Текст книги "Библиотека внеклассного чтения. Книга 5"

Легкомысленная книга

В небольшой библиотеке, где было не очень много книг и ещё меньше читателей, жила одна книга. Не сказать, чтобы она чем-то особенно отличалась от других книг, – нет, с виду обычная книга, каких тысячи: хороший твёрдый переплёт, белая бумага – вот, пожалуй, и всё. В этой библиотеке имелись книги гораздо привлекательнее: с тиснёными кожаными переплётами, с красочными картинками, отпечатанные на тонкой мелованной бумаге.

Уж не помню точно, чему была посвящена книга, о которой идёт речь, но брали её буквально нарасхват. Не успеет она, вернувшись на полку, постоять на ней час-другой, как её снова просили читатели.

– Надоело, – жеманно говорила книга. – Знали бы вы, как мне это надоело. Учишь-учишь уму-разуму этих необразованных людишек, и ни тебе благодарности, ни уважения. Да что там благодарность! Хоть бы пятен не оставляли и не загибали страниц, – красовалась книга. – Или того хуже: возьмут и засунут в тебя какую-нибудь закладку. Таскай её потом, пока не выпадет.

Глупые книги, которые годами не покидали библиотеку, смотрели на нашу героиню с нескрываемой завистью, а умные книги, давно привыкшие к её хвастовству, снисходительно молчали.

Однажды какая-то глупая книга воскликнула:

– Ах, вот бы и мне хотя бы чуточку того, что написано в тебе, дорогая подруга!

– Это можно устроить, – не моргнув глазом сказала хвастунья.

Она приоткрыла обложку и, вырвав одну страницу, протянула глупой книге.

Та была просто в восторге. Она жадно схватила подаренную страницу и спрятала в себя.

И пошло, и поехало. Наша книга, стараясь завоевать ещё большее уважение глупых книг, почти каждый раз, возвращаясь в библиотеку, раздавала свои страницы направо и налево, а то и просто высыпала из себя целые пригоршни букв и кидала обезумевшим от счастья глупцам.

И что же? Глупые книги как не брали, так и продолжали не брать, а вот нашу знакомую стали брать реже, непривычно быстро возвращая обратно. А затем – чего уж вообще никогда не было, – полистав несколько минут, ставили назад на полку!

Понимая, что с ней происходит что-то не то, книга начала просить розданные страницы и буквы обратно. Но так как наша книга никогда не интересовалась, о чём, собственно, она написана, то вставляла возвращённые страницы как попало, в произвольном порядке, а буквы просто высыпала внутрь, не заботясь о содержании, из-за чего получалась полная бессмыслица.

Прошло несколько недель, и её совсем перестали брать, а вскоре и вовсе взяли с полки и положили на пыльный шкаф…

Если ночью зайти в библиотеку и прислушаться, то можно услышать недовольное ворчание этой книги, так и не понявшей, почему её вдруг перестали брать, – ведь она вернула все буквы и страницы обратно.

Какая польза от дурня

Проехал Царь по своим владениям и видит, все в государстве трудятся, никто не сидит без дела. Кто шьёт, кто жнёт, кто пашет, кто вяжет – всяк при деле. Один дурень ремесла не имеет. Лежит на печи да пальцем на губе играет. Целыми днями: «Бим-бим. Бим-бим».

Позвал Царь к себе главного министра и говорит:

– Надобно дурня работать заставить.

– Нельзя, ваше величество, – отвечает министр. – Какой с дурня прок?

Не понравилось это Царю, и повелел он издать указ об использовании дурня с наибольшей пользой для государства.

Бросились исполнять указ и определили дурня помощником к бондарю – бочки проверять. Если отыщет дырявую, так чтоб крестиком помечал.

Приходит вечером бондарь посмотреть, как у дурня дела, а он на половине готовых бочек крестики поставил.

– Неужто дырявые все? – удивился мастер.

– Нет, батюшка, не все, – говорит дурень, – в этих я ещё не успел дырки проковырять, – показывает на остальные бочки.

Дали дурню другую работу – велели гусей пересчитать. Вот считал, считал он птиц, а те туда-сюда ходят, с места на место перелетают. Сбивается дурень, злится – ничего у него не получается. И стал дурень гусям шеи сворачивать. Свернёт одному и считает: «Раз», свернёт другому – «Два». И пошло дело.

Приходит птичник дурня проверить, а он забрался в корыто и по озеру за последним гусем плавает и камнями в него бросается.

– Ты что это делаешь? – закричал птичник.

– Гусей считаю, – отвечает дурень, – почти всех сосчитал, один остался.

Думали, думали, что ещё дурню поручить, и решили, что если он привык на печи лежать, то и работа такая должна быть.

Привели дурня к плотине, которая бурную реку перегораживала, и велели возле неё лечь и на губе играть.

– И всё? – удивился дурень.

– И всё, – отвечают ему, – лежи, играй да посматривай на плотину. Если течь заметишь, вставай и беги в деревню.

Вот лежал, лежал дурень на траве, и стало ему скучно, и решил он в деревню отправиться. Взял лопату и давай плотину копать. Копал, копал, пока вода не появилась. Обрадовался дурень и побежал в деревню.

Через какое-то время вызывает Царь главного министра и спрашивает:

– Что ж, используете вы дурня с наибольшей пользой для государства?

– Используем, ваше величество.

– И какая же наибольшая польза от дурня?

– А когда он на печи лежит и на губе играет, – отвечает главный министр.

Тоже мне, люди

Жил на кухне таракан. Большой, рыжий, с длинными подвижными усиками и блестящей спинкой. Хорошо жил – ел-пил вволю, ни в чём себе не отказывал. Благо крошек разных на полу хватало: и хлебных, и мясных, и сырных, а иногда встречалось и молочко, и маслице. Да вот беда: вместе с ним на кухне жили ещё и люди. Вернее, они жили в комнате, а на кухню приходили есть. Есть то, что, по мнению таракана, принадлежало ему. Этим самым людям доставались самые лучшие кусочки, и, как ни пытался таракан заявить на еду свои права, у него ничего не получалось. Всякий раз, как только он вылезал из щели и направлялся к куску аппетитной ветчины или румяному калачу, его безжалостно прогоняли. Из-за этого таракан терпеть не мог людей, а они платили ему тем же.

Однажды, после того как люди ушли, таракан вылез из укрытия и направился обходить свои владения, на ходу подкрепляясь остатками пищи. Когда он заполз на подоконник, то увидел открытое окно. Таракан отбросил хлебную крошку и, забыв об осторожности, выглянул наружу. Неведомый мир предстал перед ним, поразив необычными звуками и запахами. В то же мгновение порыв сильного ветра подхватил несчастного и сбросил вниз. Таракан очутился в саду, в чужом, незнакомом месте. Страх охватил беднягу, и он забился под ближайший камень.

Когда таракан немного успокоился, он вылез из укрытия и осмотрелся. Прежде всего ему захотелось вернуться на кухню, но между ним и домом простиралась большая лужа. Ко всему ещё окно, из которого выпал таракан, находилось на третьем этаже. Одним словом, возвращение обещало быть трудным, если вообще это было возможно.

Таракан всплакнул, вспоминая родную кухню. Грязный пол, усыпанный крошками, щель, где он жил, людей. Теперь они почему-то не казались такими гадкими, а, напротив, даже милыми. В памяти таракана всплыл случай, когда человек уронил огромный кусок холодца и, махнув рукой, не стал его подбирать. Тогда таракан целую неделю питался тем холодцом и даже отнёс немного соседям.

«Да, были денёчки!» – подумал таракан, сглотнув слюну.

В это время таракан заметил на траве тень и, бросившись бежать, спрятался под опавший лист. И надо сказать – вовремя: сизый голубь выбрал его в качестве закуски. Таракан понял: надо держать ухо востро, и, когда голубь улетел, с большой осторожностью стал пробираться к луже. Но он преодолел всего пару метров, и на него снова напали. На этот раз лягушка, тоже увидевшая в нём лакомый кусочек. Тогда таракан решил дождаться ночи, но, как оказалось, ночью его подстерегало не меньше опасностей. Сначала он чудом избежал встречи с ящерицей, а затем с маленькой змейкой с немигающими глазами.

Не буду утомлять читателей рассказом, как наш таракан, преодолевая препятствия и рискуя жизнью, добирался до кухни. Скажу лишь, что с каждым часом, проведённым на улице, люди, мешавшие ему жить, казались всё лучше и лучше, а их общество – самым дорогим и желанным. И когда, наконец, уставший и исхудавший таракан, потерявший половину усика в опасном путешествии, залез на подоконник и увидел сидевших за столом людей, он с радостными криками кинулся к ним навстречу. Но его ждало огромное разочарование. Бородатый человек снял с ноги тапку и, выкрикивая ругательства, принялся колотить по полу, пытаясь убить таракана.

Ничего не понимающий таракан забежал в щель и, переведя дыхание, с печалью подумал: «Я к ним со всей душой, а они меня – тапкой. Тоже мне, люди!»

Левая Туфелька

В дом принесли новую пару женских Туфелек и поставили возле полки для обуви. А её здесь было предостаточно: красивые, на высоких каблуках Башмаки и мужские меховые Унты, франтоватые Полусапожки и щегольские Ботинки, миниатюрные Ботики и дырявые Валенки. Ну а детской-то, детской – целая дюжина! От Пинеток до Сандалий всех цветов и размеров. Были тут и Сапоги, резиновые и кожаные, и непонятно, для чего лежала куча старомодных Галош с красным нутром и блестящим верхом. Но самым примечательным в этом обувном царстве был Лапоть. Простой лыковый Лапоть. Как он сюда попал, никто не знал. Даже стоптанная Подошва, а её здесь все считали старожилом, – и та не ведала.

Целыми днями Лапоть молча лежал в пыли, никому не показываясь на глаза. Иногда он кашлял, и тогда о нём вспоминали.

– Простите, господа, – извинялся он, – сырость. Невыносимая сырость и сквозняки.

Обычно его извинения оставались без ответа. Галоши, которые были к нему ближе всех, делали вид, что ничего не слышали. Они просто продолжали делиться позавчерашними новостями и обсуждать современную моду.

А вот Подошва, если, конечно, не спала, желала Лаптю здоровья. Она втайне рассчитывала выйти за него замуж, поэтому при каждом удобном случае старалась напомнить, что он очень старый и дряхлый и вряд ли кто за такого пойдёт. Если только… Но ей надо подумать. Сильно подумать и посоветоваться с мамой.

При известии, что у Подошвы есть мама, у щегольских Ботинок вывалился язык и никак не хотел убираться на место.

– Мама, – вытаращив глаза, повторяли они, – у неё ещё есть мама!

– Успокойтесь, – хлопая его по спине, говорили Башмаки, – эти Подошвы такие крепкие, по двести лет живут, как черепахи. Чего вы хотите – простая обувь, здоровья хоть отбавляй.

Что касается Лаптя, он не воспринимал всерьёз намерения Подошвы, а, покуривая трубку, улыбался в усы, когда та желала ему здоровья, наперёд зная, что она скажет. И не ошибался.

– Будь здоров, старенький, – скрипела Подошва. – Хотя я вижу, оно у дедушки никуда не годится. За тобой уход нужен. Женился бы, враз поправился. Да кому ты – такая развалина – нужен.

Лапоть не спорил. Хотя точно помнил, что, ещё когда был маленький, все вокруг звали Подошву бабушкой. А сейчас почему-то он оказался развалиной.

«Это всё от табака да пыли», – догадывался Лапоть, но выбросить трубку не решался.

Вот так – потихоньку-помаленьку – и протекала жизнь на полке.

Обувь старела и куда-то исчезала. На её месте появлялась новая. Постепенно и она спускалась с верхних этажей на нижние и с первоначально каждодневного внимания доходила до редкого обращения и почти полного забвения.

Появившиеся женские Туфельки сразу понравились всем. Новые, на каблуках, да ещё со шнурками, так похожие друг на друга, они производили приятное впечатление. Ну и манеры, поведение – всё говорило о том, что к ним прикоснулась рука мастера, а не какого-то башмачника-кустаря, не умеющего отличить левый ботинок от правого.

Туфельки одинаково охотно общались со всеми. И с щегольскими Ботинками, и с Башмаками, и со старомодными Галошами, и со скрипучей Подошвой. Всегда находили несколько добрых, ласковых слов и для детской обуви.

– Очень милые, эти Туфельки, – говорила одна Галоша другой.

– Глядя на них, я вспоминаю себя в молодости, – признавалась третья. – Только была, как мне кажется, намного красивее и более блестящая.

Вот такого прекрасного мнения были жители обувной полки о Туфельках. И вдруг как гром среди ясного неба:

– Вы слыхали, – злорадно сообщили миниатюрные Ботики, – Левая-то Туфелька… Её видели с Лаптем!

– И давно это у них? – с показной заинтересованностью спросили меховые Унты.

Хотя, по правде сказать, им было всё равно – давно или недавно. У самих забот хватало: моль дыр на голенищах наделала. Но они были сшиты из собачьего меха, и положение обязывало высказать своё отношение к происходящему.

– Со вчерашнего дня, – доложила Галоша. – Я, как сейчас помню, пошла попросить Валенки не стучать костяшками домино об пол. Честное слово, это просто невыносимо. Целыми днями смеются, как лошади, и играют в домино.

– А вот и не правда, – в один голос закричали Валенки, – в пятницу мы проводили турнир по шахматам. Полдня резались!

– Тоже мне – шахматисты! Да вы фигурами шлёпаете, как будто в домино играете. И каждый раз после окончания партии устраиваете потасовку… Может, вам почитать что дать? – жалобно спросила Галоша.

– Не отвлекайтесь, пожалуйста, продолжайте, – напомнили меховые Унты, – Валенкам я дам обёртку от маргарина. Пусть читают, расширяют кругозор.

– Уж лучше бы карты вернули, – заметили Валенки.

– Ну так вот, – продолжала Галоша, – иду это я к…

– Смотрите, вон они, – произнёс кто-то полушёпотом.

Возле входной двери, на половике, показались Лапоть и Левая Туфелька. Лапоть вдохновенно читал стихи, его трудно было узнать. Куда девалась пыль на боках и невесть откуда бравшаяся сажа? Он был чист, и опрятен, и без своей традиционной трубки. Левая Туфелька с нескрываемым любопытством смотрела на Лапоть, не находя, чем бы занять шнурки.

 
Мне сейчас гуталин ни к чему,
Щетку тоже решил я оставить.
По грязи в непогоду пойду,
Если сердце больное заставит! —
 

бубнил Лапоть.

– Тоже мне, поэт нашёлся, – презрительно произнесли меховые Унты. – Небось прочитал где-нибудь на этикетке от вазелина, а выдаёт за свои. Прохвост! Он никогда нам не нравился. Лежит, понимаете ли, да кашляет. Кашляет и лежит.

– Она и уши развесила, – сказала Подошва. – Мне видеть всё это противно.

– А как на это смотрит Правая Туфелька? – зевая спросил Башмак. – Небось рвёт и мечет. Я видел у неё на носу здоровенный шрам: видно, любительница подраться.

– Будешь тут любительницей, когда приходится сражаться со всякими Лаптями, – ехидно заметили резиновые Сапоги. – Ну и жизнь: спи и бойся, как бы какая Галоша с твоей Левой Туфелькой не ушла.

– Мы попросили бы вас выбирать выражения, – срываясь на крик, загалдели Галоши.

– Да это мы так, – заулыбался Правый Сапог, – для сравнения.

Правый Сапог прошёлся по полке и, подойдя к Левому Сапогу, обнял его:

– Вот я, например, всегда спокоен за свою половину, – он ткнул Левый Сапог пальцем. – Посмотрите, какая дырка на голенище. Кому он нужен. Ха-ха. Из-за неё мы уже два года на улице не были. Красота! Спишь и никого не боишься – ни Лаптя, ни Галоши.

– Мы протестуем…

– Молчу, молчу, – приложил к губам ладошку Правый Сапог.

Он сделал большие глаза и скосил в сторону, и все заметили, что рядом стоит Правая Туфелька. Наступила неловкая тишина, которая, впрочем, длилась недолго, её нарушили всё те же меховые Унты:

– А что, голубушка, в саду, наверное, слякоть? – И, не давая ответить Правой Туфельке, продолжили: – Как вы на это смотрите?

– На что? – не поняла Правая Туфелька.

– Только не прикидывайтесь, что вы ничего не знаете.

– Да, правда же, я не понимаю, о чём идёт речь, – пожала она плечами.

Меховые Унты молча указали на половик у двери. По нему неторопливо шагали Лапоть и Левая Туфелька.

– Просто смешно, – сказала Правая Туфелька, – я не воспринимаю это всерьёз. Вы только посмотрите на них: разве они далеко уйдут? И потом, мне решительно всё равно – уйдут они или не уйдут.

Зрелище, и впрямь, было забавное. Большущий Лапоть, шаркая и издавая скрипучие звуки, шагал широко, размеренно, отставляя носок в сторону, а рядом – небольшая Левая Туфелька, которой приходилось семенить, чтобы идти в ногу.

– Действительно, Лапоть ей не пара, – с облегчением заметила Подошва.

– Вот именно, – подтвердила Правая Туфелька, – всё это скоро пройдёт, в этом я нисколько не сомневаюсь. Только в паре со мной Левой Туфельке открыта дверь на улицу.

– А что, это похоже на правду, – согласились меховые Унты. – Нам за всю жизнь не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь шёл по тротуару, надев на одну ногу Лапоть, а на другую – Туфельку.

– Ха-ха-ха! – загоготали Валенки, хлопая друг друга по спине.

Успокоившаяся Подошва направилась к баночке с кремом для обуви. Последнее время она особенно часто заглядывала в неё. Кроме того, каждое утро, в обед и вечером протирала себя бархатной тряпочкой.

Но предсказаниям Правой Туфельки не суждено было сбыться. Лапоть и Левая Туфелька по-прежнему ходили вместе. Это вызывало неслыханное раздражение, которое постепенно сменилось завистью и даже ненавистью.

В самом деле, когда все без исключения сидели или лежали на полке, изнывая от скуки и безделья, перемывая друг другу косточки и обсуждая несуществующие проблемы, – эти двое гуляли вместе. Причём всякий раз радостно улыбались! А что может быть отвратительнее счастливых лиц, если всем вокруг не до смеха?

– Неслыханная дерзость, – жаловалась Подошва. – Что, эти так и будут ходить у всех на виду?

– Да они просто плюют на нас! – негодовали Башмаки.

– С этим надо кончать, – заключили меховые Унты. – Этак каждый из нас начнёт ходить с кем захочет. Вы понимаете, к чему это может привести? Галоши пойдут с резиновыми Сапогами, миниатюрные Ботики – с этой, как её – Подошвой, а Валенки – с щегольскими Ботинками.

– Вот ещё! – закричали Валенки. – Да мы ни в жизнь рядом с ними не встанем, не то что куда пойдём. Вы только посмотрите на них: верх белый, середина жёлтая, подошва зелёная, а шнурки красные с синими кисточками. Ужас!

– На себя посмотрите! – запальчиво заговорили щегольские Ботинки. – Мы, если хотите знать, на свадьбу два раза надевались. Такой чести удостаивается не каждый, а о вас вспоминают, только когда уголь принести надо или дрова разгрузить.

– А Подошва, при чём здесь Подошва?

Что тут началось! Нам даже рассказывать неприятно. Одним словом, многие поссорились в тот вечер.

А Лапоть и Левая Туфелька продолжали ходить вместе. Сделав шаг, Лапоть останавливался и, поджидая Левую Туфельку, ласково глядел на неё. И та старалась изо всех сил, чувствуя поддержку друга. Постепенно они так приноровились, что шли в ногу, не отставая и не опережая друг друга.

Чтобы положить конец этому безобразию, меховые Унты предложили закрыть Левую Туфельку в коробке из-под обуви. И однажды при помощи Галош осуществили свой замысел.

– Мы делаем это ради вас, – успокаивали они Левую Туфельку, – вы только подумайте, что вас ожидает? Ну куда, куда с таким спутником можно пойти? В кино, музей или, может быть, в театр? Конечно же нет. В лучшем случае – на сенокос. А к этому ли вы стремились, получая такое великолепное образование в сапожной мастерской?

Но Левая Туфелька и слышать ничего не хотела:

– Выпустите меня отсюда! – кричала она.

Лапоть сильно переживал разлуку с подругой. Снова достал трубку и курил целыми днями, лёжа в пыли и грязи. Три раза он пытался вызволить Левую Туфельку из плена, но Валенки и меховые Унты всякий раз наваливались на него и оттаскивали в сторону. Совсем отчаявшись, он решил уйти из дому в деревню.

Новость мгновенно облетела обувные полки, и с чувством выполненного долга меховые Унты и Галоши решили освободить Левую Туфельку. Наконец-то всё встанет на своё место, и Валенок будет ходить с Валенком, Сапог – с Сапогом, Галоша – с Галошей, ну а Левая Туфелька, разумеется, – с Правой.

Поздним вечером Лапоть подошёл к двери и, постояв немного на половике, обернулся назад, ища глазами Левую Туфельку. Она пропала и уже несколько дней не появлялась на полке. Опустив голову и так и не попрощавшись, Лапоть вышел за дверь, вздохнул полной грудью весенний воздух и пошёл.

Раскисшая было за день дорога успела подмёрзнуть, и идти по ней было приятно и сухо. На небе ярко светили звёзды, тихо шелестел ветерок, пахло подснежниками… Впереди показался мост, и взошедшая Луна осветила стоящую у обочины Левую Туфельку – она радостно улыбалась и махала рукой другу.

Бревно

Лежало на улице бревно. Доброе бревно: толстое, крепкое, без сучков и сколов. Любо-дорого посмотреть. Бревно и само знало, что оно хорошее. Оно уже давно привыкло, что всяк, кто проходил мимо, его хвалил. И подумало бревно: раз оно такое ладное, то и сделать из него должны что-нибудь этакое. Не простой стол или табурет, а, например, скульптуру или, на худой конец, комод.

«Ни за что не соглашусь на меньшее!» – решило бревно и стало ждать своего часа.

Приходят однажды к бревну пила, топор и рубанок и говорят, что хотели бы сделать из него корабельную мачту.

– Вот ещё! – хмыкнуло бревно. – Да вы в своем уме? Разве не видите, какое я ровное и гладкое?

– Видим, – говорит топор, – поэтому и хотим сделать из тебя мачту.

– Вы хотите, да я не хочу! – рассердилось бревно.

Ушли пила, топор и рубанок, а бревно осталось лежать на прежнем месте.

Пролетело лето, наступила осень. Небо покрылось хмурыми облаками, зарядили дожди. После осени пришла зима, а с ней нагрянули снег и морозы. Когда подоспела весна и выглянуло солнышко, бревно обнаружило, что оно потемнело и разбухло.

«Ладно, – решило бревно, – пожалуй, соглашусь стать мачтой».

В начале лета к бревну снова явились пила, топор и рубанок и предложили изготовить из него столб.

– Как – столб? – воскликнуло бревно. – Ведь раньше вы хотели сделать из меня корабельную мачту!

– То – раньше, – говорит пила. – Раньше ты было сухое, а теперь влажное.

Обиделось бревно и не согласилось стать столбом.

Лето выдалось жаркое, и солнце палило почём зря, и на бревне появились трещины.

«Ладно, – подумало бревно, – если захотят сделать столб, пусть делают».

Однако осенью, когда пришли пила, топор и рубанок, они сказали, что теперь оно годится лишь на доски.

– Никогда! – воскликнуло бревно. – Уж лучше я сгнию, чем пойду на доски!

В том году к бревну уже никто не приходил. И на следующий год не приходили. На бревне появилась плесень и грибы, кора от ствола отошла, и оно размякло.

Когда через два года, зимой, к бревну пришли старые знакомые, они уже не спрашивали его, кем оно хочет стать. А пустили бревно на дрова.