Текст книги "Власовцев в плен не брать"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlasovcev-v-plen-ne-brat-151573.jpg)
Автор книги: Сергей Михеенков
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава восьмая
Перед аэродромом командир штрафного батальона собрал жалкие остатки своего войска в неглубоком овраге, заросшем ракитами и диким шиповником. Сюда же огнём 20-мм зенитных автоматов смело и половину Восьмой гвардейской роты вместе с её командиром и двумя взводными. Стаскивали со склонов, простреливаемых со стороны аэродрома, раненых и убитых, складывали тех и других в один ряд. Штрафники своих носили молча. Перевязывать раненых было уже нечем, всё, что выдали перед боем в качестве предметов первой медицинской помощи, они потратили ещё на первых двух линиях, перевязывая раненых товарищей.
Веретеницыной помогал Екименков и трое санитаров. Перевязкой занимались и несколько человек из штрафного батальона. Но раненых было столько, что тяжёлых они просто обходили, перешагивали через них, стараясь помочь тем, кто ещё мог перенести дорогу хотя бы до медсанбата. Веретеницына кромсала ножницами куски одежды, слипшиеся кровавые ослизлые колтуны волос и дрожащим, но твёрдым голосом покрикивала на санитаров:
– Поживей! Держи ему руку, чтобы не бился! Успокойся, миленький, успокойся… Самое страшное уже позади.
– Сестра, когда нас отсюда вывезут?
– Пропадём тут…
– Потерпите, – отвечала она. – Скоро санповозки подойдут. Всех вывезем. Никого не ставим.
– Где ж они, твои повозки? Почему так долго нет?
– Нас, братцы, отрезали! Немец контратаковал! – вдруг закричал боец, раненный в руку; он всё время придерживал здоровой рукой толсто забинтованную кисть, баюкал её, дул белыми бескровными губами на кончики пальцев, торчавших из повязки, что-то отстранённо шептал, словно пытался заговорить боль, и вот не выдержал.
– Как отрезали?
– Мы в окружении?
– Где наши танки?
– Танки!
И тут встал Воронцов и тряхнул автоматом:
– Прекратить панику! Наши танки ведут огонь по аэродрому! Через десять минут мы атакуем! Командиры взводов – ко мне!
Раненые сразу затихли. Остальные начали лихорадочно набивать диски и винтовочные магазины патронами, доставать из сидоров гранаты и завинчивать запалы. Надежды на то, что эта лощина перед проволочными заграждениями, за которыми начинался аэродром, станет последним рубежом их сегодняшней атаки, что дальше пойдут другие, из вторых эшелонов, растаяли, как пот на губах. Никаких вторых эшелонов за ними не было. Вторые эшелоны только-только выходили на исходные.
– Где ваш комбат? – окликнул Воронцов пожилого штрафника, заряжавшего трофейный «парабеллум» и тут же узнал его.
Это был Владимир Максимович Турчин, бывший начальник штаба партизанского отряда, а ещё раньше подполковник РККА и начальник штаба стрелкового полка. Кем он был потом и по каким дорогам его мотала судьба, об этом Воронцов знал немногое. Но кое-что знал. Какое-то время Владимир Максимович состоял в боевой группе Радовского. Кажется, был у фон Рентельна. То ли в абвер-команде, то ли в ягд-команде. Потом в группе Юнкерна в Красаном лесу. Воронцов и Радовский считали его погибшим. Но, оказывается, жив-здоров. Такой и в штрафной выживет.
Пожилой штрафник оглянулся, внимательно посмотрел в глаза Воронцову, и ни один мускул на его лице не дрогнул.
– Комбат ранен и отправлен в тыл. Ротный тоже. Командир взвода убит. Мы здесь из разных рот, товарищ старший лейтенант.
Да, ему докладывал Владимир Максимович…
– Как ваша фамилия? Звание и должность до штрафбата? – спросил Воронцов, чтобы дальнейшее общение продолжить уже более свободно.
– Бывший начальник штаба стрелкового полка, подполковник Турчин, – представился Владимир Максимович. – Теперь командир отделения. Со мной трое. Прибились ещё несколько человек.
Он с ума сошёл! Под своей фамилией!
Но сейчас думать об этом было некогда.
– Других командиров нет?
– Нет, – отозвался овраг.
– Пусть Турчин нами командует! – снова донеслось оттуда.
– Турчин!..
– Пусть Турчин ведёт!
Воронцов окинул взглядом всех, собравшихся в лощине. Человек сорок пять из Восьмой роты и примерно столько же штрафников.
– Ставьте задачу, товарищ старший лейтенант. – И Турчин сунул за поясной ремень «парабеллум».
«Скучаете по любимому оружию, Владимир Максимович, – подумал Воронцов. – Где же ваш любимый ТТ?»
– Где ваше штатное оружие? Где винтовка? – спросил он его.
– Да вот она. – И Турчин подтянул к себе из воронки искорёженную винтовку с расколотым прикладом и усмехнулся: – Теперь из неё только из-за угла стрелять.
Ворохнулся один из раненых, до этой минуты неподвижно лежавший на плащ-палатке. Плащ-палатка подплыла кровью. Раненый поднял руку:
– Возьми мою, браток. Я уже отвоевался.
Воронцов по склону подполз к гривке лощины, за которой среди кустов виднелись столбики с оборванной колючей проволокой. Перекинул через голову ремешок бинокля.
– Посмотрите теперь вы, Владимир Максимович.
Турчин задержал на Воронцове взгляд и взял из его рук бинокль.
– Спасибо за доверие, товарищ старший лейтенант. Не думал, что мы с вами снова окажемся в одном окопе.
– Мы с Георгием Алексеевичем считали вас погибшим.
– А я вас.
– Если эту атаку переживём, то ещё повоюем. Послужим родине.
Владимир Максимович немного подрегулировал кольца окуляров и сказал:
– Эрликон стоит на открытой площадке. Зовите своих артиллеристов. Хорошая цель. Два пулемёта по флангам. А если танки ещё и проволоку растащат, то до первой казармы мы доберёмся одним броском. Если где-нибудь у них не спрятан ещё один пулемёт.
Артиллеристы выкатили одну из ЗИС-3 на прямую наводку, быстро, в два снаряда, произвели пристрелку. Но зенитный расчёт, прикрывавший аэродром с воздуха, тут же обнаружил позицию дивизионной пушки и первой же трассой накрыл позицию артиллеристов. Погибли подносчики снарядов. Ранило наводчика. Но от панорамы он не отошёл, и третьим выстрелом разнёс установку в клочья. Когда дым осел, Воронцов увидел в бинокль искорёженную платформу и куски рамы. Кругом дымились тела зенитчиков.
– А теперь – по пулемётным окопам, – сказал Воронцов артиллерийскому корректировщику.
Младший лейтенант тут же по телефону передал поправку.
Стреляло по-прежнему одно орудие. Но снаряды ложились с такой интенсивностью и точностью, что Воронцов чуть не подпрыгивал, наблюдая, как первая серия разрывов накрыла вначале одно пулемётное гнездо, потом другое.
Миномётная батарея тем временем открыла плотный огонь по окопам по ту сторону проволочных заграждений, по самому ограждению и подступам к нему. Миномётчики заодно расчищали и минное поле, которое, возможно, существовало перед колючкой.
– Ну, Курсант, давай зелёную ракету. Мы постараемся проскочить в дыру и пойдём левее. Захватим вон те казармы. А тебе роту лучше повести вдоль дороги. Отсекайте их от леса. Чтобы не ушли. А тут – наше дело. У меня к тебе, Курсант, просьба: отметь в донесении всех, кто останется в живых из моих ребят. При снятии судимости это всегда учитывается особо. Мнение командира гвардейской роты, сам понимаешь…
– Отмечу, Владимир Максимович. – И Воронцов поднял над головой ракетницу. – Танки будут работать по целям на аэродроме. Ваши пулемётчики пусть стреляют трассирующими, чтобы танкисты видели хотя бы примерное направление, куда вести огонь. Укажите им цели. Об этом просил лейтенант Кравченко.
Зелёная ракета ушла в закопченное небо. И штрафники молча встали и двумя потоками так же молча пошли к аэродрому. Никакой цепи они не рассыпали, никакого строя не держали. Через разорванные ограждения вошли на территорию аэродрома и только там растеклись лавой выгоревших гимнастёрок и плащ-палаток по взлётной полосе и сосняку. Несколько противопехотных мин сработали перед заграждениями. Убитые остались лежать там, где настигла их судьба, а раненые заковыляли в тыл, назад, к лощине.
Воронцов, оставив расчёт крупнокалиберного ДШК на гривке склона, повёл взводы правее, вдоль дороги. Туда уже ушли танки. Они вытоптали участок траншеи, где засели эсэсовцы, утолили жажду мести на лугу, гоняясь за последними, и теперь продвигались в авангарде роты, вели частый огонь с остановок в сторону КПП и казармы, откуда выплёскивало пулемётную трассу. Казарма вскоре загорелась. Пулемёт замолчал. Пулемётчик то ли менял позицию, то ли был убит.
Взводам Воронцов приказал занять немецкие окопы по периметру леса, повторявшему периметр проволочных заграждений. Окопы оказались пустыми. Бойцы охотно занимали их, тут же расчехляли сапёрные лопаты и начали перебрасывать брустверы в другую сторону.
Окопы были покинуты только что. Но стреляных гильз Воронцов в них не заметил. Отошли немцы или ушли? Воронцов осматривал в бинокль лес, просеки, поляны – тишина. Значит, ушли. Выслал несколько разведгрупп. Рота начала занимать окопы.
На аэродроме тем временем всё сильнее и яростнее разгорался бой.
Как и предполагал Владимир Максимович, штрафники одним броском достигли крайней казармы и закрепились там. Установили два пулемёта. Пулемёты теперь удачно поддерживали их продвижение фланговым огнём.
Турчин шёл впереди одной из групп. Вторая залегла и начала медленно и неорганизованно отползать назад, к проходу в проволочных заграждениях. Но группу, с которой шёл Владимир Максимович, пулемёты почему-то пропустили к первой казарме. И через минуту он понял, почему. Как только они приблизились к ней, из всех окон замелькали огоньки выстрелов. Бежавший рядом Фоминых мотнул головой и выругался. Несколько человек левее упали, забарахтались в траве, захлёбываясь кровью.
– Гранаты!
Рыкун на мгновение обогнал их, выхватил из-за поясного ремня две гранаты с длинными ручками, быстро отвинтил колпачки, выдернул сразу оба шнура, и одну за другой бросил вперёд. Казарма, оскалившаяся на них выбитыми окнами, поглотила обе гранаты Рыкуна, но через мгновение, будто тяжкую отрыжку, выплюнула снопы огня и дыма.
В окопах штрафники успели подразжиться трофеями и оружием. Рыкун снял с убитого ремень и насовал за него с дюжину гранат. У многих болтались на ремнях штыки-ножи и фляжки. Больше всего пригодились гранаты. И Рыкун, продвигаясь к углу казармы на четвереньках, работал, как самоходка. Гранаты он швырял с короткого замаха и очень точно. Вскоре шесть или семь окон от угла и влево перестали стрелять по наступавшим, их заволокло дымом и известковой пылью.
Рыкун первым запрыгнул в окно и бросил в коридор очередную гранату. Следом за ним, цепляясь штыками за обломки рамы, в угловую комнату влезли Фоминых и Терентьев.
Турчин оглянулся – левофланговый взвод тоже вставал и, на ходу ведя огонь, начал продвигаться к строениям и взлётной полосе. Он взял в правую руку «парабеллум» и нырнул в оконный проём. Под ногами хрустело битое стекло и какие-то деревянные предметы. Он пригнулся и увидел впереди коридор, заваленный мебелью, опрокинутые вёдра, тела убитых, какие-то ящики.
Из узкого проёма справа беззвучно полыхнуло. Тотчас туда полетела граната. Удар. Топот бегущих, хруст битого стекла. В дыму и известковой пыли рассмотреть ничего не возможно. Единственный ориентир – топот десятков сапог по заваленному щебнем и битым стеклом полу. Повернули вправо. Он тоже повернул и почувствовал, как плечом снёс обломок двери. Из-за обломка наперехват ему шагнула тень и ударила по каске металлическим предметом. Удар пришёлся вскользь, и это спасло Турчина. Он поднырнул под тень и резко распрямился, мгновенно почувствовав её тяжесть и силу напряжённых мышц чужого мощного тела. Дважды выстрелил и, точно зная, что попал, протянул вперёд руку и оттолкнул тень в сторону. Она не упала, а поползла по стене, икая и скрипя зубами. Он присмотрелся и выстрелил ещё раз, теперь уже выше и точнее. Тень рухнула к его ногам. Турчин увидел знакомую тёмно-зелёную нашивку с надписью «РОНА» и серебристые эсэсовские руны в петлице. Он ударил власовца прикладом в висок, под обрез каски и прыгнул вперёд.
Просторное помещение, где они оказались, было, по всей вероятности, клубом. Впереди виднелась сцена, что-то наподобие кулис, по стенам лозунги на немецком языке, ряды лавок. Часть лавок была опрокинута, и среди них, утробно рыча и взмахивая то рукой с зажатым в ней кинжалом, то ногой, то окровавленной головой со слипшимися волосами, клубились в рукопашной схватке несколько групп. Иногда из них выпадал кто-нибудь, ставший вдруг лишним в том ритуальном смертном танце, кувыркался и отползал под лавки с распоротым животом или разбитой головой. Залитый кровавой блевотиной пол топтали немецкие и русские сапоги, скребли, срывая ногти в предсмертной судороге. Но матерились все знакомо, по-русски. В углу Рыкун добивал, молотя гранатой по голове, здоровенного власовца. Турчин хотел подбежать к нему, но его сбили с ног, придавили лавкой. Он выстрелил из «парабеллума» в середину корпуса, оттолкнул ногой падающее на него тело и увидел, как Рыкун вырвал из рукоятки трофейной гранаты шнур и закричал разбитым ртом:
– Граната! Всех, фля, взорву!
Клубки тут же начали распадаться на отдельных людей. Люди была одеты в разную форму. И они, с ужасом оглядываясь на человека с гранатой в одной руке и выдернутым шнуром в другой, стали расползаться в разные стороны. Рыкун, словно загипнотизированный, смотрел на гранату. Затем с короткого замаха выбросил её в окно.
Штрафники строили пленных власовцев вдоль стены. Отнимали последнее оружие, расстёгивали и сдёргивали ремни с подсумками и всё это бросали на середину пола, где лежали двое убитых. Они были так искромсаны, что невозможно было разобрать, кто это, штрафники или эсэсовцы.
К Турчину подошёл Фоминых и, утирая рукавом кровь на скуле, спросил:
– Что с ними будем делать?
Турчин ответил не сразу. Он оглядел строй стоявших возле стены. Человек двенадцать. Своей участи они ожидали молча. Один, закрыв глаза, молился.
К нему подскочил Рыкун, ударил прикладом в середину груди, закричал:
– Кому ты молишься, иуда? Такие, как ты, Христа и продали! Ты же Гитлеру присягал! У, падлюга!
Рыкуна оттащили. Сунули ему в трясущиеся окровавленные руки фляжку, и тот, опустившись на лавку, долго и освобожденно пил. Потом его стошнило. Он зажал трясущимися ладонями разбитые губы, мотал головой и мычал. Фляжку вырвали из его рук и больше не дали.
– Они сдались. И они пленные. – Турчин оглянулся на штрафников, которые внимательно его слушали, словно тоже нуждался в их помощи. – Но у нас приказ: власовцев в плен не брать. Последний приказ, как гласит устав, отменяет все предыдущие.
– Отдай их мне, Максимыч. Отдай. У меня с ними свои счёты. А то убьют, не поквитаюсь. – Из строя выступил штрафник. Он начал торопливо прилаживать к стволу винтовки штык. Руки его ходили ходуном. Штык не садился на место. Ронавцы тоже смотрели на него, на штык и трясущиеся руки штрафника, который всё никак не мог исполнить свою подготовительную работу.
Турчин его хорошо знал. Старший лейтенант Переборов, брянский, из танковой бригады, начальник ремонтной части СПАМа. На войне люди сходятся быстро. Поговорили душевно, покурили из одного кисета, посмотрели друг другу в глаза, и, если появилось взаимное доверие, то назавтра уже – будто братья родные. Это и есть фронтовое товарищество. Однако в штрафном батальоне люди сходились труднее. И прежде всего, потому, что над каждым нависало прошлое, о котором не хотелось рассказывать никому. Штрафники чувствовали себя в батальоне людьми временными. К тому же побаивались стукачей, которые имелись не только в каждой роте, но и каждом взводе.
С Переборовым Турчин сошёлся в первые же дни, когда роты только-только формировались.
Батальон жил в лесу, в землянках и ещё не имел ни оружия, ни своей кухни, ни взводных командиров. Переборов был из кадровых. Войну начинал под Белостоком, капитаном, командиром танковой роты. Отступал до Смоленска. Под Смоленском в августе попал в окружение. Могилёвский «котёл». В нём сгинули многие. Десятки тысяч попали в плен. Когда оказались в лесу запертыми со всех сторон немецкими танками и пулемётами, народ повёл себя по-разному. Каждое утро начиналось с того, что по радио немцы крутили пластинки с песнями Руслановой, а потом: «Иван, вылезай из болота! Тут тебя ждёт похлёбка с мясом и жёнка хоть куда! Убей жида-комиссара и выходи! Неужели не навоевался?! Хватит! Штыки в землю!» И люди, потеряв надежду, бросали в овраги и болота винтовки и выходили на сборные пункты.
В лесу Переборов присоединился к группе тех, кто решил выходить при любых обстоятельствах. Все пути на восток, юго-восток и северо-восток были закрыты. И отряд пошёл на северо-запад, к Лепелю. Вышли.
Осенью часть отряда ушла в Брянские леса. Вот тогда-то Переборов и узнал, как погибла его семья. Бригада РОНА по приказу обер-бургомистра Локотского округа захватила партизанскую деревню. Стариков капитана Переборова, жену и троих детей сразу арестовали по списку, как членов семьи командира Красной армии. Неделю держали в подвале. Жену и старшую дочь водили в комендатуру по нескольку раз на дню и насиловали. Потом всех увезли в лес и закололи штыками. Хоронить послали местных жителей из ближайшей деревни. Те и рассказали Переборову, от каких ран умерли его дети, родители и жена.
– Дайте сюда пулемёт, – сказал Турчин и оглянулся на штрафников.
Турчин понял, что задумал Переборов.
Откуда-то принесли «дегтярь», тут же, на коленке, сменили диск, подали Переборову, который стоял напротив шеренги и всё никак не мог сладить со штыком. Переборов безразличным взглядом посмотрел на пулемёт и отрицательно мотнул головой:
– Патроны тратить…
В помещении на мгновение воцарилась тишина. Звуки продолжавшегося боя доносились в оконные проёмы и выбитые шипки рам. Но здешней тишине, таившей жуткое ожидание, это не мешало.
– Разобраться бы надо, – неуверенно возразил кто-то из штрафников. – Люди всё же…
– Люди, – усмехнулся Переборов, и страшная гримаса исказила его лицо, конвульсиями дёрнула губы и подбородок, и тут же исчезла. Осталось выражение внутренней муки, которую Переборову, казалось, не вынести, и он вот-вот бросит к ногам винтовку и выйдет из помещения на улицу.
Всем хотелось поскорее вырваться из этой жуткой тишины.
Но Переборов удержал себя. Штык наконец встал на место. Переборов качнул им на уровне середины корпуса и сказал:
– А мы сейчас и разберёмся. В Долбенковском лесу вы мучили мою жену и старшую дочь, а потом всех, вместе со стариками, загнали в овраг и закололи штыками. Я, сын, отец и муж умученных страшной смертью, приговариваю вас к тому же! – И тут же, без паузы, которая, казалось, случись она, ещё могла бы остановить Переборова, ударил штыком крайнего.
Власовец охнул и, хватаясь за ствол винтовки, начал падать вперёд. Но Переборов подпёр его и толкнул навзничь. Потом, точно так же, второго. Третий, бледный, будто осыпанный извёсткой, начал просить не убивать его.
Несколько штрафников молча вышли на улицу. Там закурили.
Фоминых в какой-то момент хотел было стать рядом с Переборовым, приладил к винтовке штык, взял наизготовку. Но что-то не удержал в себе, опустил голову и тоже пошёл к выходу. Терентьев, отталкивая его в сторону, полез вперёд. Он задыхался и рвал пуговицы гимнастёрки, синюшным ртом хватал воздух.
– Вот так с ними… Всё справедливо, – мрачно подытожил Рыкун.
Рыкун вышел последним из отделения Турчина. Сразу закурил и, жадно затянувшись несколько раз, сунул сигарету Терентьеву:
– На, складской, потяни трофейчика. Полегчает.
– Пошёл ты… знаешь, куда!
– Куда?
Терентьев, утирая мокрый рот, тяжело поднимался с земли.
– Это тебе не любовину с костей срезать, – зло усмехнулся бывший полковой разведчик, с неприязнью глядя на мучения бывшего майора интендантской службы. – И не баб за кусок хлеба в тыловых хатах раком ставить.
Терентьев отвернулся и втянул голову в плечи. Он знал, что ему нечего прятать глаза перед товарищами, что он тоже участвовал в рукопашной, не струсил в трудную минуту. Все это видели. Но он знал и другое: если они выживут в этом бою, который ещё не окончен, и если их не заденет счастливой касательной пулей, то с него, с Терентьева, пожалуй, снимут судимость, а вот Рыкун, получивший максимальный срок, здесь ещё покантуется. Может, потому и злится? Пусть, он имеет на это право. Эта мысль успокоила Терентьева.
Фоминых мучили свои мысли. Докурив, он стрельнул с ногтя в лопухи искрами горящего табака и сказал:
– Пленных добивать… – И махнул рукой.
– Туда им и дорога. Переборов хоть душу отвёл, – тут же возразил Рыкун.
– Думаешь, отвёл? Вряд ли. Его горе штыком не отведёшь.
– Натворили мы на этой войне… Как дальше жить будем?
– А ты, Фома, что, выжить думаешь? – усмехнулся Рыкун.
– Думаю. Я ещё батальоном покомандую. До их городов и деревень дойти хочу.
– Многие этого хотят. Терентий вон тоже хочет немке засадить. А, товарищ майор?
– Пошёл ты к чёрту! И откуда у тебя, Рыкун, о людях такие поганые мысли? – Терентьев отдувался, утирал грязным платком пот со лба и шеи.
– На этой войне людей уже нет. Есть солдаты. Есть сторона, которая наступает, есть сторона, которая отступает, то есть бежит и бросает своё население на произвол судьбы. Вначале бежали мы, со всеми вытекающими последствиями. Со всем позором и прочим… А теперь бегут они.
– На произвол судьбы, говоришь? Пожалуй, ты прав. Но ты не судьба.
– Почему же нет? Для кого-то я и есть судьба. Я и Переборов со своим штыком. Да и вы все тоже. Все!
– Мы не можем быть судьбой. Мы слишком злые.
– Злыми нас сделала война. И они. – Рыкун кивнул на дверной проём, откуда доносились сдавленные крики и возня. – Судьба не бывает злой или доброй. Она есть, и всё тут. Какая есть…
Из казармы вышел Турчин и приказал всем собраться у стены. Их оказалось двадцать шесть человек. Некоторые были ранены, но уходить в тыл побоялись. Уходить было некуда – всё пространство позади казармы до самого перелеска простреливалось засевшими возле КПП эсэсовцами.
Вторая группа штрафников тем временем выкуривала последних власовцев, засевших в ангаре и ни в какую не желавших сложить оружие. Там слышалась винтовочная стрельба и редкие взрывы гранат. Вскоре оттуда прибежал связной и доложил Турчину:
– Ангар очищен. Захвачен пулемёт с большим запасом патронов. Пленных нет. Взвод сосредоточен возле восточных ворот ангара.
Пленных не было и там.
– Какие потери?
– Двенадцать человек убитыми и примерно столько же ранеными. Тяжёлых решили оставить в ангаре. Надо сообщить санитарам. Остальные пойдут дальше, вместе с нами.
Несколько мин одновременно легли возле КПП и одиночной казармы, стоявшей неподалёку на краю плаца.
– Пристрелочные, – с удовлетворением сказал Рыкун.
– Не попасть бы нам под эти пристрелочные. Гвардейцы лупят – нас в виду не имеют.
– Попадём не попадём…
– Приготовиться к атаке! – рявкнул Турчин, прекращая все разговоры и толки. – Чуприн, а ты давай гони назад, скажи Архипову, чтобы он со своей группой атаковал южную казарму. Вон ту, в соснах. Учти, что там немцы. Штаб. Бумаги пускай соберёт. Всё. Вперёд.
Мины продолжали перепахивать окопы возле КПП и казармы. Пулемёты, всё это время молотившие из кирпичного строения КПП и окон казармы, замолчали, но надежда на то, что миномётчики их подавили, и они не оживут, когда Турчин подаст сигнал к атаке, была очень слабой.
– Рыкун! Переборов! Ко мне!
Рыкун тут же оказался рядом. А Переборов сидел на бревне возле стены и докуривал самокрутку. Он что-то говорил сам себе, размахивал рукой. Иногда доносилось: «В Долбенковском лесу… В Долбенковском лесу…» Перекошенный рот его так и не встал на место. Он не сразу понял, что его зовёт командир. А когда окликнули ещё раз, тут же вскочил с бревна, одёрнул гимнастёрку и с готовностью выслушал приказ.
– Ты запомнил, откуда он бил?
– Да, – ответил Рыкун. – Из-за капэпэ, там у них пулемётное гнездо оборудовано. Мешки с песком видны.
– Если гвардейцы им мину не закинут, он нам к казарме подойти не даст. Ваша задача подползти как можно ближе, но не попасть под мины. Сколько у тебя гранат?
– Две.
– Возьми ещё штуки три. Переборов, и ты возьми. Бросать будет Рыкун. У него это хорошо получается. Рыкун, это твой шанс.
– Может быть.
– Всё. Пошли.
– Постой, Владимир Максимович, я тоже с ними. – И от стены отслоилась грузная фигура Терентьева.
– Это не для тебя, – остановил его Турчин.
– Как же? – недоумённо пожал Терентьев плечами. – А как же мой шанс?
– Мы тут не в подкидного играем, Иван Фёдорович. Пойдёшь вместе со всеми. Начало атаки – по моей команде.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?