Текст книги "Возвращение Каина"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozvraschenie-kaina-75572.jpg)
Автор книги: Сергей Алексеев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
«Как я вовремя успел! – подумал он. – А мог опоздать, на один день, на один час…»
– Кстати, он обещал привезти мне жалюзи на окно, – вспомнила она. – Днем от солнца невозможно спрятаться. И жарко…
«Конечно, поэтому ты будешь ходить по комнате голая, – подумал он. – Тебе же нравится такое состояние…»
– Что же… – Кирилл встал и прогулялся, сунул руки в карманы. – Когда он возвращается из рейса?
– Зачем тебе? – Она собиралась поить его чаем и хлопотала у стола. – Хочешь познакомиться?
– Да… Хочу его встретить где-нибудь возле города. Так сказать, на подступах.
– И расстрелять!
– Не-ет, – промолвил Кирилл злорадно. – Я раскатаю его гусеницами в блин! Я разотру его на асфальте вместе с твоими жалюзями.
– О, ревнивец! О, мой Отелло! – воскликнула она. – Пей чай – и в постель. Нет, сначала в душ!
Деловитый тон о постели и душе был еще опаснее, чем битое стекло. «Так просто?.. Все так просто…» После чая Кирилл без особой охоты и без всяких предощущений сполоснулся в душе – разумеется, в общественном, на двух «хозяев», где лежали предметы мужского туалета. И эти предметы вдруг натолкнули его на мысль, что он вовсе никакой не жених, а обыкновенный одноразовый любовник. Постоянный же и давний ее любовник – это шоферюга, который помог ей купить комнату, может, и денег дал. Очень удобно, когда ты в длительных командировках: квартира под присмотром, и бегать никуда не нужно…
И тогда Кирилл стал мстить своему сопернику. Он со злорадством вылил на себя два импортных мужских шампуня в упаковке «Эротика», выдавил в унитаз и смыл весь мужской крем до и после бритья, вылил туда же одеколон и, набрав воды в раковину, выпустил три баллона дезодоранта. Пусть он теперь воняет потом и бензином.
Все это было мелко, не по-офицерски, пакостно и одновременно приятно. Кирилл вернулся в комнату, где была уже расстелена постель на широкой тахте и горел интимный ночничок в изголовье.
– Ложись, – просто велела она и удалилась в коридор. Тихо стукнула дверь ванной комнаты.
«Жаль, жаль, – снова застучало в голове, как будто он не в постель ложился, а снова тонул. И топила его она, топила неожиданную, нечаянную любовь, на которую он даже не рассчитывал, отправляясь на поиск невесты. Где родилось это чувство – то ли в мастерской старика художника, то ли потом, когда клеили обои или купались в ночной реке; где был этот первый толчок, этот удар невидимого бойка, который воспламенил заряд?.. Пока она в ванной, нужно одеться и тихо уйти. И больше никогда не возвращаться сюда! Уйти! Ибо все то, что произойдет сейчас, только усугубит боль и потерю и ничего, кроме долгих дум о безвозвратности, не оставит. Так уже было, было…
Но сквозь эти горькие размышления прорывалась та мелкая и мстительная нота, с которой он выливал шампунь и гасил баллоны с дезодорантом. Так просто уходить отсюда может только полный идиот! Наплевать на все! Сейчас она будет моя… Можно сказать, она – первый офицерский трофей его первой войны. И если от нее в буквальном смысле сходит с ума старик, знающий толк в женщинах, если шоферюга покупает ей комнату, только кретин и трус убежит с такого поля боя.
Он попробовал лечь на тахте поперек. И вместился…
Она вернулась из ванной в длинном, облипающем тело халате, и было ясно, что под ним больше ничего… Она была по-прежнему деловита и радостна.
– Ты еще не заснул?
– Я с детства боюсь спать один, – промолвил Кирилл с вызывающим намеком. Она же словно не заметила этого.
– Странно, куда пропал мой шампунь? Ты, что ли, израсходовал?
– Какой шампунь? – спросил он. – Если в эротической упаковке, то я. Мне показалось, это мужской шампунь.
– У меня другого просто не было, – смутилась она и возмутилась: – Зачем ты его весь истратил?
– Я же танкист, – со смешанным чувством острил он. – А танкисты чумазые, еще хуже шоферов. К тому же четыре года не был в бане!
– Спи, дурак, – сказала она и, сев к столу, включила маленькую настольную лампочку. – Тебе свет не помешает?
– На этом танкодроме смогу спать даже при дневном невозможном солнце…
– Счастливый! – вздохнула она и сняла с полки несколько тоненьких книжиц. – Ну, спокойной ночи. Спи.
– А ты? – настороженно спросил Кирилл.
– Мне сегодня спать некогда. Да и нельзя.
– Есть нельзя, пить нельзя, спать нельзя, – перечислил он. – И зачем такая жизнь?
– Не искушай, сатана, – полусерьезно сказала она. – Я и так сегодня с ведьмой купалась… Спи, сказано!
«Уж не в монастырь ли ты собралась?» – хотел спросить Кирилл и вдруг услышал ее приглушенный и какой-то новый голос:
– Господи, благослови… Отче наш, иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
Он уже ничего не понимал, но чувствовал, что сквозь нагромождение своих догадок и размышлений, сквозь гремучую смесь своих восприятий и ощущений – одним словом, сквозь этот вселенский хаос вновь проступала та призрачная и нечаянная надежда…
– Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго…
Ему приснилось, будто он снова тонет, но не девичьими ногами опутанный, а скользкими и омерзительными рыбьими хвостами. Он не выдержал и вдохнул в себя воду. И удивительное дело – стал дышать водой, втягивая светлую и изрыгая черную, чернильную.
– Тиимать! – крикнул он от удивления и страха. И проснулся…
Она сидела на краешке тахты и зажимала ему пальцами нос.
– Доброе утро, – прогнусавил он.
– Ты во сне ругался, как последний ханыга, – заявила она. – Ужасно!
– Только ругался? – спросил Кирилл, потягиваясь. – А не кричал: «В атаку, за мной!» Или – «По танкам противника бронебойными – огонь!»?
Ему хотелось подурачиться – солнце уже блеснуло в окне и достало часы с кукушкой и с «тремя медведями» на циферблате; она была рядом, и весь вчерашний день ему не приснился. И теперь вставал новый, такой же необычный, взбалмошный и загадочный. Он попытался схватить ее и устроить щенячью возню, но она ловко увернулась и погрозила пальцем.
– Вставай! Десять минут на сборы и завтрак!
Сама была уже одета в легкое темно-бордовое платье, на шее – легкий газовый шарф. И завтрак – яичница и чай с бутербродами – стоял на столе.
– Лет через тридцать из тебя получится приличная жена, – обнадежил он, одеваясь. – Я согласен, подожду…
– Хам! Значит, тридцать лет я буду неприличной?
– Почему? Ты будешь просто кормить яичницей. И я согласен переждать этот срок! – Он сел к столу, схватил вилку. – Вкуснятина!.. А тебе опять нельзя?
– Опять, – сказала она с тоской.
– Нет, ты станешь хорошей женой! Тебя можно вообще не кормить! Экономия продукто-ов!.. Зарплату я домой приносить не буду, а сам стану питаться на халяву в солдатской столовой. – Он перестал жевать. – Нет, в самом деле, ты что, святая? Святым духом сыта?
– Перестань болтать, – обрезала она строго. – Шутки у тебя с утра…
– Виноват, – вздохнул Кирилл. – Просто утро хорошее… И я дожил до него. И не сбежал. А честно сказать – порывался…
– Спасибо…
– За что?
– За честность.
Она вдруг взяла вилку, потянулась к сковородке и уже наколола желток, однако отдернулась, вскочила:
– Нет! Удержусь!.. Доедай быстрее! Не соблазняй! Искуситель…
На улице было прохладно, безлюдно и как-то особенно светился воздух, словно в цейсовской осветленной оптике. Впервые они не летели сломя голову, шли чинно, под руку, и было обидно, что еще рано и почти нет прохожих. Газовый шарфик трепетал у нее за спиной и иногда касался щеки Кирилла, и ему чудилось, что это ее рука…
Он узнал вчерашнюю ночную дорогу: шли деревянными кварталами, ожившими и веселыми от петушиного крика, от коз, пасущихся на веревках, от веселой музыки из растворенных окон.
И вчерашнюю купальню он узнал, и реку, и горбатый пешеходный мост, по которому они перешли на другой берег. Прохожих здесь прибавилось, правда, шагали все больше старушенции с клюками, пожилые люди с маленькими детьми и редко – молодые девушки. Они влились в эту цепочку и скоро оказались у церкви, в отражении которой купались вчерашней ночью. Будущая жена Кирилла покрыла волосы газовым шарфиком, обмотала его вокруг шеи и шла потупленно. Перед дверью остановилась и, перекрестившись, поклонилась. Кирилл с любопытством следил за ней и потому не расслышал ее слов, сказанных тихо, в землю. А повторила она уже с недовольством:
– Сними фуражку!
В храме служба только начиналась, люди передвигались, негромко переговаривались, ставили свечи, писали какие-то записки. Она подвела Кирилла поближе к алтарю, в первые ряды, и, оставив его руку, замерла с опущенной головой. А он стоял во фрунт с фуражкой на сгибе левой руки и, блуждая глазами по иконам, не знал, что делать. Он был некрещен и в церковь заходил всего один раз, в увольнении. Тогда ему не понравилось среди старух, и священник был какой-то убогонький, гнусавый, старый, что читал, о чем пел – ни слова не понять. Правда, Кирилл однажды даже ночевал в пустом, заброшенном храме во время учений по теме «Танковая рота в наступлении». Среди поля больше ничего не было, а танковая теснота уже грызла суставы и кости. Курсанты расстелили брезентовые чехлы и спали вповалку. И ночью ходили мочиться в дальний угол… Кто-то еще сказал, что этого делать нельзя даже в заброшенном храме, но на улице была темень и дождь, и потому над говорившим лишь посмеялись, мол, солдаты – святые люди, а война все спишет.
Стоя пред алтарем, напротив изукрашенных резьбой и позолотой дверей, Кирилл почему-то вспомнил именно этот случай и не увидел гнева в Божьих глазах на иконах. Напротив, они смотрели на Кирилла весело и с любовью. Быть может, потому, что солдаты действительно святые люди…
Он привык стоять в строю и оттого не чувствовал усталости, но она через час вдруг оперлась на его руку, обвяла.
– Мне плохо… Душно… Выведи меня, – прошептала она.
Они осторожно пробрались через шеренги прихожан и вышли из церкви. Она отдышалась, а Кирилл засуетился, предлагая воды или вообще пойти на речку и искупаться. Однако она лишь отрицательно мотала головой и потянула его на кладбище за храмом. Высокий старый лес поднимался стеной, как в Дендрарии, и среди деревьев теснилось множество могил с простенькими крестами и богатыми надгробьями из черного мрамора. Здесь, в тени, ей стало лучше, но она не хотела сидеть и все тянула в глубь кладбища, где заливался одинокий и совсем не пугливый соловей.
– Что-то тебе покажу, – проронила она. – Мне и раньше казалось, я жила уже… А когда увидела… Пойдем!
Возле обветшавшей, прогнившей насквозь железной часовенки она раздвинула кусты цветущей сирени.
– Смотри… Правда, похожа?
Из высокого надгробного камня с точеными шпилем и карнизами выступало девичье лицо с гладко зачесанными волосами – печальное, задумчивое и светлое, несмотря на то что было выточено из черного мрамора. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь сирень, окрашивали его в нежный розоватый цвет и словно оживляли камень.
– Когда первый раз увидела – чуть с ума не сошла, – шептала она. – Нет, скажи, правда, похожа? Или я навоображала себе?..
Кирилл, оберегая ее от веток, протиснулся ближе к черной чугунной оградке. И в этот миг боковое зрение запечатлело что-то пугающе-тревожное и неестественное – как тогда мраморную руку в Дендрарии. Но прямо перед глазами было надгробие с девичьим образом, которое притягивало взгляд. Схожесть виделась: высокий чистый лоб, гладкие волосы, чуть впалые щеки и нежный, какой-то ласковый подбородок. Схожесть была даже в том, что обе они смотрели друг на друга печально и задумчиво, и всякий третий, оказавшись рядом, ощущал какое-то тихое оцепенение, когда в голове нет ни единой мысли.
– Похожа, – с хрипотцой проронил Кирилл и поискал взглядом то, что так неожиданно насторожило его. Рядом, за кустами сирени, виднелся еще один черный исполин с точеным, выпуклым крестом, за ним – поменьше, с шаровым навершием.
– Иногда прихожу сюда и стою, – призналась она. – А мой любимый цвет – сиреневый… За могилой никто не ухаживает. Она же умерла семьдесят пять лет назад!.. Надгробие врастает. Сначала я хотела убрать могилку, выполоть траву, снять дерн… Потом подумала – зачем? Пусть врастает. И кладбище это постепенно погрузится в землю. И черные камни будут стоять под землей вечно…
Кирилл слушал и бродил взглядом по могилам. И всякий раз внимание притягивал обелиск с шаровым навершием. Там тоже что-то было изображено, но скрывалось за сетью ветвей.
– Знаешь, кто-то ходит и разбивает камни, – продолжала она. – А теперь еще и воруют… Ее же никто не тронул. Ни одной царапины. И даже крестик цел… Знаешь почему?
– Почему? – машинально спросил Кирилл.
– Потому что она была красивая. А красота завораживает… Почему она умерла? Наверное, от чахотки.
– Подожди! – бросил Кирилл и, оставив ее, подошел к камню с шаром.
У самой травы, в углублении, обрамленном точеной рамкой, была надпись: «Полковник Ерашов Сергей Николаевич, родился августа 7-го дня 1856 года и преставился февраля 14-го дня 1910 года на 54 году жизни». Фамилия «Ерашов» была выделена такими крупными буквами, что все остальное занимало ровно столько же места. Она цепенила и притягивала взгляд точно так же, как печальный образ девушки.
Почему-то он никогда не думал о том, что здесь есть не только дом – родовое гнездо, парк-Дендрарий, насаженный многими поколениями предков, но еще и их могилы. Казалось, они исчезли бесследно и оставили после себя лишь вещи видимые и осязаемые, и что их больше вообще нет.
А они – вот, совсем близко! Под этой землею – прах, останки их существа, их плоти…
Он хотел вернуться к могиле девушки, однако «самый чувствительный инструмент» выхватил надпись на камне рядом – ЕРАШОВ! И тоже – рождение, смерть, возраст, с ятями, с вензелями заглавных букв и эпитафией: «Вкусивши вечный сон, ты не вкусил любви»… Тогда он уже умышленно пошел к следующей могиле – «Ерашова Елена Сергеевна…», рядом – маленькая детская плитка с крестом, а надпись как у взрослого: «Дворянин Ерашов Михаил Алексеевич… 3-х лет от рождения». Все камни исклеваны чьим-то острым стальным клювом, некоторые покосились, и все уже глубоко вросли в землю. Кирилл оказался рядом с железной часовенкой, пробитой солнечными лучами и молодой, не упругой березой. Под ветхой дырявой крышей с коваными вензелями было четыре надгробия, а пятое лежало у стены, видимо, приспособленное для сидения.
И на всех – одна и та же фамилия…
Тут он вспомнил о Ней и хотел крикнуть, позвать и поперхнулся, не зная ее имени. Тогда он бросился к могиле с сиренью, раздвинул заросли – пусто… Лишь образ девушки, выступающий из камня, оставался на своем вечном месте и, показалось, слегка потемнел от печали и одиночества.
Она, наверное, спряталась где-нибудь, чтобы посмотреть, как он себя поведет. Стоит за камнем и наблюдает…
Кирилл взбежал на дорожку – отсюда просматривались все близлежащие могилы: кругом было пусто! Хотелось позвать ее, окликнуть, но к ней, безымянной, сейчас не подходило и звучало бы кощунственно любое определение – невеста, будущая жена, избранница, суженая… Охваченный жгучим чувством потери и какой-то нереальной сутью случившегося, – казалось, отошел на мгновение! – Кирилл снова вернулся к сиреневой изгороди, сунулся в кусты – нет! Она уже глядела на него из камня! И словно осуждала или жалела – потерял, утратил меня…
Он встряхнул головой, ибо в темя уже стучала мысль-слово – жалко! Жалко! Жалко!!
«Где же ты? Где ты?! – взмолился он, прогоняя эту безысходную, последнюю мысль. – Явись! Выйди ко мне! Прости меня!»
Она не могла выйти из камня…
«Вкусивши вечный сон, ты не вкусил любви…»
Нет! Он выбежал на дорожку и устремился к церкви. Служба там уже закончилась, люди выходили, становились лицом к двери, крестились, кланялись. Перед храмом ее не оказалось, не было и среди идущих в сторону пешеходного моста – узнал бы ее фигуру, походку, ни с кем не спутал… Он чуть ли не бегом выбежал по лестнице в храм, мешая выходящим, протиснулся во внутренние двери – и здесь нет! Старухи в черном тушили догорающие свечи, а пожилой священник в фиолетовой рясе выговаривал что-то молодому, разодетому в блистающие золотом одежды.
– Простите, – вступил Кирилл. – Здесь была… Мы были вместе…
И осекся, пытаясь проглотить ком слез, забивающих горло.
– Что тебе? – мягко спросил пожилой. – Что случилось, служивый?
– Ничего, простите, – выдавил Кирилл и, пьяно качаясь, побрел к двери. На крутых ступенях оступился и выронил фуражку. Она выкатилась в открытую нижнюю дверь и пропала. Он почему-то тут же забыл о фуражке и, выйдя из церкви, сел на деревянную лавку, вкопанную в землю. В голове уже ничего не было, кроме тихого, бесконечного звона. Старушка в новом, но мятом платье принесла ему фуражку, стряхнула пыль и положила рядом, аккуратно, словно на крышку гроба, – он не шевельнулся. Время остановилось. Своим чутким, совершенно самостоятельным «инструментом» он отметил, что рядом садилась молодая пара с ребенком в сидячей коляске. А через мгновение на этом месте сидел уже мужик-пропойца с глубокими и умными глазами. Голуби под ногами собирали недолузганные семечки, а в следующую секунду на пустом асфальте прыгали воробьи…
Нужно было уходить – не сидеть же здесь вечно.
Он встал, ссутулился и, прихватив фуражку, подался было к мосту и почему-то вернулся. Ноги не слушались, возвращали его назад – испытание судьбы… «Все с Ней прошел». – Кирилл думал о ней уже не как о девушке, которую встретил на улице, – реальной и живой; она словно была уже выточена из камня. В сознании утвердился Ее образ, и безымянность лишь усиливала такое отношение к Ней.
«Все, все с ней прошел… Все принял. И не выдержал последнего… И получилось – сбежал. Сбежал!.. На миг отвлекся, потерял из виду… А в траве стояла мина…»
«Ну, налетел, наехал… ну и что? – спросил он себя бесстрастно. – Стреляться, что ли? Пойти домой проспаться, отдохнуть, погусарить с Аристархом Палычем, пострелять… И все пройдет. Развеется первое очарование… Она же изначально порочна! И порок останется на всю жизнь. Сдохну от ревности…»
«Надо еще посмотреть! – Он повернул к двери храма. – Может, где-нибудь стоит в уголке… Может, плачет!»
Его встретила черная старушка:
– Что тебе, сынок?
– Хотел посмотреть…
– Закрыто, служба кончилась, – пожалела она. – Приходи вечером, к шести часам-то как раз будет.
– Не молиться… Я просто хотел посмотреть, – залепетал он.
– Ступай тогда в нижний храм, – посоветовала старушка. – Здесь мы полы моем. А там – можно.
– В нижний? – тупо спросил он.
– Ага! Вход-то от кладбища открыт… Ты не заболел ли, паренечек?
– Спасибо, – обронил Кирилл и ушел.
«Конечно! Она вернулась к своей могиле! – догадался он и поправился: – К Той могиле…»
Он побежал на кладбище, но тут заметил старика, который сидел возле двери на корточках и курил. Дверь эта выходила прямо к богатым и старинным надгробьям, отделенным изгородью – чугунными литыми решетками.
– Дед? А что там? – Кирилл указал на дверь.
– Церква там, брат, церква, – сказал старик безразлично.
– Что же там делают?
– А Богу молятся…
– Но наверху же, – растерялся Кирилл.
– И наверху, и внизу – везде Богу молятся, – равнодушно вымолвил старик. – Один я не молюсь. Ничего не понимаю! И мне так хорошо!
Кирилл ступил за одни двери, за другие и оказался в храме. Здесь пока еще не молились, а просто стояли и ждали – старики, дети, молодые люди; здесь должно было что-то совершиться, наверное, какой-то обряд. Молодежь и дети – впереди – четверо полуголых парней стояли с краю, плечо к плечу, словно богатыри, и на другом краю – женские фигуры, обряженные в длиннополые бесформенные рубахи. Дети же, как ангелы, носились между взрослыми и веселились, совсем не стесняясь наготы. И вдруг Кирилл оцепенел: Она стояла в этом строю! Живая, телесная и неузнаваемая в рубище, похожем на саван.
Он приблизился и стал за ее спиной. Еще бы шаг – и можно прикоснуться рукой, однако незримая линия разделяла их, и Кирилл скорее почувствовал, чем сообразил, что ему сейчас нельзя переступать эту черту. «Нашел! Нашел! – торжествовал он. – Я тебя нашел, любимая…»
Сначала он испугался этого слова, странно звучащего даже в мыслях, но в следующее мгновение его озарило, хотя уже было поздно: там, на кладбище, он мог окликнуть ее этим словом! И она бы отозвалась. И слово это – единственное! – не звучало бы кощунственно… Вся беда, что оно родилось лишь сейчас, в храме, а среди могил не могло прийти в голову.
«Любимая, – почти шептал Кирилл ей в спину. – Любимая, любимая…»
Показалось, она услышала его мысли, вскинула склоненную голову и все-таки не обернулась, потому что вышел молодой священник в ризах и стал записывать имена. Все, кто готовился к обряду, собрались в полукруг, словно на сговор, и она была с ними. И тоже назвала свое имя:
– Анна.
«Анна? – повторил он. – Аннушка, Анечка…» Оно не подходило, не соразмерялось с Ней; оно было слишком коротким и малым, чтобы вместить Ее; оно несло в себе тот образ, который утвердился и жил в сознании Кирилла. Однако он избрал приемлемую форму – Аннушка и теперь приучивал язык:
– Аннушка, Аннушка, Аннушка…
Она не слышала, поскольку священники начали читать молитвы, потом чем-то мазать лоб, плечи, ноги, водить вокруг купели. Она целиком погрузилась в обряд, и Кирилл безуспешно старался поймать ее взгляд. Наконец их по очереди стали подводить к купели и плескать воду на головы. Она почему-то засмеялась и с удовольствием стала растирать воду по лицу и плечам. Тогда священник – тот самый, разодетый – плеснул на нее еще, так что рубаха на груди промокла и прилипла к телу. Она ушла от купели счастливая, скрылась за ширмой в дальнем углу, и священник проводил ее взглядом, механически плеская воду на других.
Через несколько минут она появилась уже в платье, в вырезе которого посверкивал крестик, и, не взглянув на Кирилла, пошла к выходу. Он поспешил за ней и у двери окликнул:
– Аннушка? Аннушка!
– Подслушал? – спросила она уже на улице. – Танкист – длинное ухо!
– Аннушка. – Он попытался взять ее руку.
Она отстранилась, помахала ему:
– Поразвлекались, и довольно! Прощайте, прекрасный незнакомец. Дальше нам не по пути!
И пошла спокойно, без оглядки. У Кирилла сердце оборвалось – не удержать! Однако догнал, забормотал сбивчиво и глупо:
– Прости меня… Я отвлекся там, на кладбище… Больше не повторится! Я там нашел могилы своих предков…
– Зов предков – это прекрасно, – холодно, на ходу бросила она. – Но ты меня оставил одну, сбежал, бросил. А условие было… – Аннушка вдруг замедлила шаг. – Погоди… Где ты там нашел своих предков? Возле могилы Варвары Николаевны?
– Ну да! – обрадованный ее интересом, воскликнул он. – Там их навалом! Такое ощущение – целое кладбище камней и могил с моей фамилией! Я же первый раз в этом городе! Представления не имел…
Аннушка остановилась, спросила испуганным, натянутым голосом:
– Как… твоя фамилия?
– Ерашов, – засмеялся он. – Ты что, напугалась?
– Ты – Ерашов?!
– Кирилл Ерашов! – представился он. – Честь имею!
– Боже мой, – слабо вымолвила она. – Неужели это судьба… Что же будет?
– Я вчера еще понял – судьба! – заявил он. – Идем в загс!
Она словно не услышала, захваченная своими внезапными мыслями.
– Ты понимаешь… Она – твоя родственница!
– Кто – она?
– Ерашова Варвара Николаевна… На которую я похожа… – Она прислонилась лбом к его груди, но подняла глаза. – Ты правда Ерашов? Ты не врешь?.. Впрочем, знаю, не врешь. Мне только не верится…
Мимо них прошел тот самый молодой священник, но уже без всяких духовных отличий – обыкновенный парень с бородой, похожий на ученого. Он узнал Аннушку и обернулся. И потом шел до пешеходного моста и все оборачивался, словно звал за собой…
Над рекою же, над крышами домов, над всем городом от горизонта до горизонта поднимался густой ветреный мрак, несомый грозовой тучей.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?