Читать книгу "Рождественские рассказы о детях"

«Выйду на дорогу много прежде треклятой», – сообразил мужик, и полегчало у него на душе. Лишь бы теперь словить коня да, обождав парня, доехать удачливо до двора Агапа Силантьича.

Оглянулся опять Софрон на лес. Все видно, светлехонько, вон и кустики малые видны… А мальчугана нету. Ишь ведь, ленивый какой! Бежать не может, барином пошел. Ау него так все нутро не то обмерзло, не то пожгло и распирает бока, будто распорки вставили в ребра поперек тела.

Добрался наконец мужик целиной до дороги и вернул уж коню навстречу… Прошел шагов сорок… Идет Сивка поганая, будто на смех, еле-то еле ногами передвигает.

– Акты, распроанафема! – встретил мужик Сивку и не стерпел, начал ее тузить по морде кулаками, даже назад попятил.

– Ишь ведь, ишь ведь, дьявола эдакая, распротреклятая! Напрыгалась, чертово твое рыло…

Оттузил Софрон лошаденку, и будто полегчало у него на сердце. Сел мужик на дровни, отодрал сосульки от усов и, сняв шапку, стал голову потную рукавами обтирать – за ушами у него на волосах, глядь, тоже сосульки висят.

– Ишь ведь, как нагрелся, будто на пожар драл. Что-ж это Федька-то застрял? Скажи на милость! Паршивый. Я тут намаялся, а он барином шагает.

Оглядел Софрон поле до опушки, не видать мальчугана, зато сзади на дороге показалось что-то темное да длинное.

«Ахти, никак наши мужики, обоз! – струхнул мужик. – Увидят тут, середь дороги ночью, беда! От одного отгрызешься, а от десятка – нельзя. Заедят. А то и изобьют до полусмерти».

И, недолго думая, тронул мужик лошадь с места рысцой.

«Не бойсь, не купец какой! Щенок! И пешком дойдет, – думает Софрон. – Далече ли тут, двух верст нету. Правда, вестимо, махонький тоже, напужаться может в лесу, а у нас волки тоже. Страсть что их ноне развелось, конпаньями ходят, окаянные! Будто девки за грибами! Нарвись на них в лесу – съедят, ничего тоись не оставят, шапку да варежки и те сожрут, дьяволы. А махонькому и совсем негоже. По лесу пешком, да ночным делом, и большому человеку жутко».

А сам мужик все знай настегивает вожжами Сивку, вот уж и в село въехал, вон усадьбу Купцову видать. Проехал Софрон мимо Миколая-Андреянычева кабака, поглядел в окна освещенные и вздохнул, будто по зазнобушке какой сердечной.

Миновал он три избы села и свернул на аллею, ракитами обсаженную, что вела во двор усадьбы купца Брюхова. Везде на селе все уж спит, ночь и темь кругом, а тут все окна огнями горят, будто праздник какой. По-барски живет Агап Силантьич.

VIII

Чего же паренек в лесу замешкался? А простое дело, нету его проще. Как шаркнула с полянки, неведомо почему, лядащая Сивка да бросился за ней со всех ног Софрон, мальчуган так перепугался, крича: «Тпру, стой, стой!» Пробежал он саженей десять по дороге да и ахнул:

– Атопор-от?!

Топор у пенька от елочки остался. Вернулся паренек назад на полянку по следам, что остались на снегу от дровней, и прямо к месту, где рубили елку. Без Софрона-то здесь совсем не то, будто помертвело все сразу, жутко и на сердце щекочет. Темная чаща кругом обступила и топорщится на полянку, вот-вот, помилуй Бог, что привидится парню. Жмурит он глаза, а сам, будто нехотя, все-таки оглядывается.

– И-их, Господи! Вон чтой-то видать темное середь снега на опушке, а вон и еще… Собаки! И с красными глазами.

Взял мальчуган топор да бежать, а собаки за ним запрыгали, две большущие, а вона и третья, махонькая.

– Волки, волки! – задохнулся паренек и взвыл благим матом, волосы будто дыбом шапку подняли, и искры в глазах засияли.

Пробежал он до кустов – оглянулся, волки саженях уж в пяти от него, и в кучке. Бросился парень к дереву, прислонился к стволу спиной и замахал зря топором.

– Матка, матка! – завыл мальчуган.

Волки тоже стали середь поляны, как раз у срубленной елки. Один сел, а махонький волчонок ближе подскочил, вот сейчас вблизь к Федюку прыгнет.

«Лезь на дерево, полезай… Живо!» – приказал будто кто-то Федюку на ухо. Бросил паренек топор и, не учиться стать, в один миг на сажень от земли на сучке уж сидит.

И пора была… Махнул в два прыжка к парню самый большущий волк… и взвился у дерева на дыбки… Глазища, что два огня полыхают, зубы белые блестят, длинный язык на сторону, и пар от него дымком вьется… Положил лапы передние серый зубоскал на ствол и щелкает зубами…

Мальчуган смотрит – и ни жив ни мертв. Руки трясутся, в голове полыхает будто полымя и мысли путает, на душе захолонуло все, будто нету ее. Но все ж таки с грехом пополам полез парень еще выше и чуть не до самой верхушки высокой ели добрался по сучкам.

Только шибко плачет да зовет:

– Матка, матка!.. Господи Батюшка! Угодник чудотворец Микол ай Андреянович!

Со страху угодника святого с целовальником спутал бедняга.

Волк сел под деревом и глядит вверх, другой подскочил ближе и тоже сел. Волчонок прыгает кругом них, балуется и заигрывает, кидается на них и, шлепаясь, катается по снегу.

– Дядя Софрон! Софрон! – прокричал и раз и два мальчуган, но нету мужика.

Прошло много времени… Федюк умостился верхом на толстом суке, обхватил ногами ствол, обнял его и ручонками и сидит, плачется тихонько, молится, мамку зовет, угодников Божьих поминает. А волки, отойдя мало, легли на полянке, будто стерегут парня, когда слезет. Понемногу стало легче парню, отлегло малость от души! Ведь волки на дерева не лазают. То не медведь. А вернется Софрон, они живо уберутся.

– Дядя Софрон, а дядя Софрон! – прокричал опять Федюк на весь лес.

Но тихо все.

IX

Час уже десятый был, когда доложил Брюхову приказчик, что Софрон елку детям привез и за труд просит. Приказали елку внести в кухню, чтобы просохла живее, а к Софрону вышел в переднюю сам купец Агап Силантьич, мужчина высокий, плотный и уж малость животом стал вперед подаваться с беспечного житья. Широкое и чистое лицо, круглая русая борода обросла, глаза добрые и голос ласковый; только будто кислота у него какая в глазах веки вечные. Так чудно глядит, что кажется тебе, будто ты обронил что, а он поднял, да не сказывается.

– Ну, здравствуй, – говорит Агап Силантьич, – на вот, получай за свой алтынный товар полтину серебра.

Кланяется Софрон, жмется, ухмыляется.

– Не в товаре тут, ваше степенство, а коли бы накрыли меня свои мужички?..

– Ну, отстегали бы.

– То-то…

– Не впервой, кожа-то, я чай, уж обтерпелась, привыкла. Ну, да что ж… За то вот получай.

– Прибавить бы надо… на чаек… Мороз эв-вона какой, снег опять… иззябся…

– Вестимо, мороз и снег, на то зима.

Взял Софрон деньги мелочью и хотел было еще пятак выклянчить у купца, но тот только сказал: «Ладно, ладно…» И видать было сразу, что ты его тут хоть обухом бей – ничего больше не вышибешь.

– А будут коли спрашивать, откуда елочка, я этим сутягам подлецам прямо говорить буду назло: «Из вашего, мол, лесу, общественного. А кто рубил да предоставил мне? На, мол, вот!» – И Агап Силантьич показал Софрону шиш.

Сердит был Брюхов на все село за то, что мужики смеют с ним в суде тягаться, а не повинуются, как барину бы.

Вышел Софрон от купца и, сев на пустые дровни, выехал из усадьбы. Провозился он да промешкал у Брюхова немало. Федюк небось уж дома давно. Шажком миновал мужик овраг и мост, а там и всю деревнишку. Как почуяла Сивка двор, сама рысцой взяла. Подъехал Софрон к избе Авдотьиной и крикнул:

– Федюша! Ай, Федюша! На-для?

Но тихо все… Не отзывается мальчуган, знать, еще нету.

– Чудно! Чего ж это он? Неужто в лесу застрял? Волки, что ль, съели? – смеется Софрон. – Были бы волки, так и я бы видал их. А вот Сивка-то шаркнула не от волков ли?! Тоды дрянь дело!..

Распряг Софрон Сивку, поставил во двор, дровни стащил тоже на место, хомут с дугой внес в избу.

«Не спит ли уж?» – подумал мужик, озираясь середь темноты.

– Эй, Федюша, ты тут, что ль?.. Нету… Чудно!

Постоял, постоял Софрон и вышел тихо из избы, почесываясь. Надо ведь идти туда, в лес. Вот оказия, отхватывай опять по морозу две версты, да назад две, да ночью, когда люди спят себе.

Прошел мужик деревню, вот и овраг опять.

Авось, думает, встретится ему паренек.

Ни души на улице, и Федюка нет. Вот и село все прошел. Нету тоже… Ничего не поделаешь, надо в лес.

– Чудно! Право слово, чудно! Застрял!..

Поравнялся Софрон с кабаком, там все еще свет. Не ложился еще Миколай Андреяныч.

– Небось деньги считает.

Хотел было мужик мимо кабака пройти по дороге, да ноги пристают, знобит. Умаялся, что ли? Аль мороз горазд не в меру…

– Недужится как-то, ей-ей! Кто его знает, что такое?.. Вот и нутро подводит, ей-богу!.. Выпить надо, выпьешь – пройдет… непременно… вот те Христос!.. Как рукой сымет! – говорит Софрон. – На минуту всего, один шкалик – и готово! Живо до лесу добегу. Эй, Миколай Андреянович, можно, что ли? – стучит уж мужик в окошко.

– Кто тут? – крикнул тот изнутри, заслоняя собой свет в окне.

– Я, Софрон! И деньги есть, вот те Христос, – полтина, вот те Христос, сейчас издохнуть, Брюхов дал на чай.

Застучал засов, отворилась дверь, и рослый мужик молча впустил Софрона и опять заперся.

Выпил Софрон стаканчик… Миколай Андреянович ни слова не говорит, прибирает горницу и не гонит. Выпил мужик еще стаканчик, мурашки побежали по телу и светлее будто стало вдруг в кабаке.

– Идти бы надоть, да уж славно больно тут!.. Еще один выпью и пойду. Вот ведь оказия. И чего он это застрял?..

Выпил Софрон третий стаканчик и совсем удивительно стало… Только язык во рту завязать зачал.

– Ахтительно! С морозу в тепло… Расправляет это всего тоись… косточки-то разминаются… ключевая-то… Миколая Андреяновича! – еле-еле вертит языком Софрон. – Душа ты человек, Миколай… Миколаевич… Андреянович… люблю я тебя… Вот… – стучит он кулаком по столу. – Вот я что!.. Я ничего, убей ты меня, Мати Божья, Миколай Андреянович. А ты, ты совсем… ты вот что… Подь ко мне, слышь-ка, Миколай Андреянович, а Миколай… Люблю… И коего я эвто лешего… Где еще пятак?.. Мик… Еще… Давай… Душа ты, душа… Давай, дьявол, еще… Миколашка, черт… Че-о-орт!

Но с четвертого стаканчика у Софрона дух вышибло… Повис он на лавке и заклевал носом, а там бултыхнулся на пол и замычал не по-человечьи.

– Гони энтого ко двору да иди спать, – говорит из-за перегородки баба, проснувшись от крику.

– Это Софрон, – мычнул целовальник.

– Софрон? При деньгах? Вишь…

– Да. Куцы ж его гнать? Его двор в ухабе, середь улицы. Мороз горазд, подохнет, пущай уж до утрова тут.

Потушил скоро хозяин свечу и ушел за перегородку спать. Софрон, раскидавшись на полу, уже мертвым сном спал, намаялся, да и на старые дрожжи много ль надо…

X

Долго просидел паренек на дереве, ухватившись крепко… Сколько раз принимался он звать Софрона, умаялся и охрип, кричавши, но, кроме его крика, все было мертво кругом.

Волки долго не отходили от дерева, сидели да лежали… поглядывая наверх. Мороз будто все сильнее разгорался и стал пробирать мальчугана… Сначала щипал да кусал его злюче за руки да за лицо, ноги тоже все ломало, и скоро они, будто онемелые, повисли с сука.

– Свежо! Замерзнешь… Господи!..

Прошло еще времени немало, и Федюк понемногу будто попривык к морозу. Стало ему ничего, не холодно, совсем даже вдруг хорошо стало, будто тепло. Мурашки по телу побежали, будто к печке спиной приложился…

И все-то ему теплее да теплее, знать, вдруг на дворе на оттепель пошло. Только вот в сон клонит, и шибко даже в сон ударяет его. То и дело затуманивает.

«А беда – задремать, к волкам свалишься… А уж как хорошо-то стало…» – думает он.

Хотел мальчуган одну руку принять – не слушается, будто чужая. Хотел ногой двинуть – нельзя. Окостенела. Поглядел он вниз, а волков-то – ни одного. Когда же это он прозевал их? Дремал, что ли, и впрямь? Кажись, нет. Чуть только носом клевал, да все больше за ствол крепче держался, чтобы не свалиться.

«Нету волков, слезать можно, домой убечь…

Да… Вот…»

И хочет мальчуган двинуться, руки от ствола отнять и перехватить ниже, хочет ногу поднять, с сука слезть. И не может… Не слушаются ни руки, ни ноги… Иль уж ему самому не хочется слезать… Будто вот и впрямь самому не хочется, ей-ей! Захоти он руку поднять, вестимо, сейчас поднимет, эко мудрено!.. А он не хочет… Вот что!..

«Хорошо уж больно, теплынь! Двигаться-то неохота…» – думает он.

И опять затуманилось все…

«Волки, волки!» – крикнул кто-то на самое ухо. Встрепенулся мальчуган. Кто кричит?.. Никого нету… Привиделось.

«Нет, слезу, а то задремлешь и впрямь. Что ж тут в лесу? Нешто можно… Ну-тка… с Богом… Не ленися, паря… Не ленися, не ленися…»

Поднял парень сразу руку, сцепился с сука легко и, будто белка, пополз вниз по сукам, и ползет, все ползет… С сука на сук, с сука на сук, и как хорошо, сердце замирает, будто на качелях. Ниже… ниже… ниже… А теплынь-то оттуда, будто паром поддает. Вестимо, в бане завсегда так, а матка еще поддает. «Буде! Уж больно много, взопрел совсем!» – ворчит Федюк на матку. «Так-то лучше, Хфедор, глупая твоя голова. Грязен дюже, отмоешься», – отвечает матка. Но вдруг большущий волк хвать его за ногу со всей мочи.

– Ох, Господи!.. Что ж это?! – очнулся Федюк.

Сидит мальчик на дереве, на том же суку, и все тело в мурашках, не то жарко, не то немота какая одолела, рук и ног нет у него. Видит их, а чьи они?!

– Да ведь я же слезал… Нет, это дрема… А надо ведь слезать… Чего же это я?.. И с чего это я тут на дереве, да в лесу… Чудно… А хорошо… Как хорошо… А надо слезать… долой… ну-тка, руку прежде… Еще… еще… Аль не хочет… Но, но!..

И машет шибко Федюк рукой, кнут-то позабыл, а Сивку одними вожжами не проймешь.

– Но, но, окаянная… Наваливай! Но, но!

Помчалась Сивка вихрем, страсть! Да с маху налетела на пенек и выкинула парня из розвальней торчком в снег.

– Ах ты, окаянная!.. – кричит Федюк с дерева.

А перед ним полянка пустая середь леса, а высокое, далекое небо, в звездах, раскинулось надо всем.

– Дрема… Какая дрема?.. Это тепло все. Небо-то, звездочки-то вишь как прыгают. А уж как мне хорошо, матка. Уж как это хорошо… Уж как… Матка!..

А матка в санях со свояченицей своей катит к нему, да не по дороге лесной, а по маковкам лесным, по воздухам несется… Подкатили сани к Федюку… И осветило мальчугана сиянье нестерпимое… Смотрит, а это не мать, а большущая барыня какая-то подъехала, в золотой бричке.

– Ай да бричка, что тебе иконостас в храме сияет. А кони завиваются, белые, длинные, будто не кони, а холсты сушить вывесили.

– Подь сюда… Иди… – кличут его.

Глядит паренек, из золотой брички манит его уж не та барыня, а барышня. Розовая вся, да какая уж с лица пригожая, да ласковая, да с божеским ликом, да с белыми крылышками.

Потянула она его к себе в сиянье свое, взяла на коленки, одно шелковое крыло распустила над собой высоко, другое загнула и его прикрыла, да прижала к себе на грудочку… Приголубила так-то, да ласкает и шепчет на ушко:

– Федюша, что тебе тут, родненький. Брось… Тамо-тко лучше… Хорошо, хорошохонь-ко там…

Взвились, что ль, кони махом могучим к звездам небесным, аль сама барышня с божеским ликом на крыльях воспарила… Уносит она младенца от мира к мирам, туда, в свою обитель, «идеже нет печали ни воздыханий, а жизнь бесконечная».

XI

Добралась Авдотья с деверем до кума Захара, где шажком, подремывая в розвальнях, а где в горку, по овражкам – пешком. Лошадка, впроголодь службу свою справляющая, еле ноги тащила. Деверь еще чаще солдатки вылезал, иной раз и на ровном месте, чтобы облегчить своего Гнедка, а в горку так даже вытягивал и помогал ему, шагая около и упираясь в передок саней, да приговаривая:

– Ну-тко ее, еще малость… Но, но! Недалече, еще навали, Гнеденький, еще чуточку.

Приехала Авдотья к куму к вечеру и тотчас получила должок. На радостях кума с деверем и кум с женой распили полштофа и долго до вечера пробеседовали о мудреном житье-бытье.

– Вот Маша все выручает, – говорила солдатка. – Аким молоко, творог да сметану берет, в город возит… А то ложись и помирай, ежели б не Маша.

Наконец в десятом часу все спать разлеглися и живо заснули. Скоро уж прихрапывают да присвистывают все, только одна Авдотья середь ночи все вертится, не спится ей, вздыхает да охает. Проснулся да услыхал ее и Захар.

– Чего ты? – спрашивает кум.

– Так, не знамо, что деется.

– Зазнобилось, что ли?

– Нетути, куманек, а так не спится, ноет у меня серденько…

– С чего ноет-то?

– Да вот что-то дома, мой-от что? Хфедор!

– Чего ему? Спит, поди, теперь.

– То-то, да. Вестимо, спит… Ночь ведь.

– Ну и тебе спать… Бабы вы!

– Не могу, родный, ноет сильно у меня серденько: что он, мой соколик, теперича… Коровушку бы как не увели…

– У вас эдак опасливо баловать. У станового под боком, – ворчит Захар.

– Дело-то предпраздничное, и всякому разживиться охота, хотя бы чужим добром. Ноне вишь времена какие.

– Не бойсь, у вас воров нету.

– Нету, нету, какие у нас воры. Господь еще миловал… Этого и в заводе нет.

– Ну вот и спи!

– Не могу, ноет мое серденько.

Захрапел опять Захар. А Авдотье не спится, ворочается она, охает да вздыхает. Кое-как задремала баба под утро уж, и сразу полез к ней сынишка Федюк. Красавец писаный, в тулупчике с оторочкой, кушак да шапка! Ахти мне! Просто он не он!.. Барчонок!

«Матка, я в город! – говорит. – Пусти…»

Не хочется Авдотье отпускать его, да не слушает… Идет. «Родненький! – плачется Авдотья. – Не ходи… Что тебе там? Я тебе анисовый пряник куплю на базаре…» Но не слушает сынишка… Рукой важно таково машет: «Прости, мама, не поминай лихом…» И с глаз чисто сгинул.

Встрепенулась Авдотья, вскочила на лавке и заорала. На дворе светает уж.

– Уж как явственно-то привиделось… И к чему бы это?! – вздыхает баба. – Помилуй нас, Матерь Божия… Чуден сон-от, ох чуден!

Да, чуден этот сон! Авдотья ничего не ведает, а душа-то материнская уж почуяла. Бывает так-то на свете. Частое это дело, и какое это дело – один Господь про то знает.

Раным-рано собралася Авдотья ко двору и в сумерки уж въезжала на село. У кабака Микалая Андреяновича народ галдел, как всегда, и внутри, и на крылечке, и кругом на улице, кто стоя, кто сидя рядком на большущем срубе.

Сочельник – день постный и молитвенный, под великий праздник, когда до звезды даже есть не полагается христианину. А ребята с села все знай льнут к кабаку. Грех, да ничего не поделаешь!..

Проехала Авдотья кабак и вздохнула: ее-то покойник тут все иждивение свое положил, да и помер от пьянства.

Недалече от кабака середи села ковылял кто-то по улице, мотаясь из стороны в сторону… Чуть под лошадь не попал.

– Это Софрон, – говорит солдатка, – ишь как его пошвыривает.

Софрон пропустил розвальни и заорал вслед басом:

– Я вас! Убью-у!.. Не смей меня… Никто!..

Проехали сани, а здоровый пес вылез на пьяный голос и залился… На шее веревка волочится за ним, знать, перегрыз да сорвался со двора. Лихо и злюче наскочил он на Софрона, за ноги раза два уж цапнул ловко и кружит. Вертится кругом, а сам заливается хрипло и вот съесть живьем готов пьяницу.

– Тютинька, не признал своих… Что ты, Тютинька! – ласково грозится Софрон, покачиваясь.

Пуще злится дворной пес и лезет на пьяницу.

– Тютинька, шавочка родненькая… – жалобно говорит Софрон, наклоняясь.

Пес обозлился не в меру, подскочил да и цап за грудь. Застрял, что ль, зуб длинный в дырявом армяке, но дернул он на себя мужика… Споткнулся и шлепнулся Софрон прямо на пса, но зато ради потехи сгреб его под себя.

– Стой, стой!.. Тютинька… – смеется Софрон, – давай бороться. Давай-кось я тебе салазки загну. – Ухватил Софрон пса поперек спины и, лежа на боку, обнимает да жмет крепко к себе. Собака ошалела от удивительной оказии и грызет, рвет армяк, а Софрон пищит ласково: – Тютинька, родименький, крестничек!..

Пес бьется, вертится, струсил совсем, да не совладает с мужиком и со страху остервенился и работает зубами, рвет на мужике что ни попало, от рукавов уж клочья летят, и вот цапнул пес раз и два наскрозь…

– Тютинька, родненький! – бормочет мужик.

Пес все рвет пьяного, клочья летят, а руки от плечей до пальцев все уж изгрызены, да ухо и щека прокушены. А Софрон чует только, как жгет да пощипывает ему тело, не то от мороза, не то от зубов песьих. Вырвался пес и удрал далече… А пьяница лежит, снег кровью своею красит и охает чувствительно:

– Вишь, Тютинька! Погрыз меня, крестничек, я тебя люблю, а ты меня во как обделал…

XII

Вечер. Час девятый. В усадьбе купца Агапа Силантьича все окна огнем горят, а пуще всего середи дома итальянское большое окно.

Середи залы белой елка зеленая растопырилась и вся в сиянии стоит, по веткам свечек видимо-невидимо, орехи золотые, пряники, суслики, яблоки, груши, леденцы. В глазах рябит. А внизу под елкой, на столе и на полу лошади, солдаты, телеги, домики, барыни, коровы, сабля, разносчик с лотком, дрожки, башня, труба и собачка белая, будто живая. Растворили двери залы, и махнули дети числом десять. Агап Силантьич, усмехаясь, за ними изволит шествовать, пропуская вперед себя – будто из почтения – свое пузо. За ним, поднявшись ради елки с постели, переваливается его супруга, а там и все домочадцы за ней… Дети постояли, поглядели и полезли к дереву. Крик, гам, шум, возня… дым коромыслом. Скоро растащили елочку и всю большую горницу засорили. Одни свечки остались, догорают и дымятся. В углу старший, Митрий Агапыч, заполучив дрожки, корову и саблю, командует над братьями меньшими. Усадил он солдата братнина на свои дрожки и возит.

– Отдай… Митя, отдай!.. – кричит младший брат, Семен.

– Мы в город, дурак, едем в гости. Ты чай готовь да ужин. Приедем к тебе, ты принимай.

– Отдай, не хочу… Отдай солдата…

– Да пойми, глупая голова, бал сделаем, танцы ты готовь. – И упрямо везет по зале чужого солдата на своих дрожках Митрий Агапыч.

– Ну, так я за твое… Голову корове оторву!

Ухватил Семен Агапыч братнину корову и с ней тягу… Митрий увидал, кричит: «Не смей, моя!..» Догнал брата и потащил свою корову Митрий Агапыч, потащил и Семен Агапыч. Заорал Митрий, и уж как это вышло – корова замычала, и хвост отвалился. И неведомо как… Раз! Раз!! И глядь, Семен Агапыч растянулся, на полу лежит. Орет удивительно благим матом маменькин любимчик, словно его ножом пырнули под самое сердце… Как на коньках по льду, выкатилась из гостиной мамушка старая… За ней и Агап Силантьич сановито пожаловал.

– Что такое?..

– Что? Да все то же. Вот, ваш баловник опять убил братца… – говорит мамушка.

– Чтой-то ты, Митрий?.. И-их! – укоряет отец. – Право слово. Нет у тебя другой повадки, только и знаешь, что братьям да сестрам в рыло заезжаешь. Добро бы большой человек был, а то ребенок. А чуть что, всякому накладываешь. Вон третевось Аленку-ключницу вдарил в живот кулаком, она по сю пору жалится: вертит у ней там. Вырастешь, что денег в судах истратишь эдак-то. Ей-богу!..

XIII

В ту же пору, в вечер тихий, тоже елочка чудная стоит среди леса в сиянье алмазном инея. Небо ясное, синеватое со звездами, будто вот серебристым бисером усыпанное, сводом далеким да высоким стоит над лесом… Мороз силен… Одеваются дерева с корней до маковки в белые уборы, будто ризки расшитые кружевные… Мертво все кругом… Затишье, безлюдье, полутемь. Только алые огоньки беззвучно по сугробам снеговым играют, будто перебегают да прыгают.

Там, где срубили накануне ту елочку, вокруг которой весело теперь резвятся да гудят детки купцовы, на краю полянки, на елке высокой сидит на суке, сгорбившись и голову уронив, человечин, засыпанный снегом. Обхватил он рученьками ствол, крепко прижался к нему грудью и лицом, будто к матери родной… Лицо синевато, глаза прищурены шаловливо, губы белые будто усмехаются… И по нем по всему тоже бегают искорки морозные…

На поляне лежит серый зубоскал. То встанет, то сядет, поглядит красными глазами на елку и опять ляжет в сугроб и лежит не шелохнувшись. Был он здесь вчера, долго сидел, с другими серками; ночью спугнули их, и он ушел далече; много изрыскал он по лесу и опять на старое место пришел. Знает, чует, что пожива тут есть… Но тут уж теперь бояться серого волка некому… Кто боялся – давно перестал.

XIV

Вокруг избы солдатки, в самый праздник Рождества Христова, народ стоит кучей, галдит, ахает… Мужики, бабы, ребята… Кто уйдет, на его место другой бежит…

Солдатка лежит в избе на лавке да околесицу несет с горя.

Бегает по деревне, по селу, до усадьбы купца добежала чудная весточка: пропал у солдатки парнишка. Сгинул!.. Другой день уж нету. Дошла весть и до Софрона… Хмель, что был в нем, вышибла, и побежал мужик опрометью в лес на полянку…

Увидел и обомлел… Атам ахнул да заплакал:

– Мой грех!.. Бросил… Вот и загубил младенца. Мое дело, чье ж больше!.. Ах, грех-то…

Полез Софрон на дерево, хоть и жутко самому, отцепить да снять парня. Долез до бедняги, подергал его, потащил за руку… Не дается, что каменный. Закостенел паренек. Только с плечей да с шапки его снег на Софрона обсыпался… Глянул мужик в лицо покойнику, и жутко ему стало… Зажмурился, ахнул и, заспешив долой вниз, чуть не свалился кубарем.

Пустился, не оглядываясь, Софрон на село, идет, руками машет, сам с собою разговаривает и все присказывает:

– Ах, грех-то! Мой грех!.. Сказаться ль?!

Дошел Софрон до села, а все еще не знает, сказаться иль не говорить. Пойдет допрос. Что выйдет? Выпихнут из общества, ссыльный будешь…

Три дня ходил Софрон по селу да по деревне, таскался из угла в угол, по ночам спал, где пустят, и все во сне кричал. Днем от зари до зари он только поглядывал на всех исподлобья. Пьян, не пьян Софрон, а хуже пьяного. В голове будто что захлестнулось… На третий день пришел мужик к старосте, повинился во всем и место указал, где полянка… Послал староста становому дать знать. Собрали понятых. Повалило громадой в лес, чуть не все село…

– Что ж мне за это будет? – пытает Софрон старосту, стоя у него на крылечке с шапкой в руках.

– Ничего, что ж, не убил ведь!.. Грех только, – говорит староста. – Богу молись, свой грех отмоли. А от нас – ничего.

– И ни же ни? Ни чуточки, ничего?.. – пытает Софрон жалостливо.

– Говорят, оголтелый, ничего. Убирайся! – прогнал мужика-дурака староста.

В сумерки повалил народ назад из лесу. Впереди несут покойничка на рогоже. Солдатка идет около, но не голосит, как завсегда требуется… Идет баба, шагает размашисто, а в лице ни кровинки, глаза шалые.

Пришли на село – а тут новое что-то стряслося… Бегут с моста мужики, бабы, ребята. Орут… Под мостом на льду лежит шапка мохнатая и армяк рваный, а на перекладине прилажена бечева и висит человек, ноги и руки вытянул. Двора своего нету, чужой портить негоже, так уж он под мостом удавился.

В усадьбе, куда дошла весть об беде на деревне, купец Брюхов пригрозился на всех домочадцев и батраков, что в бараний рог согнет того, кто проболтается насчет елочки, срубленной на шаромыжку в общественном лесу.

– Товар-то алтын – да вишь, что вышло.

И волей-неволей собрался идти на шум людской Агап Силантьич, но не спеша, вальяжно, вышел, будто на прогулку. Пальто на нем серое, мерлушковое, шапочка такая же, красивый шарфик вокруг шейки, одна рука за пазуху воткнута, а левая висит в перчатке шерстяной.

Идет тихо Агап Силантьич и рукой этой играет, то растопырит всю пятерню, то в кулак сожмет, то опять будто ее пауком растаращит. Иль от приятности своего времяпрепровождения он так забавляется, иль от непривычки на пальцы выдумки немецкие напяливать.

– Что такое? – спрашивает он, войдя в толпу, что галдит без толку.

Десять голосов сразу принимаются пояснять ему, и каждый-то вступается, поправляет другого, укоряет во вранье, а сам начинает врать того больше.

Слышно со всех сторон: «Федюк солдаткин! Софрон! На елке! Под мостом!»

Глядит доброхотно Агап Силантьич – не дивится и головой не трясет, а бровями поводит. И сейчас рассудил:

– Что ж мудреного! Эвтот махонький, а эн-тот пьяный. Так тому стало и быть следоват.

– Грешное дело, – говорят мужики.

– Глупство человеческое! – объясняет Агап Силантьич поучительно.

Об себе же молчка, ничего не поясняет, только ласково да доброхотно смотрит на всех. И будто та же кислота в глазах… И кажет тебе все, будто ты обронил что, а он поднял, да не сказывается.

1906