Текст книги "Римская империя. Рассказы о повседневной жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rimskaya-imperiya-rasskazy-o-povsednevnoy-zhizni-260738.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Цезарь не желал делать никаких новых предложений. Сенаторы пребывали в нерешительности, но явно не желали давать Цезарю больших полномочий. Тогда Цезарь распустил собрание и немедленно покинул зал заседания.
Тем временем по Риму понеслись слухи о том, что Цезарь недоволен сенатом. В толпе на улицах на разные лады обсуждалась эта новость, вселяя в сердца новые надежды. Поэтому, когда через два дня стало известно, что Цезарь собирает народное собрание, городской люд густыми толпами повалил за ворота города, где было назначено собрание. Александр, встревоженный разными слухами, тоже отправился на собрание и успел занять хорошее место, с которого было все видно и слышно. Яркое солнце нещадно грело. Гудела толпа. Но вдруг площадь внезапно затихла и потом вся загудела, застонала от несмолкаемых приветствий. Цезарь приближался, окруженный толпой своих друзей и приверженцев. Александр легко распознавал среди них людей, уже давно известных всему Риму. Они были здесь людьми, забывшими страх и совесть, потонувшими по горло в долгах и переставшими их платить. Александр помнил, как среди их кредиторов росла тревога, по мере того как один за другим исчезали они из Рима. Все они скрывались к Цезарю и становились его преданными слугами. Александр смотрел теперь на этих людей и удивлялся. Гордые и блестящие, окружали они Цезаря, свысока взирая на толпящийся народ, словно на своих будущих рабов. Но не таков был сам Цезарь. Он внимательно отвечал во все стороны на приветствия. Лицо его было сосредоточенно и немного печально. Он сделал полуприветственный, полууспокоительный жест рукой. Толпа замерла, и Цезарь начал говорить.
Он говорил о величии Римского государства, о том, что оно держалось всегда силой и мощью римского народа. С жестом негодования он напомнил о том, как некоторые злонамеренные люди пытались неоднократно подорвать народное правление. Он указал на то, что и теперь приходится вести борьбу с врагами народа, которые открыто стали и врагами государства. Те, которые должны были находиться в Риме и исполнять свои обязанности, покинули его, уйдя на Восток за Помпеем. Теперь ему одному приходится бороться с врагами народа. Ему это очень тяжело, но он исполнит свой долг до конца. Он и его армия будут защищать государство от восставших против народа граждан, а народ может спокойно жить, дожидаясь результатов войны. Каждый пусть вернется к своему очагу, говорил Цезарь, и займется своим делом. Все могут жить совершенно спокойно. Он, Цезарь, позаботится о том, чтобы жизнь и имущество всех граждан оставались в полной неприкосновенности. А когда кончится война, он даст каждому гражданину подарок, чтобы все жили счастливо и мирно в великом государстве Римском…
Кто-то около Александра недовольно заворчал, но большинство слушавших начало аплодировать, и под гул одобрения и крики радости Цезарь со своей свитой покинул площадь.
Народ еще долго не расходился, и Александр толкался в толпе, прислушиваясь к разговорам. Говорили больше о том, какой подарок даст Цезарь. Большинство думало, что это будет земельный надел. Но нашлись недовольные и недоверчивые, которые утверждали, что Цезарь даст только небольшой денежный подарок. Они волновались и доказывали, что Цезарь обманывает всех. Они спрашивали легковерных, где же прощение долгов, о котором толковали, где же народное правление. Им горячо возражали, что это еще впереди, а сейчас нужно воевать. Переходя от одной группы к другой, Александр ясно видел, что в толпе многие остались недовольны Цезарем. Это были, главным образом, те, которым хотелось больших перемен. Зато, встретившись кое с кем из своих знакомцев-купцов и подрядчиков, Александр убедился, что они довольны и успокоились насчет своих капиталов. Один из них сказал Александру: «О! Цезарь хитер. Он волновал толпу, чтобы напугать людей богатых. А теперь он мирится с богатыми и начнет обманывать толпу». – «А в конце концов, пожалуй, обманет всех», – хитро подмигнув одним глазом, добавил Александр.
Последующие дни убедили Александра в том, что Цезарь уже сумел завоевать доверие людей состоятельных. В Рим приходили одно за другим известия, что все землевладельцы возвращаются в свои поместья, везде начинает возрождаться торговля. В Рим стали приезжать бежавшие из него и скрывавшиеся поблизости богачи. Они хвалили Цезаря за умеренность, за любовь к порядку. Зато простой люд был недоволен и волновался. Волнение возросло, когда распространился слух о том, что Цезарь самовольно захватил государственную казну, хранившуюся в храме Сатурна. Говорили, что народный трибун Метелл воспротивился этому и сам стал у входа в храм, защищая неприкосновенность капитала. Цезарь отстранил его и, взломав двери, захватил капитал. Говорили, что при этом трибун подвергся оскорблениям. Некоторые рассказывали даже, будто сами видели, как, по приказанию Цезаря, солдаты били трибуна. Но вскоре разговоры эти прекратились. Повсюду появились солдаты, разгонявшие толпу на улицах. Одни недоумевали, другие негодовали. Люди, раньше боявшиеся Цезаря, теперь радовались и восхваляли его. А сам Цезарь уехал на войну, оставив в Риме наблюдать за порядком претора Марка Лепида. Народные собрания не созывались, солдаты распоряжались на улицах города, и люди спрашивали друг друга, какая же разница между Цезарем и Помпеем?
V
По фарсальскому лагерю (в Фессалии) шли толпой нобили и громко разговаривали. Они только что покинули палатку Помпея, где был военный совет. Помпей колебался, не решаясь давать на этом месте сражение Цезарю, но все сенаторы и командиры настаивали на этом, и Помпей уступил. Веселые и возбужденные расходились нобили в свои палатки, довольные своей победой над Помпеем и предвкушая победу над Цезарем. Разговор вертелся около того, как будут они хозяйничать в Риме после победы. Наперерыв один перед другим предлагали они казни и конфискации. Разгоряченное воображение рисовало картины будущего обогащения, и не останавливающаяся ни перед чем злоба доводила их до мысли о казни и истреблении целых семейств.
Лукцей, уже давно слыхавший об этих планах и надеждах, идя сегодня вместе со всеми, изумлялся, насколько откровенно обнаруживают они свою алчность. Он вглядывался в лица, и ему казалось, что за обыкновенными человеческими чертами скрывается что-то звериное. Фавоний, словно мальчишка, радовался тому, что Помпей решился на бой, и говорил, что он уж совсем было потерял надежду есть в этом году тускуланские фиги. Лабиен в десятый раз доказывал, что Цезаря теперь только и можно разбить. Он не оправился еще после поражения при Диррахиуме, хорошие войска у него все оставлены в Италии для водворения порядка, а здесь новобранцы, которых легко разбить. Его никто не слушал, а он продолжал, обращаясь то к тому, то к другому, сообщать свои соображения. От планов и надежд на богатые доходные поместья и римские дома разговор перешел к должностям. Вспомнили, что Цезарь занимал должность верховного жреца, и теперь она будет свободной. Домиций, Лентул и Сципион – каждый считали себя в равной мере заслуживающими занять эту должность, и поэтому подняли ожесточенный спор. К ним примкнули другие, и спор стал переходить в ссору. Вмешался Катон. Он уговаривал, что теперь не время спорить о дележе, надо сначала победить врага. Но его никто не хотел слушать. Фавоний язвил что-то о царе царей, как он называл в насмешку Помпея, которому спорящие могли, по его словам, помешать спать. Афраний приставал к Лукцею, не может ли он сдать ему один из своих домов на то время, когда они после победы приедут в Рим на выборы. Лукцей ответил, что сейчас он ничего сказать не может, и, повернув направо, покинул всю группу, которая, продолжая спорить и делить будущую добычу, шла дальше по лагерю.
Лукцею было очень тяжело на душе. Он смотрел кругом и удивлялся виду лагеря. Он весь был украшен миртами и лаврами. Палатки увешаны внутри восточными коврами. Везде в палатках виднелась дорогая мебель, золотые сосуды на столах. Было похоже, что только что одержана блестящая победа, а не предстоит большое сражение. Лукцею очень не нравилось все поведение аристократии. Это были люди, совершенно потерявшие голову, жаждавшие мести согражданам и в то же время неосторожные и самонадеянные. Они очень не любили Лукцея за его критический наблюдательный ум, за его спокойствие. Они не могли простить ему былое влияние на Помпея, которое, впрочем, теперь он уже давно потерял. Лукцей чувствовал к себе полувраждебное, полунедоверчивое отношение аристократии, холодность Помпея, и все чаще приходило ему на ум, правильно ли он поступил, связав себя с этой партией.
Вернувшись к себе в палатку, Лукцей отпустил стража, ее охранявшего, и лег отдохнуть. Он припоминал все то, что писал ему Александр о событиях в Риме, о миролюбивой и твердой политике Цезаря, о том, что Цезарь сумел за время своего пребывания в Риме расположить к себе или примирить с собой население Рима и Италии. Припоминал также Лукцей и то, как боялись в Риме, судя по письмам Александра, победы и возвращения Помпея, как трепетали все перед неизбежными конфискациями и казнями, слухи о которых доходили в Рим из лагеря Помпея. Вспомнил также Лукцей и слова Катона, который как-то в минуту откровенности, глядя на всех этих щеголей и мотов, которые собрались у Помпея и командуют им, сказал Лукцею, что он не знает, чего надо больше бояться: нашего поражения или нашей победы.
Пока эти мысли бежали в голове Лукцея, он услыхал за палаткой тихий разговор двух воинов, которые, должно быть, не думая, что в палатке кто-нибудь есть, вели между собой беседу. Разговор шел о знамениях. Вспоминали бывшие за последнее время затмения. Говорили о землетрясениях, о высыхании рек. Все это что-то предвещало, но что именно, ни тот, ни другой из собеседников не мог выяснить. То они как будто склонялись к тому, что эти знамения предвещают поражение Цезаря, то им казалось, что они обещают гибель им самим. Разговор перескочил на то, что ожидает их в случае победы. Высчитывали обещанные подарки и возможные земельные наделы. Потом голоса стали тише, и только по отрывкам фраз Лукцей мог догадаться о том, что разговор перешел на Цезаря. Заглушенные голоса продолжали высчитывать, сколько получат в случае победы воины Цезаря. По расчетам выходило, что гораздо больше, чем они. Говорили о том, что Цезарь очень хорошо относится к воинам, называет их сотоварищами, исполняет их желания и прихоти.
Все это Лукцей слышал не раз, но сегодня все словно нарочно сходилось в одном направлении, все убеждало его, что дело Помпея проиграно и что ему, Лукцею, здесь не место. С мрачными мыслями и с полной неуверенностью в будущем заснул Лукцей тяжелым сном…
VI
Александр находился в большой толпе у городских ворот. Он был в очень веселом настроении. Вернувшийся в Рим Лукцей похвалил его за распорядительность, остался доволен состоянием всего обширного хозяйства и подарил ему маленький домик на окраине Рима в награду за добросовестную службу, которую он нес за трехлетнее отсутствие хозяина. Таким образом, дела Александра обстояли прекрасно, но только он не мог удовлетворить сжигавшего его любопытства. Александр узнал от Лукцея только то, что он вернулся в Рим, воспользовавшись прощением Цезаря, которое тот давал обращавшимся к нему помпеянцам. Александр знал, что и Цезарь расправлялся со своими врагами, и не все помпеянцы уцелели. Почему уцелел Лукцей, Александр не знал. Когда и где оставил он Помпея и его партию, был он в несчастной для Помпея битве при Фарсале или нет, где и как провел он эти два года, прошедшие после Фарсальской битвы, об этом Лукцей хранил глубокое молчание. Одно только заметил Александр, что Лукцей неизменно раздражается при одном только упоминании имени Цезаря и вообще держит себя так, как будто Цезаря не существует на свете.
Вот и сегодня Лукцей неохотно отпустил его, узнав, что Александр идет на собрание, устраиваемое вернувшимся Цезарем. Но Александру Цезарь нравится. Он стоит сейчас здесь в толпе и смотрит на Цезаря, говорящего речь. Цезарь сильно изменился, он похудел и постарел. Трехлетняя тяжелая война с помпеянской партией наложила немало морщин на его лицо. В одном только не изменился Цезарь. По-прежнему, когда он говорит, глаза его горят и пронизывают толпу, и каждому кажется, словно Цезарь смотрит именно на него. Изменилась и толпа. Здесь уже нет ворчунов, а тем более нет заносчивых ораторов прежних дней. Люди изверились в несбывшихся надеждах и стали довольствоваться малым. Но по-прежнему эта толпа любит звонкие яркие слова, она разражается громовыми аплодисментами, когда Цезарь в своей речи торжественно говорит, что для него нет более цезарианцев и помпеянцев, а есть только граждане одного великого государства. И еще больше рукоплещет толпа, когда Цезарь, кончая свою речь о тяжелых событиях прежних дней и о грядущих благах мирной жизни, заявляет, что к обещанным 75 денариям[10]10
Денарий весил в описываемое время несколько менее золотника и стоил около 20 коп. на наши деньги. При Цероне цена его упала.
[Закрыть] на всякого гражданина он прибавляет еще 25. Толпа в безумном восторге провожает Цезаря, который ей кажется каким-то полубогом после всех побед, одержанных им, и расходится по домам, с нетерпением ожидая предстоящие триумфы[11]11
Описание галльского триумфа см. в ст. «Цезарь в Галлии».
[Закрыть]. Сенат, прежде непокорный, теперь трепеща перед Цезарем, вернувшимся из походов во главе преданного войска, не думает перечить ему. Напротив, он сам постановил оказать Цезарю при его возвращении невиданные почести. И вот предстоят четыре триумфа по четырем частям света, в которых Цезарь одерживал победы. Александр вместе с другими ждал с нетерпением обещанных зрелищ…
Вскоре триумфы начались, но Александру не было никакой возможности посмотреть на них. Со всех концов Италии начали съезжаться люди на римские празднества. Лукцей загонял Александра со всевозможными поручениями. Надо было быстро приспособить все сараи и другие нежилые постройки под временные квартиры для приезжающих. Нашедшие такие квартиры считали себя счастливцами, так как народа сошлось так много, что многим приходилось располагаться на ночлег на улицах Рима. Все дороги, ведущие к Риму, были заставлены палатками и шалашами, а народ все прибывал. Как три года тому назад Италия в страхе перед Цезарем бежала от него в Рим, так теперь Италия сбегалась в Рим смотреть на торжество Цезаря. Но теперь шли в Рим не те, кто бежали тогда. Теперь стекалась со всех сторон беднота, жадная до зрелищ и надеющаяся на подарки. Люди состоятельные и знатные, наоборот, оставались на своих местах, довольные тем, что Цезарь их не трогает. Но, хотя народ был другой, толкотня была такая же везде. Говорили, что много людей погибло в давке.
![](i_021.jpg)
Театр Помпея в Риме
Наконец Александру удалось устроить все дела Лукцея, и он попал на четвертый и последний африканский триумф Он стоял в толпе и смотрел на торжественную процессию. Цезарь ехал в колеснице, запряженной белыми конями. Это означало, что Цезарь признается спасителем государства. Почетной охраной Цезаря были 72 ликтора в знак того, что он был трижды диктатором[12]12
Обычно диктатора сопровождали 24 ликтора.
[Закрыть]. Цезарь ехал спокойный и величественный. Воины, следовавшие в процессии, все время пели песни. Шутливые песни часто переходили в насмешки над Цезарем. Солдаты пели о том, как любит Цезарь щеголять, как он хочет одеваться, подобно царю, и тут же вспоминали о том, как они, по его милости, голодали во время войн. Они словно напоминали Цезарю, что только их руками он достиг своего теперешнего величия. Толпа замечала, что Цезарь всякий раз улыбался, когда до его слуха доносились насмешки воинов. Об этом все говорили, а втихомолку передавали друг другу, что Цезарь только прикидывается, а на самом деле ему очень неприятно поведение воинов. Кое-кто говорил даже, что теперь Цезарь делает все то, чего хотят воины, забравшие его в руки. Но никто уж в толпе не решался говорить что-нибудь подобное вслух, да и немногих это интересовало. Большинство, в том числе и Александр, смотрели на те диковинки, которые показывали в процессии. Всем очень нравилось, что в процессии вели пленного сына царя нумидийского, который помогал помпеянцам. Толпа с жадностью смотрела на статуи и фигуры, изображавшие покоренные города Африки, смотрела на добычу, вывезенную оттуда. Стройными рядами проходили войска под песни и звуки труб. Их провожали неистовые, несмолкавшие приветственные крики народа. А впереди еще предстояло всенародное пиршество, предстояли игры и примерные сражения. Толпа пьянела от восторга и забывала о том, что уж не она правит Римом, а Цезарь и его солдаты.
Толпа шумела на улицах Рима, но только слабыми отзвуками доносился этот шум в библиотечную комнату, где сидел в глубокой задумчивости Лукцей. Много мрачных воспоминаний теснилось в его голове, много затаенных обид и оскорблений всплывало в памяти. В Рим вернулся уже не прежний Лукцей, а другой. Это был уже человек, которого обманула жизнь. Увлекавшая его политическая жизнь умерла, или, вернее, он уже умер для нее, он выкинут из нее судьбой. Остались прежде любимые книги. Но тяжкие три года уничтожили в Лукцее даже вкус к литературной работе. Он уже думал о том, чтобы уничтожить все собранные материалы, потому что хранить их у себя опасно, когда Цезарь правит Римом. Лукцей хотел остаток своей жизни прожить, ни о чем не думая, ничего не желая, пользуясь лишь благами своего значительного состояния, которое хотя и пострадало за эти три года, но меньше, чем он ожидал. И вот теперь он сидел в своей библиотеке и мысленно прощался со своей прежней беспокойной, но интересной жизнью, и ему казалось, что вместе с его личной жизнью кончается и отходит в прошлое славная жизнь прежнего великого Рима.
Последние республиканцы
Я. Сорнев
I
Не стало храброго противника Цезаря, сражавшегося при Фарсале и сложившего голову на берегах Египта: погиб Помпей. Обломки разгромленной армии республиканцев пристали к северному побережью Африки. Затаенная вековая ненависть пунийцев против римского владычества и намерение Нумидии подняться против Рима внушали республиканцам надежду, что умирающая республика еще раз – не на жизнь, а на смерть – вступит в схватку с нарождающимся новым порядком. Сципион, тесть Помпея, начальник республиканских войск, и Юба, царь Нумидии, стягивали свои войска в ожидании высадки Цезаря. Катон, правнук знаменитого Катона Старшего, беззаветно преданный республике, заперся в многолюдном городе Утике, ожидая исхода предстоящей битвы между республиканцами и Цезарем. И вот наступил роковой день, день решительного сражения. При Тапсе сошлись враги, и обе стороны вступили в отчаянный бой. Поздно вечером через три дня в Утику прибыл гонец. Он сообщил, что все потеряно: Цезарь овладел республиканским лагерем, десять тысяч республиканцев легли на поле брани, а Сципион и Юба с незначительными силами бежали и скрываются неизвестно где. В один миг весть о разгроме республиканцев облетела весь город. Несмотря на непроглядную темень ночи, сотни жителей толпились на улицах и площадях города, кричали, суетились и не знали, что предпринять. Тогда, освещенный слабым светом факелов, вышел на площадь Катон. Он обратился к гражданам с успокоительной речью, ободрял их и обещал, что с наступлением дня общий совет правителей города обсудит создавшееся положение и примет надлежащие меры.
II
Едва только рассвело, как к зданию храма Юпитера, что на Большой площади, стали стекаться группами и в одиночку сенаторы и члены совета трехсот. Утический сенат состоял из аристократических фамилий, преимущественно из местных землевладельцев, в совет же трехсот входили крупные капиталисты и торговцы.
Сенат и совет заседали обыкновенно раздельно, но важность переживаемых событий принудила Катона собрать всех представителей города вместе. Опасность, грозившая Утике, по-видимому, глубоко волновала всех, входивших в храм. Даже на лицах убеленных сединами стариков-сенаторов можно было прочесть растерянность и затаенный страх. Гул голосов и неумолкаемый шум громким эхом разносились среди высоких колонн огромного храма Юпитера. Казалось невозможным успокоить это бурное море, клокочущее под влиянием страха, гнева и отчаяния. Но взошел на трибуну Катон своей медленной и степенной походкой, обратил свое слегка бледное и задумчивое лицо к собранию, и вдруг все замерло. Глубокие глаза Катона строго глядели из-под густых бровей, и казалось, что, пристально всматриваясь в эту сгрудившуюся толпу, он видел ее насквозь и хорошо различал, кто из граждан готов предать республику и кто будет стоять за нее до конца. Негромко, но внятно зазвучали его слова. Он призывал граждан к спокойствию и бодрости. Ведь положение очень серьезно. «Что последует за победой Цезаря? – спрашивал Катон. И отвечал: – Он отнимет земли и раздаст их солдатам, отстранит нынешних хозяев от заведования городскими делами, уничтожит гражданский порядок. Придут невежественные офицеры и грубые солдаты, будут попирать все остатки гражданской свободы и станут распоряжаться здесь, как в завоеванной стране. Вспомните, – восклицал Катон, – о ваших богатствах, о ваших прекрасных домах. Возвратясь домой, вам придется сказать женам вашим, чтобы оне оделись в рубища, а пестрые шелковые одежды, золотые украшения и самоцветные камни приготовили в добычу врагам. Приходит время, когда всесильные господа должны будут обратиться в последних рабов. Что же остается теперь делать?» Он приостановился и продолжал с силой: «Можно отказаться от дальнейшей борьбы, покориться Цезарю, но можно также еще раз вступить в борьбу с ним. Если бы граждане пришли к первому решению, то он, Катон, не сказал бы ни слова упрека: ясно, их заставляет крайняя необходимость. Но если граждане решат снова защищать свободу отечества, то Катон сам станет во главе восставших, в полной надежде на их победу. Ведь положение Цезаря не так уж блестяще: Испания отделилась от него, Рим с негодованием и ненавистью терпит иго новоявленного тирана, еще не истреблены противники Цезаря в Утике… Не следует убегать от опасностей, – заключил с жаром Катон. – Необходимо брать пример с самого врага, который жизни своей не щадил для неправого дела. Не лучше ли, при неудаче, умереть славнейшею смертью в борьбе за величайшую правду: за счастье своего отечества…»
![](i_022.jpg)
Нумидийский царь Юба I
Сильное впечатление производили горячие слова Катона.
Едва он кончил, как граждане покрыли его речь возгласами сочувствия и радости. Многие кричали, что они жертвуют на войну свои имения, оружие и самих себя. Некоторые говорили, что они отдают всецело свою жизнь в распоряжение Катона и желают умереть, повинуясь ему как лучшему полководцу и добродетельнейшему человеку.
Мало-помалу граждане стали успокаиваться и наконец разошлись, чтобы вне стен храма Юпитера посоветоваться друг с другом и окончательно прийти к соглашению относительно дальнейшего образа действия.
III
Немного спустя Катон получил подробные известия о битве при Тапсе от самого Сципиона и Юбы. Они сообщали, где находятся, и просили немедленных распоряжений. Катон задержал гонцов, намереваясь дать ответ тогда, когда он ознакомится с решением граждан. Сенат и сочувствующие ему граждане не заставили себя долго ждать: они постановили взяться за оружие. Некоторые граждане решили отпустить на волю рабов и составить из них ополчение. А между тем в совете трехсот царила большая нерешительность. Практический расчет и неуверенность в будущем брали верх. Намерение отпустить рабов на свободу вызвало в них величайшее раздражение. Ведь рабовладение приносило им большие выгоды, их торговые обороты в ближайший момент сильно пострадали бы от дарованной рабам воли. Торговля и без того уже сократилась наполовину. «Почему это, – говорили советники, – мы должны в Утике защищать то, что Катон и Помпей проиграли в Италии? С какой стати мы, порабощенные Римом, должны своим рабам давать свободу? Зачем, наконец, жертвовать своими головами, когда нет никакой надежды одолеть Цезаря?» И многие думали: «Не лучше ли добровольно отдать себя в руки победителя и выдать ему упрямцев?..»
Когда Катон узнал о настроении совета трехсот, он отправил гонцов к Сципиону и Юбе и просил их держаться как можно дальше от Утики. В это же время сенаторы и близкие друзья предупредили его, что совет трехсот держит себя вероломно и хочет искупить свою вину перед Цезарем выдачей важнейших сенаторов, а быть может, и самого Катона.
Тогда, пренебрегая опасностью, один, без всякой свиты, явился он среди членов совета в тот момент, когда там вопрос о переходе на сторону Цезаря решен был бесповоротно в утвердительном смысле. Появление Катона ошеломило собрание. Но председатель собрания не потерялся и обратился к Катону с краткой и взволнованной речью. Он говорил: «Нельзя судить граждан за то, что они не Катоны, что они не обладают Катоновым духом; надо жалеть об их слабости, но надо и понять их в этих тяжелых обстоятельствах, когда погибает все их добро, когда плачут их жены и дети. Сейчас нет иного исхода, как идти к Цезарю и просить у него помилования. и, само собою разумеется, – вкрадчиво добавил он, – что прежде всего и больше всего надо просить о снисхождении к Катону. Если Цезарь эту их просьбу отклонит, тогда все граждане будут сражаться за Катона до последнего дыхания».
Горько усмехнулся Катон, услыхав последние слова. Он поблагодарил собрание за доверие к нему и сказал, что тем людям, которые считают себя побежденными или виновными перед Цезарем, надлежит немедленно просить у него прощения. Что же касается его, Катона, то он не считает себя побежденным или виновным, потому что всю свою жизнь он руководился в своих поступках только добродетелью и справедливостью…
В глубоком и тягостном молчании слушали члены собрания Катона и почтительно расступились перед ним, когда он проходил мимо них, гордый и сумрачный.
Едва Катон появился на улице, как один из граждан известил его, что, по слухам, Цезарь с войсками уже направляется к городу.
Катон усмехнулся и произнес: «Увы, он идет на нас, как на доблестных мужей». Затем он пошел в сенаторское собрание и решительно потребовал, чтобы сенаторы не медлили долее, но спасали свою жизнь. Смятение в городе было огромное. Все, кто опасался прихода Цезаря, собирали свои пожитки и направлялись к пристани. Катон успокаивал взволнованных, снабжал провиантом отъезжающих, отдавал распоряжения в гавани при посадке на корабли. Отряд конных солдат, пользуясь замешательством, ограбил нескольких жителей и пытался скрыться за городом. Катон тотчас вооружил небольшой отряд, догнал грабителей, остановил их и силою отнял награбленные вещи.
Когда порядок был налажен, Катон стал прощаться с друзьями и долго стоял на берегу моря, глядя на удаляющиеся корабли. На возвратном пути ему встретился родственник Ю. Цезаря – Люций Цезарь; он вступил с Катоном в беседу и предупредил его, что будет просить своего родственника помиловать оставшихся в Утике граждан, а также падет к ногам и будет умолять его о пощаде Катона.
Катон перебил Люция и отказался от всякого заступничества. «Если бы я захотел спастись милостью Цезаря, – воскликнул Катон, – то я сам отправился бы к нему за этим. Но я не желаю быть обязанным тирану, совершающему беззаконные поступки. Да… беззаконные поступки, – прибавил Катон, – если он считает себя вправе даровать жизнь тем, кем он не имеет права обладать…» Лицо Катона пылало от волнения, и глаза горели от гнева.
IV
Наступил вечер. Совершенно затих опустевший город. Только стража у городских ворот нарушала тишину легким бряцанием оружия, да цепные собаки, точно в предчувствии несчастия, надрывались от лая и завывания. С моря начал дуть порывистый ветер. И еще более жутко стало в тесных и низких домах Утики.
Между тем Катон, не изменяя своим привычкам, принял ванну, умылся и затем, окруженный своими друзьями, возлег ужинать. Рядом с ним поместились его сын и два философа: Аполлонид и Дмитрий.
Рабы принесли пищу, разлили из сосуда в фиалы вино, слегка разбавленное водою. Красные струйки огня трепетали в углах горницы и, освещая возлежавших, отбрасывали огромные и причудливые тени на стенах. Под влиянием вина тихий и вялый разговор превратился в оживленную беседу. Дмитрий, разглаживая свою курчавую бороду, с иронией заметил: «Глядя на совершающееся вокруг, странными кажутся мнения стоиков[13]13
Стоиками назывались последователи того учения, которое говорило, что цель жизни заключается в том, чтобы человек побеждал в себе страсти и неразумные влечения и был непоколебимо равнодушен к превратностям судьбы.
[Закрыть], что свободен лишь добродетельный, и все злые – невольники» Не успел он окончить, как Катон с жаром перебил его. Волнуясь и возвышая голос, он стал доказывать, что стоики говорят неоспоримую правду. «Разве не верно, что добродетель побеждает, что обладающий ею не страшится ни зла, ни страданий, ни смерти? и, если в этом мире невозможно отстоять свободу, нет сил провести в жизнь то, что человек считает справедливым, то не правильнее ли освободить себя от настоящего положения, вместо того чтобы пресмыкаться у ног ненавистного тирана…»
![](i_023.jpg)
Бронзовые сосуды из Помпей
Тяжко подавлены были друзья Катона, слушая его жестокие, бьющие, как молот, слова. ІІобледневший юноша Катон глазами, полными слез, смотрел на отца и не в силах был произнести ни слова. Печально опустил голову оживленный доселе Дмитрий. Катон заметил смущение друзей и, желая развлечь их, перевел разговор на другую тему. Он стал говорить об отплывших в открытое море в эту бурную ночь, соболезновал о них и о тех, кто бежал в пустыню и очутился среди варварских племен. Он просил друзей успокоиться, обнял их, попрощался и сказал, что идет на улицу, чтобы проверить стражу. Вскоре он возвратился и, взойдя в горницу, лег на изготовленное ложе. Потом взял книгу Платона «О бессмертии души», углубился в чтение и прочитал большую часть сочинения. Случайно взор его упал на стену, и он заметил, что снят меч, висевший у его изголовья. Катон разгневался, стал звать людей и спросил пришедшего служителя, где меч. Слуга молчал, хотя и знал, что меч спрятан сыном Катона. В страшном раздражении Катон ударил слугу, приказал позвать сына и разыскать меч. Пришли Аполлонид и Дмитрий и сын Катона, и все стали умолять, чтобы он не умышлял против себя ничего дурного. Катон утешал заливавшегося слезами сына, советовал друзьям заняться своими делами и не обращать на него внимания.
Когда меч был принесен, Катон еще раз стал успокаивать друзей и сына, говоря, что он ничего не задумывает, потом проводил их за дверь и лег опять на ложе с книгою в руках. Вскоре он закрыл глаза и погрузился в крепкий сон.
Спал недолго и около полуночи внезапно вскочил, позвал раба и приказал ему идти на берег и узнать, всем ли удалось сесть на корабли, и не остался ли кто-нибудь случайно. Раб возвратился и доложил, что все отплыли благополучно, но на море сильный ветер. Катон тяжело вздохнул, пожалел отплывших, потом прошелся несколько раз по комнате и, обратившись к рабу, приказал ему еще раз пойти к берегу и узнать хорошенько, не возвратился ли кто-нибудь вследствие непогоды обратно. Раб вышел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?