настоящего свекра. Без долгих раздумий я взял и отрастил усики. Я выглядел очень довольным, когда с тонкими усиками над губой набивал трубку гуаньдунским[17]17
  Гуаньдунский – т. е. из Северо-Восточного Китая.


[Закрыть] табаком. В общем, дочь замуж выдал, сын женился, моя служба пошла на лад, чего же было не радоваться?

Увы, мои усы навлекли беду. Неожиданно сменился начальник Главного полицейского управления, новый же, едва вступив в должность, устроил смотр полицейских всего города. Этот господин был выходцем из армии, кроме стойки смирно и выправки, ни в чем не разбирался. Как я уже рассказывал, в управлении и на участках работало много стариков, выглядели они не справно, но поскольку много лет вели дела, то были самыми опытными. Я оказался в строю вместе с этими старослужащими. Охрана санэпидотдела не относилась ни к одному из округов, потому нас и поставили вместе с сотрудниками управления.

Нас только построили, и в ожидании смотра я разговаривал и шутил со стариками, чувствуя себя очень вольготно. Нам казалось, что раз все важные дела в наших руках, что ни спросишь, мы все знаем, а неудавшаяся карьера уже была наказанием, то кто же осмелится выкинуть нас на улицу? Возраст немаленький, конечно, но мы от этого работаем не меньше! И даже если кто стал дряхл и немощен, так он как минимум отработал полтора с лишним десятка лет и в молодости отдал свой ум, пот и кровь этой службе, уже только поэтому разве не стоило проявить великодушие? Кто же выгоняет состарившуюся собаку? В душе мы все рассуждали именно так и потому не придавали большого значения этому смотру, полагая, что новый начальник издалека глянет на нас и тем дело ограничится.

Прибыл начальник – высокий, вся грудь в орденах, заорал, запрыгал, прямо как человек-машина. Внутри у меня пробила барабанная дробь. Смотреть он стал не по порядку, а, заметив нашу шеренгу, как голодный тигр, бросился сюда. Расставив ноги и заложив руки за спину, начальник слегка нам кивнул. Внезапно одним прыжком он оказался перед нами, схватил одного престарелого секретаря за ремень, борцовским движением потянул вперед так, что чуть не свалил того на землю. Хватившись за ремень, он несколько раз качнул старика туда-сюда, затем резко отпустил, и секретарь плюхнулся на задницу. Начальник дважды метко в него плюнул:

– Какой ты полицейский! Даже ремень не подтянут! Эй! Убрать его и расстрелять!

Мы знали, что даже он не может расстреливать людей. Лица наши побелели, но не от страха, а от гнева. Старик секретарь сидел на земле, его била дрожь.

Начальник управления вновь оглядел нас, затем пальцем прочертил длинную линию:

– Все убирайтесь, чтобы я никогда вас больше не видел! Как вы смеете называться полицейскими! – Договорив, он как будто выпустил не весь пар, вновь подбежал к построившимся и во всю глотку крикнул: – Все, у кого усы, снимайте форму и немедленно уходите!

Не только я, все усатые были сержантами и офицерами, иначе я не осмелился бы отрастить эти злосчастные волоски.

Вот таким образом и накрылись двадцать лет моей службы. На самом деле хоть мне и было за сорок, но я вовсе не был старым, кто меня заставлял отращивать усы?! Получается, что когда ты силен и молод, то отдаешь все силы и получаешь за это в месяц шесть-семь юаней. Твой сын, из-за того что ты полицейский, не может учиться. Твоя дочь, из-за того что ты полицейский, выходит замуж за бедняка и вынуждена жевать грубые пампушки. А самому тебе стоило отпустить усы, как выгнали с работы и не дали даже грошовой пенсии. Прослужил двадцать лет, и тебя вышвырнули, пнули, как кусок кирпича, мешающий на дороге. До пятидесяти лет ты ничего не заработал, мог есть три раза в день – и то хорошо, а после пятидесяти ты должен решать: топиться или голову в петлю? Таков финал жизни полицейского.

За двадцать лет службы я не допустил никаких проступков, а меня выгнали таким образом.

Сослуживцы провожали меня со слезами на глазах, а я по-прежнему улыбался. В мире много несправедливостей, поберегу-ка я свои слезы!

16

Жизнь бедняка не спасешь парой чашек рисовой каши, как то думают благотворители, раздающие еду. Этот рис лишь продлевает страдания, а в конце концов все равно умрешь. Мой послужной список как эта рисовая каша – с ним я мог найти лишь мелкую работенку, чтобы продлить мучения. Мне снова нужно было идти в полицейские. Кроме того, что я служил в полиции, мне нечем было отрекомендоваться! Как лишай или опухоль, эта работа всегда преследовала меня. Мне не хотелось говорить, что я служил в полиции, не хотелось вновь идти в полицейские, но если не сказать и не пойти, то тогда останешься без еды, как это ужасно!

Отдохнув совсем недолго, с помощью рекомендации господина Фэна я отправился на угольную шахту заведовать санитарным пунктом, а затем поднялся до начальника отделения полиции в горняцком поселке, можно сказать повезло. Здесь я проявил свои способности и знания: поселковыми рабочими я, имея двадцатилетний опыт, управлял очень даже неплохо. Если кто играл на деньги, дрался, устраивал забастовку, хулиганил или напивался, то стоило мне открыть рот, и пары ловких фраз хватало, мои слова их убеждали. Сослуживцев мне приходилось учить лично. Некоторые были переведены сюда из других мест, некоторых призвал в помощь я, но все они раньше служили в полиции. Воспитывать их, однако, было нелегким делом, поскольку они разбирались в полицейской службе и хотели удостовериться в моих способностях. Этого я не боялся, так как раньше служил на разных должностях, все тонкости и хитрости были мне знакомы. При таком опыте меня, можно считать, им было не обломать. Для своих и чужих у меня на все был ответ, я ничуть не хвастаюсь.

Если бы мне удалось провести там несколько лет, то я точно скопил бы как минимум на гроб. Ведь моя зарплата почти равнялась офицерской, а в конце года еще можно было получить премию. Однако только я проработал полгода и в основном навел порядок, как увы! Меня подсидели. Виной всему был мой возраст и излишнее рвение в работе. Сослуживцы ведь могли иметь дополнительные доходы, кабы я держал один глаз открытым, а другой закрытым. Но я глядел в оба и тем самым нажил врагов. В отношении поселковых было то же самое: служба была мне знакома до мелочей, и я старался по совести вершить полицейские дела, как и положено. Та же история – когда народ не тот, то полиция ни к чему, чем больше делаешь, тем больше недовольных. Разумеется, дай они мне несколько лет, увидели бы для себя пользу. Однако народ не стал ждать, и меня выперли.

Сейчас-то я уже понял: чтобы вершить в нашем обществе дела, нужно действовать как при выдаче сапог полицейским. Велики? Плевать! Маловаты, жмут? Плевать! Так можно сладить любое дело, а если попытаешься всем угодить, то будет странно, если тебе не заедут сапогом в морду. Моя нынешняя неудача оттого, что я забыл три волшебных слова – «будь, что будет», вот и пришлось убираться восвояси.

На этот раз проболтаться пришлось более полугода. Со времен ученичества я был занят, даже когда не было работы, я никогда не бездельничал. Сейчас, когда мне должно было стукнуть пятьдесят, энергии у меня было почти столько, сколько в молодости. При жизни бездельничать – как я мог такое вынести? Когда я вставал утром, то до заката у меня не было серьезного дела, не было надежды, дни мои летели, как солнце раз за разом повторяет путь с востока на запад. Однако солнце освещало мир, а в моем сердце всегда было темно. Безделье нервировало, безделье бесило, безделье заставляло ненавидеть себя, а работы не находилось. Воспоминания о прошлых заслугах и опыте не утешали, ведь они не позволили мне отложить деньги на старость, мне угрожал голод. Я не хотел быть на содержании детей, у меня была воля и способности, я хотел сам зарабатывать себе на жизнь. Слух мой стал острым, как у вора, появлялось известие – и я немедленно отправлялся куда надо, но неизменно возвращался с пустыми руками и опустив голову настолько низко, насколько это было возможно. Упасть и расшибиться насмерть было бы в радость! Время умирать еще не пришло, а общество как будто меня уже похоронило заживо! Среди бела дня я чувствовал, как постепенно увязаю в земле. Ничего позорного не делал, а несу такую кару. С утра до ночи я сосал свою трубку, табака внутри не было, просто держал ее во рту, можно сказать для видимости. Да и жизнь моя тоже была всего лишь видимостью, как будто нарочно, чтобы народ посмеялся!

С большим трудом я раздобыл-таки работенку и отправился в Хэнань[18]18
  Хэнань – провинция в Центральном Китае.


[Закрыть] служить бойцом в отряде по борьбе с соляными контрабандистами. Солдатом так солдатом, прокормиться бы и ладно! Занял денег, прикупил вещей и, начисто сбрив усы, «вступил в должность».

Через полгода я рассчитался по долгам и вырос до командира взвода. Где другие тратили два юаня, я обходился одним, лишь бы вернуть долг. Где другие делали шаг, я делал два и потому стал комвзвода. Тяготы меня не останавливали, я боялся остаться без работы. Теряя работу, сразу стареешь года на три, и если с голода не помрешь, так от тоски подохнешь. А вот могло ли рвение спасти от безработицы или нет, это сложно сказать.

Я подумал… Увы! Опять размечтался: раз смог подняться до комвзвода, то смогу стать и командиром отряда, разве это не шанс? На этот раз я был острожен, оглядывался на других и действовал так же. Сослуживцы требовали мзду, и я тоже, я не мог еще раз потерять работу из-за совестливости. Совесть в наши дни ничего не стоит. Если бы смог стать начальником отряда, то за несколько лет белым и черным доходом разве не накопил бы себе на гроб? У меня больше не было высоких мечтаний – лишь бы ноги и руки шевелились и я мог бы работать. Когда же не смогу встать с кровати, хорошо, уже будет приготовлен гроб, по крайней мере, кости мои не сгрызут дикие собаки. Одним глазом я смотрел на небо, а другим – на землю. Небо я ничем не обидел и молил лишь о том, чтобы мне дали спокойно упокоиться под землей. Я вовсе не зациклился на старости, мне ведь всего пятьдесят с небольшим. Однако, когда все мои прошлые усилия пошли прахом, как же мне не смотреть глубже, где я мог увидеть только свою будущую могилу! В душе я считал, что раз стремления мои столь ничтожны, то разве Небеса отвернутся от меня?

Пришло письмо из дома – у меня появился внук. Сказать, что я не обрадовался, было бы просто не по-человечески. Однако я все же должен признаться: отликовав, сердце мое похолодело, и я не удержался, чтобы не пробормотать: «М-да! Родился еще один маленький полицейский!» Какой дед станет предрекать внуку что-то печальное, но кто читал все сказанное мной выше, тот, наверное, сможет меня простить. В богатых семьях дети – это надежда, а в бедных – обуза. Когда у самого в брюхе пусто, где уж задумываться о продолжении рода на десять тысяч поколений и изречениях вроде «добродетель хранит семью надолго, ученость передается из поколения в поколение»?

В моей маленькой трубке вновь появился табак, посасывая чубук, я размышлял о будущем. С появлением внука ответственность моя уже не ограничивалась деньгами на гроб. Сын по-прежнему был полицейским третьего разряда, как ему прокормить семью? О нем с женой я мог не заботиться, а вот о внуке? Сердце мое вдруг пришло в смятение, я ведь с каждым годом старел, а ртов в семье становилось все больше, и каждому нужна была своя пампушка! Я пару раз глубоко отрыгнул, в груди моей как будто копился гнев. Ладно, надо меньше думать, словами делу не поможешь! Годы человека имеют предел, а вот трудности передаются по наследству. От детей к внукам – десять тысяч лет нам светят одни пампушки!

Кабы дождь и ветер следовали прогнозам погоды, то неожиданных бурь никогда бы не случалось. Вот и проблемы, если бы приходили по нашему внутреннему плану, то в помине не было бы помешательств. Пока я размышлял о внуке, умер мой сын!

И умер он не дома! Мне нужно было везти его тело из чужих краев.

Фухай, с тех пор как женился, очень хотел стать на ноги. Способности его были невелики, однако он знал, как выжать максимум из того, что было. Когда я уезжал в отряд по борьбе с контрабандой, он очень хотел поехать со мной, полагая, что на стороне больше шансов преуспеть. Я его остановил, опасаясь, что дело ненадежное, и если отец с сыном разом лишатся работы, то как тогда быть? Однако стоило мне уехать из дома, как он сразу же отправился в Взйхай[19]19
  Вэйхай – портовый город на Желтом море.


[Закрыть]. Там он зарабатывал на два юаня больше. При жизни на чужбине, в одиночку, получать на два юаня больше не имело никакого смысла. Однако когда бедняк хочет преуспеть, то часто, увидев деньги, не способен все хорошенько просчитать. Приехав туда, сын заболел, а на лекарства тратиться было жалко. Когда же он слег, то лекарства уже были бесполезны.

Когда я привез его останки на родину, на руках у меня не осталось ни юаня. Невестка стала молодой вдовой, да еще с грудным младенцем. Что мне было делать? На чужбину я уехать больше не мог, а у себя в городе меня даже в полицейские третьего разряда не взяли бы, мне было только пятьдесят, а я оказался в тупике. Я завидовал Фухаю – умер молодым, закрыл очи и ничто ему неведомо. Вот если бы он дожил до моих лет, то в лучшем случае оказался бы в таком же положении, а скорее всего в худшем! Невестка рыдала, рыдала до полусмерти, у меня же слез не было, мне было не выплакаться, я лишь ходил кругами по комнате и время от времени холодно усмехался.

Все мои прежние усилия пропали даром. Сейчас мне нужно было приложить все свои способности, чтобы достать малышу немного рисовой каши. Я сторожил пустые дома, помогал продавать овощи, месил бетонный раствор, таскал мебель при переезде… Кроме того, чтобы тягать коляску, я все переделал. Что бы ни делал, я отдавал все силы и был предельно осторожен. Мне было за пятьдесят, а сил я вкладывал как двадцатилетний парень, в животе при этом была только жидкая рисовая каша и пампушки, на теле даже зимой не было теплой куртки. Я не прошу никого о бесплатной помощи, зарабатываю на пропитание своим трудом и умением, прожив жизнь гордо, я и перед смертью не хочу смириться. Мне часто приходится голодать, часто нет угля, чтобы развести огонь, часто не могу найти и щепотки табака, но я ни на что не жалуюсь. Я ведь трудился для общества, никого не обижал, душе моей не стыдно, к чему слова? Я жду, как погибну от голода, после смерти наверняка не найдется гроба, невестка и внук умрут за мной, пусть будет так! Никто не заставлял меня идти в полицейские! В глазах у меня часто темнеет, как будто я уже видел смерть, увы! Я по-прежнему смеюсь над тем, смеюсь, каким умным и ловким был всю жизнь, смеюсь над этим несправедливым миром, надеюсь, что, когда стихнет мой смех, мир станет другим!

Перевод А. А. Родионова