Текст книги "Римская империя. Рассказы о повседневной жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rimskaya-imperiya-rasskazy-o-povsednevnoy-zhizni-260738.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
IV. В сенате при Августе
Среди римских ораторов времени Августа особенно славился своею смелостью и свободою речи Тит Лабиен. Он был внуком самого способного из легатов Цезаря, тоже Тита Лабиена, перешедшего, после того как Цезарь стал стремиться к монархической власти, на сторону его противников-республиканцев. От своего деда Тит Лабиен унаследовал его свободный и непокорный нрав. В противоположность другим ораторам того времени, раболепствовавшим пред Августом и его приближенными, он смело нападал на самых могущественных из друзей принцепса и не боялся немилости его самого. За пламенное красноречие Лабиена, в котором ему не отказывали даже и враги, и за бурный, не знавший удержу характер современники прозвали его «бешеным»[29]29
Игра слов: Rabienus (бешеный) вместо Labienus.
[Закрыть]. Август давно уже с неудовольствием смотрел на слишком свободный дух речей Лабиена. Когда же тот, не довольствуясь славой оратора, написал еще и историю своего времени, в которой резко нападал на тогдашних правителей и жестоко клеймил сенат за его раболепие перед новыми властителями, Август решил привлечь его к суду за «оскорбление величия римского народа».
Это было в самые последние годы правления Августа, когда он был уже глубоким стариком. Самые важные уголовные дела Август давно уже стал передавать на решение сената вместо прежних судов присяжных. Он ему более доверял, потому что в тогдашнем сенате заседали по большей части преданные ему люди, им облагодетельствованные, и к тому же почти всегда богатые и потому дорожившие спокойствием и миром, установленным принцепсом. В благодарность за преданность Август окружал сенат внешним почетом и старался поддержать его достоинство, не допуская в него людей бедных и особенно вольноотпущенников; он делал вид, что считает сенат высшей властью в государстве, и обращался к нему во всех важнейших случаях.
Так и теперь Август по делу Тита Лабиена решил созвать сенатское заседание. По республиканским порядкам созывали сенат и председательствовали в нем обыкновенно консулы, но могли это делать и народные трибуны, если консулы отсутствовали или отказывались сами от созыва сенатского собрания. Август еще в 23-м году до P.X. отказался от консульской власти (до этого он занимал консульство из года в год), но трибунской властью он обладал пожизненно; поэтому он сохранил право руководить деятельностью сената, и при этом в силу особого полномочия даже преимущественно перед консулами и независимо от того, согласны они или нет созывать сенат. В последние годы своей жизни Август, чувствуя слабость и усталость, часто отказывался от председательства и присутствия в сенате и руководил его деятельностью через других лиц. Но случай с Лабиеном он считал очень важным, и сам явился в заседание.
Все сенаторы были уже давно в сборе, когда на nopoге сената появилась старческая фигура 74-летнего принцепса. Еще бодрою для своего возраста походкою он прошел мимо сенаторских скамей и сел на свое место, стоявшее между креслами обоих консулов. Затем, открыв собрание и сообщив сенаторам о предмете их настоящего совещания, он стал читать им по записке уже заранее составленную речь:
– Все вы, отцы сенаторы, знаете, что я никогда не покушался на свободу государства; подавив в 6-е и 7-е мое консульство[30]30
28 и 27 гг. до P.X.
[Закрыть] междоусобную войну при помощи неограниченной власти, данной мне с общего согласия, я передал государство из своих рук в руки сената и римского народа. Несколько раз сенат и народ предлагали мне единоличную и неограниченную власть для охраны законов и нравов, но я никогда не соглашался принять власти, противной старым обычаям, и все реформы, которых вы от меня ожидали, я произвел в силу принадлежащих мне трибунских полномочий. Правда, с молодых лет я превосходил всех почетом, власти же имел нисколько не более тех, кто был моими товарищами по должности. За мои заслуги решением сената я был назван Августом, порог моего дома был украшен лаврами, и гражданский венок прибит над моей дверью; позднее сенат, всадническое сословие и весь римский народ наименовали меня отцом отечества и постановили начертать этот титул в преддверии моего дома, в курии и на форуме Августа, под колесницей, которая воздвигнута в честь меня, по решению сената. Такими знаками почета увенчал меня римский народ и сенат. Теперь же дерзкий оратор осмеливается хулить мое правление и даже унижать ваши заслуги, отцы сенаторы. Он снова питает тот дух мятежа, следствием которого были междоусобные войны, терзавшие нашу родину в течение ряда лет. К тому же этот человек обладает большим даром красноречия, которым он уже не раз пользовался во вред всем нам, и римская чернь слушает его с большим удовольствием… Поэтому-то я надеюсь, отцы сенаторы, что вы отнесетесь к нему так, как он этого заслуживает; что же касается до меня, то я, не желая навлекать на себя обвинения в излишней жестокости, предлагаю оставить самого Лабиена в покое и только сжечь его сочинения, чтобы они не плодили смуты в умах римских граждан.
![](i_037.jpg)
Шествие сенаторов. Рельеф Алтаря Мира
Большинство сенаторов слушали Августа с подобострастием. Им было прекрасно известно, что далеко не все, что говорил Август, было правдой; они знали, что он завладел властью не по добровольному желанию римского народа, а опираясь на свои войска, задобренные большими денежными подачками и земельными дарениями. Они знали и то, что власть его никогда не была равна власти товарищей по должности и что, облекаясь в республиканские одежды, Август правил Римом, почти как царь. Все это знали сенаторы, и, тем не менее, никто из них не решался возразить Августу. Да и кому было возражать? Самые горячие и смелые из сенаторского сословия уже давно погибли вместе с Брутом, Катоном и другими республиканскими вождями; из оставшихся же никто не решался напомнить принцепсу, что он, обвиняя Лабиена, уже не в первый раз покушался на свободу слова римских граждан, что всего несколько лет тому назад[31]31
Вероятно, в 8 году по P.X.
[Закрыть] другой знаменитейший римский оратор, Кассий Север, был отправлен им в ссылку на остров Крит за его обличительные сочинения против знатных лиц. Никто не напомнил ему и о судьбе сенаторов Корнелия Галла и Сальвидиена Руфа, приговоренных к изгнанию еще раньше за неосторожные слова порицания, произнесенные ими против Августа. И поэтому теперь, когда Август, в качестве председателя, стал опрашивать сенаторов о том, какого наказания заслуживает Лабиен, почти все они согласились с Августом и высказались за сожжение его сочинений. Они знали, что Лабиен высоко ценил свои произведения и надеялся приобрести славу и в потомстве. Ради этой славы он работал, в ней видел весь смысл своей жизни. Поэтому для него предполагаемое наказание, с первого взгляда не особенно жестокое, было хуже ссылки и даже самой смерти; оно должно было повергнуть славолюбивого писателя в полное отчаяние, лишить в его глазах привлекательности самую жизнь.
Только один из сенаторов осмелился возразить против этого нового и неслыханного наказания – казнить сочинения. «Счастье для римлян, – говорил он, – что это наказание изобретено после Цицерона. Что было бы, если бы кому вздумалось подложить огонь и под его произведения?» Но слова эти потонули в гуле возгласов, одобрявших предложение Августа.
Вскоре после этого сочинения Лабиена были сожжены. Но и сам знаменитый оратор не захотел их пережить. Получив известие о приговоре сената, он велел принести себя к гробницам своих предков, заперся в своем фамильном склепе и уморил себя голодом.
Так умирали последние защитники римской свободы.
В Риме при Нероне
Е. Богрова
Войдя в большую просторную залу, в которой должно было состояться чтение нового произведения поэта Лукана, Туллий Гемин почувствовал себя смущенным и одиноким. В Рим он прибыл недавно из провинции, знакомых у него пока в Риме было мало, а в этой зале собралось избранное общество, с которым он встречался впервые. Здесь были известные поэты, риторы, философы; светская молодежь, богатая и сумасбродная, увлекающаяся поэзией в угоду императору Нерону – певцу и поэту; здесь были и щедрые покровители искусства, и суровые мужи, занятые днем государственными делами, явившиеся теперь сюда, чтобы отдохнуть и отвлечься от дневных трудов.
Туллий чувствовал, что он молод, красив, что боги не обидели его талантами, и верил, что в Риме он сумеет выдвинуться. А пока он жаждал заручиться влиятельными покровителями и в душе роптал на своего отца. Его отец, суровый центурион, в дни своей молодости часто бывавший в Риме, мог бы устроить в этом городе сына через своих прежних знакомых, теперь выдвинувшихся и достигших высокого положения; но, не сочувствуя стремлению сына в Рим, в город, где, по его мнению, молодежь только изнеживалась, он не пожелал оказать ему поддержки и счел возможным направить его только к одному человеку, к сенатору Тразее Пету, которого уважал за правдивость, честность, в котором видел и чтил последнего римлянина прежних времен.
Но Туллий к Тразее не пошел: его влекли люди совсем иные. Хитростью и лестью ему удалось проникнуть к бывшему воспитателю Нерона – философу Сенеке, который пользовался большим влиянием. Представ пред ним, он горячо уверил его, что благоговеет пред его философским ученьем и считает его мудрейшим и совершеннейшим из смертных; философ прервал его льстивую речь и спросил, чем он собирается заняться в Риме, так как из слов его понял, что он приезжий, и Туллий, застигнутый врасплох, сказал первое, что ему пришло в голову: «Надеюсь на благосклонность музы поэзии…» Сенека улыбнулся. «С тех пор как боги подарили нас императором-поэтом, поэты со всех концов мира устремляются в Рим!..» И, написав несколько слов на табличке, Сенека вручил ее озадаченному Туллию, сказав: «Я написал несколько слов моему племяннику, молодому поэту Лукану, и рекомендую тебя его вниманию…»
Лукан принял Туллия рассеянно. Изысканно одетый, надушенный, он торопился на свою виллу пировать с друзьями – с такими же богатыми людьми, как и он, принятыми во дворце Нерона и прожигавшими жизнь. Лукан сказал, что очень торопится, дал Туллию пригласительный билет на литературное собрание и на прощанье пообещал там с ним побеседовать.
И Туллий ждал его теперь с нетерпеньем и надеждой. Но вот Лукан вошел в зал, встреченный дружными возгласами. Он ласково здоровался с друзьями, надменно кланялся менее знакомым, а Туллия не заметил вовсе и прошел мимо него, не удостоив ответить на его поклон.
В зале все стихло, и зазвучал твердый и спокойный голос Лукана – он читал свою новую поэму. И, несмотря на неприятную самоуверенность, сказывавшуюся в его тоне, на самолюбование, сквозившее в каждом жесте, несмотря на явную надменность и вычурность позы, он захватил весь зал, и Туллий почувствовал, что молодой Лукан уже большой поэт, драгоценный талант которого является украшением Неронова правления. И Туллий по сравнению с ним показался самому себе таким ничтожным со своими маленькими стихами.
Лукану аплодировали долго и восторженно, друзья поздравляли его с успехом и приветствовали. Но, несмотря на расточаемые комплименты, чувствовалось, что многие задеты успехом Лукана и что сердца многих поэтов, присутствующих на этом собрании, уязвлены завистью. Туллию тоже было не по себе, и, покинув зал, уже на улице он злобно произнес вслух: «Стихи Лукана, конечно, хороши, но куда ему до нашего божественного поэта Нерона!..»
Незнакомый человек, к которому невольно он обратился с этим возгласом, в котором звучали личная обида и зависть, засмеялся и вполголоса ответил: «Юноша, если ты хочешь унизить Лукана… то хвали его… хвали без конца… преувеличенно… хвали безмерно… Ибо император – тоже поэт… А видел ли ты когда-нибудь, чтобы на небосклоне сияли рядом два солнца?.. Одно должно будет погаснуть в лучах другого…»
Туллий, растерявшись, молчал.
Старик, говоривший с ним, сел в носилки, которые были ему поданы его рабами, и приказал им трогаться.
Туллий безмолвно глядел ему вслед.
– Клянусь богами, – наконец прошептал он, – за все время, что я в Риме, это первый умный человек, которого я встретил, и первый мудрый совет, который мне преподан…
На другой день под вечер Туллий шел по улицам Рима, предаваясь невеселым мыслям. Он думал о том, что его надеждам добиться в Риме успеха, пожалуй, не суждено оправдаться, если только ему не поможет благоприятный случай. Теперь только он впервые сознал, что Сенека выпроводил его, как надоедливого проходимца, что Лукан обошелся с ним, как с самым ничтожным паразитом, что случайные друзья, с которыми он свел знакомство на форуме, – лжецы, и что он сам прожил почти все свои сбережения, и что ему грозят нищета и голод. Он размышлял о том, не пойти ли к Тразее за участием и советом.
Он не замечал, как сгущалась вечерняя тьма и что он в раздумье отдалился от главной части города и забрел в какую-то незнакомую ему узкую и кривую улицу.
Вдруг до него донесся чей-то пронзительный вопль и шум от падения, сейчас же заглушенный грубой бранью, возгласами, суета и крики, и не успел Туллий сообразить, в чем дело, как он уже почувствовал, как что-то больно ударило его в плечо, и он пошатнулся, ушибленный брошенным в него камнем. Из-за угла шайка наглых громил напала на носилки богатого римлянина, сшибла их на землю, била рабов, несших носилки и сопровождавших своего господина, освещая ему путь факелами. Испуганные рабы искали спасения в бегстве и побросали факелы, которые теперь, чадя, догорали на земле. Туллий хотел было отступить, но невысокий коренастый человек, одетый в убогую лацерну, властно командовавший остальными, очевидно, главарь шайки, оглушил его ударом в грудь, и Туллий с громким стоном упал.
А между тем городская стража стояла недалеко от побоища и не спешила на помощь.
– Клянусь богами, ведь это Фортунат! – недовольным голосом промолвил вдруг главарь шайки, наклоняясь к земле и разглядывая при свете чадящего и догорающего факела старика, который подвергся нападению и лежал на земле в глубоком обмороке. – А я-то думал, что это кто-нибудь из семьи Аппиев или Муммиев!.. Стоило столько времени тратить на это глупое и безвредное животное!.. Решительно сегодняшнюю ночь я считаю потерянной. Столько прекрасных ударов, столько ловких и изящных движений моих мускулов, равных Геркулесу, было потрачено – и на кого!..
Обиженный и недовольный, он скрылся в переулке, увлекая за собой свою шайку, притихшую и явно сконфуженную…
Туллий очнулся в чужом доме. Старый раб, приставленный к нему для ухода, окружил его трогательным вниманием и объяснил ему, что он находится в доме у богатого вольноотпущенника Фортуната. Оказалось, что Фортунат – тот старик, с которым накануне Туллий познакомился при выходе из литературного собрания; случай неожиданно свел их опять, и суеверный Фортунат, жестоко избитый, поднятый рабами с земли, узнав Туллия, приказал его нести в свой дом, потому что вообразил, что Туллий ринулся в свалку, защищая его, и что эта странная встреча с этим молодым человеком сулит ему новые удачи в жизни.
Туллий попытался заговорить о злосчастном ночном приключении, но раб, ухаживавший за ним, кротко остановил его, пояснив, что отныне он должен считать все происшедшее с ним только сном. Император Нерон часто с своими друзьями в одежде раба подстерегает на улицах прохожих, избивает их и в этом находит большое развлечение. Иногда и ему перепадает изрядно, и, сказываясь потом больным, Нерон, запершись в своем дворце, залечивает свои синяки и никого не принимает.
Вот почему подвергшиеся ночным нападениям хранят их в тайне. Можно ли признаться в том, что ты, быть может, в ночной свалке, оскорбил самого Нерона! Ведь это значит обречь себя на верную гибель.
По мере того как Туллий поправлялся, обстановка дома, в который он попал, привлекала его внимание все больше и больше. Дом был обставлен чрезвычайно богато, но также чрезвычайно безвкусно, а сам вольноотпущенник Фортунат, грубый и малообразованный старик, не лишенный природного ума и находчивости, составивший свое огромное состояние не очень-то честным путем и при этом бездетный и одинокий, был окружен исключительным вниманием со стороны людей, стоявших много выше его по своему общественному положению. В его доме можно было встретить человека из высшей римской знати, людей с высоким служебным положением, и Фортунат принимал их порой высокомерно и грубо, но они на него не обижались и с еще большим подобострастием продолжали заискивать перед ним и льстить. В доме Фортуната бывали также запросто безвестные люди, тоже старавшиеся расположить его в свою пользу; здесь можно было встретить молодого стихотворца, сурового философа, начинающего скульптора, просто какого-нибудь шутника и забавника, а также неизвестного толкователя снов, умеющего предсказывать будущее. Для всей этой пестрой толпы людей Фортунат являлся магнитом, и выздоравливающий Туллий, которого Фортунат ввел в круг своих гостей, выдав его за сына своего друга детства, вскоре постиг тайну этого обаяния. Рим в то время обуяла жадность к богатству, погоня за наследством, и каждый из бывавших здесь питал надежду заслужить расположение Фортуната и добиться от него завещания в свою пользу.
Красивый Туллий был встречен настороженно, с большим недоброжелательством. Весь круг гостей Фортуната почуял в нем опасного соперника, и, чтоб не возбуждать их против себя, Туллий поспешил отодвинуться в тень и занял какое-то среднее положение в доме между челядью и гостями.
В доме было много рабов, среди многих из них уже распространилась новая вера в Христа и наложила на некоторых из них отпечаток какой-то особенной кротости и отчужденности от мира. Иногда поздней ночью Туллий улавливал их осторожный шепот – это они передавали друг другу новые трогательные подробности из жизни Христа на земле, порой тихо и восторженно молились. О христианах Туллий уже слышал не раз. О них говорили в римском обществе много и неодобрительно, удивлялись, что эта секта распространяется столь быстро и пленяет сердца людей. О них говорили с брезгливым отвращением, обвиняли их в гнусных пороках, приписывали им ужаснейшие злодеяния, при этом считали их низкими трусами и глумились над их верой. Но Туллий к вопросам религии был глубоко равнодушен, и хотя в языческих богов Рима он уже не верил, но языческие обряды исполнял усердно, как это и надлежало римскому гражданину; к христианам он злобы не чувствовал, они ему были вполне безразличны… Он весь был поглощен одной честолюбивой мечтой – заслужить симпатию богатого старика.
![](i_038.jpg)
Интерьер римского дома. Реконструкция
В это время Рим был потрясен страшной новостью. Нерон, уехавший отдохнуть в Баи, подле Неаполя, вызвал туда свою мать Агриппину и, притворившись особенно благожелательным к ней, принял ее с большой нежностью, а затем велел умертвить. Когда она, простившись с ним, осчастливленная нежным приемом, возвращалась по морю к себе на виллу, корабль, везший ее, распался на части, и волны морские должны были ее поглотить; умея плавать, она спаслась и, хотя догадалась, что кораблекрушение было подстроено искусной рукой, однако, сочла нужным притвориться, что верит, что это случайность, и послала вольноотпущенника Агерина сообщить императору о происшедшем с нею несчастии и успокоить его известием, что она спаслась и вполне здорова.
Нерон, ждавший совсем других вестей, страшно испугался, что его злые козни против матери открыты: явившемуся к нему Агерину он подбросил кинжал, а затем велел тут же схватить этого посланца матери, крича, что тот подослан Агриппиной с кинжалом, чтоб его умертвить. Тотчас же ночью он отправил отряд солдат на виллу к Агриппине, которые, послушные его приказу, ее убили.
Несмотря на то что матереубийца тщательно скрывал правду и распространял слухи о том, что его мать, увидя, что ее замыслы открыты, сама покончила с собой, он все-таки боялся вернуться в Рим, не зная, как примет его народ…
Взволнованный всеми этими событиями, вольноотпущенник Фортунат не знал, как на нем отразится это событие: друзья Агриппины были приняты в его доме. Но когда эта красивая и энергичная женщина стала стремиться приобрести большее влияние на своего сына-императора и между матерью и сыном произошло резкое охлаждение, Фортунат стал менее охотно оказывать гостеприимство тем, кто был известен своей преданностью Агриппине.
Теперь он взволнованно, нарочно повышая голос, чтоб его слышали и его слуги-рабы, объяснял Туллию, что Агриппина была низкая и безнравственная женщина, что подробности об ея злом умысле станут известны сегодня из послания Нерона к сенату, что сенат будет иметь обо всем этом суждение.
Туллий хранил молчание, он боялся проронить какое-либо неосторожное слово, чтоб не погубить себя. Он, как и Фортунат, прекрасно знал, что безнравственная Агриппина с большой материнской нежностью относилась к Нерону и что он стал императором только благодаря ей. Она настояла на том, чтоб император Клавдий, женившийся на ней, усыновил Нерона – ее сына от первого брака; она же, отравив Клавдия, открыла пред своим сыном путь к власти, она содействовала тому, чтоб он был провозглашен императором, несмотря на то что сын Клавдия – Британик, как потомок славного и именитого рода, имел на это более прав, чем Нерон.
«Это была капризная и настойчивая женщина! – говорил тем временем Фортунат. – Сомненья нет, что она жаждала власти и требовала, чтоб сын подчинился ее влиянию… Вот из-за чего между ними произошло охлаждение еще в Риме…»
![](i_039.jpg)
Агриппина Младшая с сыном Нероном
Речь Фортуната была прервана приходом одного из друзей, явившегося с последними городскими новостями. Сенат только что заслушал присланное ему извещение Нерона о самоубийстве его матери. Император писал, что эта женщина желала, чтоб ей присягали преторианские когорты, сенат и народ. Она скверно относилась к народу, все, что было дурного в правлении Клавдия, исходило от нее… «А что же сенат?» – нетерпеливо перебил его Фортунат.
– О, сенат! – восторженно воскликнул друг Фортуната. – Сенат был возмущен злодеянием Агриппины. Ах, сколько было сделано предложений, чтоб почтить императора, и все они были приняты единодушно! Предложено было молениями во всех храмах возблагодарить богов, спасших императора от неминуемой гибели, решено было почтить богиню Минерву золотой статуей, ведь это как раз во время празднеств, посвященных ей, чуть было не произошло злодеяние; это, очевидно, богиня защитила императора; поэтому сенаторы постановили в курии, рядом с ее статуей, воздвигнуть статую Нерона. Трогательно было единодушие и рвение, с которым сенаторы обсуждали эти постановления. День рождения Агриппины объявлен днем несчастным…
– Что же сказал сенатор Тразея Пет? – неожиданно спросил Туллий, так как это был единственный человек из сенаторов, о котором он кое-что слышал.
Друг Фортуната опешил.
– Тразея, – ответил он не спеша, – да, Тразея был в курии… Он… он ничего не сказал… Он поднялся молча и во время обсуждения, не проронив ни единого слова, покинул зал заседания…
Вскоре Нерон совершал свой парадный въезд в Рим, и толпы народа приветствовали эту торжественную процессию. Последняя узда, сдерживавшая Нерона, порвалась со смертью его матери; раболепный Рим, приниженный и жалкий, лежал у его ног… А Туллий злорадствовал, узнав, как пошатнулось при дворе влияние Сенеки и как глубоко уязвлен Лукан, которому Нерон, из зависти к его таланту, приказал более ничего не писать. Новые друзья и новые советники вытеснили их теперь, потакая безумным прихотям Нерона, и Нерон вообразил, что он великий артист, великий певец, поэт, которому нет равного в мире. Он жаждал успеха и славы. Он стал выступать перед публикой на сцене, не стесняясь тем, что, по понятиям Рима, только люди самого низкого звания и рабы могли быть артистами.
И вот однажды Нерон выступал перед публикой, переполнившей театр. Как всегда, его грузная фигура была лишена изящества, слабый голос звучал тускло. Он декламировал под звуки цитры стихи собственного сочинения, но вдруг оборвался, охрип и смутился, зная, как придирчива бывает в таких случаях публика и как явно выражает артистам свое неодобрение. Но учитель музыки, бывший с ним и аккомпанировавший ему на цитре, поспешно шепнул ему, чтоб он продолжал, так как публика ничего не заметила. Весь театр, когда он окончил, разразился особенно бурными выражениями восторга, а Туллий, бывший в числе зрителей, превзошел самого себя: он аплодировал как безумный, выкрикивал слова восхищения, молил императора петь, петь без конца, хотя сознавал, что это пение не доставило ему удовольствия и нагнало на него скуку.
А Нерон стоял на коленях, как подобает скромному актеру, и принимал, униженно кланяясь, выражение восторга толпы; хотя его голубые близорукие глаза и не могли разглядеть того, кто аплодировал ему с особенным рвением, но чуткое ухо уловило звонкий голос, выкрикивавший слова беззастенчивой лести, и он обратил на него внимание. В свите клакеров[32]32
Так называются люди, которых нанимают рукоплескать актеру.
[Закрыть], которые были ему как артисту необходимы, скоро и Туллию было отведено подобающее ему место. Этот красивый и бодрый человек с ясным и звонким голосом, столь звучным, что слова восторга, выкрикиваемые им, слышны были в реве толпы, человек, в котором его небольшой талант стихотворца претворился в красноречие льстеца, казался ему одаренным истинным вкусом, искренним поклонником его дарований. И вскоре Туллий постиг вполне свое новое призвание, обласканный императором. Пред ним, потомком грубого солдата, развернулся императорский Рим во всем своем унижении, но он этого не замечал. Его даже порой тешило, что император, не довольствуясь славой певца, жаждал прославиться как искуснейший возница и кулачный борец и выступал на цирковом ристалище; в таких случаях сенаторы состязались с ним в искусстве управлять колесницей и тем роняли свое высокое звание; бывало, что Нерон падал с своей колесницы; тогда сенаторы сдерживали своих лошадей, чтоб дать Нерону оправиться, прийти первым и взять награду. Знатные мужи и юноши, потомки тех, кому был Рим обязан своим величием, пали так низко, что в угоду Нерону превращались в актеров и борцов, чтоб выступать публично вместе с ним, и почтительно предоставляли ему затмевать их.
Вскоре и Туллий приобрел особое и заметное положение в римском обществе. Этот квакер и льстец становился зловредным. Он замечал выражение утомления на лицах слушателей, и, если к кому-либо из них не благоволил, ядовито и осторожно мог при случае напомнить об этом и погубить; Нерон не прощал невнимания к себе как артисту; он порой мог через солдата, наблюдавшего за публикой, наградить какого-нибудь зрителя палочным ударом за то, что императору воздан в недостаточно сильной форме восторг.
Сначала Туллию оказывал денежную помощь Фортунат, который, казалось, был искренно к нему расположен, а затем у Туллия открылись и другие источники доходов – подачки от императора и к тому же целый ряд даров от тех, кому он мог вредить, если б хотел.
Теперь уже он имел свой домик, уютно обставленный, и рабов, которые ему служили, но втайне он лелеял надежду получить наследство от Фортуната и стать богатым. Однако хотя старик и явно благоволил к нему, но с завещанием медлил.
– Конечно, дорогой мой, по духу и по складу мысли ты мне ближе всех! – сказал ему однажды Фортунат. – И я озабочен твоим благополучием… Верь мне и будь спокоен!..
Эти ласковые слова, несмотря на заманчивое обещание, звучавшее в них, тем не менее уязвили Туллия. Он считал себя много выше Фортуната, доносчика и бесчестного человека, составившего себе несметное состояние самим темным путем.
Нерон объявил, что на днях покидает Рим, чтоб посетить страну искусства – Грецию, там он собирался выступить публично как актер и певец. Туллий, конечно, намеревался последовать за двором и свитой, оживленно хлопотал, собираясь в дорогу и отдавая распоряжения своим рабам. Он чувствовал себя вполне удовлетворенным и был рад, что тревожные дни миновали. Впрочем, он не очень-то близко принял к сердцу то, что свершилось с Римом. Рим постигло большое несчастие – пожар; большая часть города погибла в пламени. Народ, лишенный крова, в этом несчастии стал винить Нерона, на которого пало подозрение, что Рим был подожжен по его приказу; Нерон хотел построить новый город, который соответствовал бы более его вкусам, и кроме того само зрелище пожара должно было быть темой для поэтического сочинения. Испуганный волнением народа, Нерон объявил виновниками пожара христиан, и на них было воздвигнуто ужасное гонение: их терзали, бросая в цирках на растерзание диким зверям, сжигали живыми, подвергали самым мучительным пыткам.
![](i_040.jpg)
Нерон
А Нерон сумасбродствовал с каждым днем все больше и больше: глумился над уважаемыми гражданами, без вины казнил. Наконец, многим это правление показалось невыносимым: Нерона решено было свергнуть… Но заговор был открыт, и заговорщики погибли. Ненависть к Нерону объединила, как оказалось, многих. В числе заговорщиков были истинные друзья республики, ненавидевшие Нерона как тирана, и люди, оскорбленные им, обездоленные его сумасбродством, – в заговоре участвовал и знатный и уважаемый человек Пизон, мечтавший об императорской власти, и Фений Руф, префект преторианцев, и писатель Лукан. Все они погибли – погиб и Сенека за то, что был дядей Лукана и на него пало подозрение в том, что он был осведомлен о заговоре. И Туллий еще раз убедился в бессилии дряхлеющего Рима; так позорно и малодушно торопились заговорщики умереть, оставляя льстивые письма Нерону, завещая ему часть своего имущества, затем только, чтобы он оставил кое-какие крохи их семьям.
Туллий тем временем был озабочен устройством своего будущего: то, что дряхлый Фортунат все еще медлил с завещанием в пользу Туллия, заставило его прибегнуть к энергичным мерам.
![](i_041.jpg)
После представления. Художник Ж.Л. Жером
Туллий раздобыл себе перстень, точь-в-точь такой, как тот, которым Роман накладывал печати на важные деловые документы, и долго упражнялся, копируя его почерк. Потом он занялся подделкой завещания. В разгаре этой работы ему было доложено о приходе одного знакомого ему центуриона. Тот по дороге зашел ему сообщить последнюю городскую новость: Тразея Пет получил от императора приказ умереть. Выслушав этот приказ совершенно спокойно, он нежно простился со своей плачущей семьей и вскрыл себе на руках жилы; кровь брызнула на землю, и, словно своей кровью сотворив возлияние богам, Тразея воскликнул: «Тебе, Юпитер-Освободитель!»
– Этот человек был совершенно невыносим, – сказал центурион про Тразею. – Хотя он и не дерзал словами осуждать Нерона, но, когда он не сочувствовал, он молчал, и этим волновал провинции, которые чутко прислушивались к его молчанию…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?