Читать книгу "Жуков. Танец победителя"

О могучем деде Артёме сохранилось семейное предание: когда начали строиться на усадьбе в Чёрной Грязи, дед ездил в лес на лесосеку один, там валил матёрые дубы, разделывал их на брёвна, соразмерные будущим стенам и простенкам, и укладывал их на повозку. Говорят, двуручную пилу он переклепал на одноручную и орудовал ею как ножовкой. Так что, возможно, не только брёвна на венцы дед Артём вывез с той лесосеки, но и прозвище, ставшее потом фамилией.

5

Разделение труда в семье Жуковых установилось по следующему канону: самую тяжёлую работу выполняла мать, а отец в основном занимался сапожным ремеслом. И лишь изредка копался в огороде. По всей вероятности, Константин Артемьевич был слаб здоровьем. Возможно, именно по этой причине и вынужден был покинуть Москву и преуспевающее заведение немца Вейса. А «полицейская» версия сложилась позже, когда Жукову необходимо было заполнять анкеты, писать автобиографию, при этом не противоречить веяниям времени и соблюдать необходимые предосторожности. Вряд ли Константин Артемьевич служил в армии. Никаких сведений или даже намёка на это ни в архивах фондохранилища Музея маршала Г. К. Жукова на его родине, ни в семейных преданиях нет. Так что копировать «военную жилку» юному Жукову было и не с кого, и не с чего. Ни военного человека, ни обстоятельств, которые бы с ранних лет развивали в нём интерес к военному делу, рядом с ним не было и в помине.

Чтобы хоть как-то вырваться из нужды и осенью на Покров проводить детей в школу обутыми-одетыми, Устинья Артемьевна нанималась к угодским купцам и зажиточным хозяевам возить из уездных Серпухова и Малоярославца бакалейные товары и другие грузы. Извозом занимались многие. Промысел этот был в основном женский, потому что мужики в это время, когда урожай был убран, занимались отхожим промыслом в Москве, Калуге или Алексине. В Стрелковке существовала целая артель извозчиков. Женщины отправлялись в дорогу примерно один раз в неделю. Иногда в ожидании товара приходилось ночевать в Серпухове или Малоярославце. Ни о каком постоялом дворе не могло быть и помысла, таких трат позволить себе не могли, ночь коротали в повозке или в санях, зарывшись в сено и укрывшись попоной, зимой – у костров. Спали по очереди, чтобы лихие люди не увели коней. Наутро чуть свет, погрузив товар, двигались в путь, домой, в Угодский Завод или в Малоярославец. В дождь и слякоть, в метель и стужу. За каждую поездку при полной сохранности товара возчику платили рубль. Иногда накидывали сверх двадцать копеек – за добросовестность и расторопность. «И какая была радость, – писал маршала в «Воспоминаниях и размышлениях», – когда из Малоярославца привозили нам по баранке или прянику! Если же удавалось скопить немного денег к Рождеству или Пасхе на пироги с начинкой, тогда нашим восторгам не было границ».

Стрелковка в начале XX в.

[Из открытых источников]

В 1902 году, дело было к осени, как повествуют местные хроники, «от ветхости» обломились прогнившие обрешётины и стропила дома, часть кровли обрушилась внутрь. Семья перебралась на житье в сарай. А уже наступали холода…

Собрались односельчане, стали решать, что делать. Мужики осмотрели изъеденные шашелем углы и пришли к выводу, что шубейка-то и прошвы не стоит… С тем и пустили шапку по кругу и собрали столько, сколько попросили за готовый сруб в соседнем селе. Сруб перевезли. Дом поставили обыдёнкой – утром закатили под углы валуны, а к вечеру подняли стропила, обрешётили еловыми жердями и покрыли соломой, подбив снопы в несколько рядов.

Деньги, собранные миром на покупку сруба, Жуковым надо было возвращать общине. Они и возвращали. Частями. Как могли. Это был своего рода кредит от мира. Беспроцентный. Не бросить в беде ближнего. Помочь соседу. Выручить в трудный час родню. Не оставить посильным вниманием и опекой земляка. Выросший в деревне, воспитанный деревенской общиной, которая всегда устами стариков поощрит добрые поступки подростка и осадит перед недобрыми, Жуков сохранит заветы этого особого мира на всю жизнь. Когда достигнет материального благополучия и достатка, будет щедр к родным и близким. Заботлив по отношению к многочисленным племянникам и племянницам, гостеприимен. Родня всегда будет окружать его и в московской квартире, и на даче, и даже в гарнизонах. Он любил, чтобы вокруг него были родные лица, звучал родной говорок. Куда бы судьба ни забрасывала его, он старался иметь при себе хотя бы малую частичку своей родной Стрелковщины. Ко всему прочему земляки были надёжны.

6

Но полоса бед не заканчивалась. Маршал вспоминал: «Год выдался неурожайным, и своего зерна хватило только до середины декабря. Заработки отца и матери уходили на хлеб, соль и уплату долгов. Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей. Такая взаимопомощь в деревне была не исключением, а скорее традицией…» До голода дело не дошло, но до лета, до спасительной лебеды, тянули из последних жил.

Вскоре у Егора начался свой, мужской промысел. Он взял корзину и пошёл на речку Огублянку ловить рыбу. Рыбёшка, конечно, ловилась, но в основном мелочь. И тогда Егор сплёл вершу. В вершу попадались налимы, плотва, иногда щуки и лещи. Когда улов оказывался большим, Егор с удовольствием разносил рыбу по соседям. У кого в голодное время заимствовали муки, картошки, соли. Долг платежом красен.

В отроческие годы пристрастился к охоте, и эта страсть жила в нём до последних лет.

Жил в Стрелковке Прошка по прозванию Хромой. Работал половым в придорожном трактире в соседней Огуби. По тогдашним меркам Хромой Прошка был человеком зажиточным. Он даже купил себе ружьё и стал ходить на охоту. Только вот собаки у него не было. К тому же, как оказалось, для охоты на зайцев, к примеру, нужна была гончая, а для охоты на уток и вальдшнепов – легавая. И хоть Хромой Прошка считал себя человеком зажиточным, заводить таких дорогих собак оказалось заботой непосильной.

Хромой Прошка был постарше Егора. Однако они дружили с детства. Мать Прошки на крестинах Егора держала младенца на руках перед купелью, а потом, голенького, принимала от батюшки. Так что Хромой Прошка доводился ему почти роднёй и на охоту брал его по-родственному.

Поскольку в лес они ходили вдвоём, а ружьё было одно, то и стрелял из него владелец – Хромой Прошка. Егору доставалась другая охота: зимой он делал заячьи загоны, распутывал заячьи «малики» и со временем настолько постиг загадочную азбуку заячьих следов, что в несколько минут определял, где на днёвку залёг косой и как лучше поднять его на выстрел Прошки. По одному рисунку следа тут же определял – беляк или русак. Различал концевые, жировые, гонные и взбудные следы. Знал, что если заяц сделал смётку – далеко спрыгнул со своего следа в сторону, то где-то недалеко в укромном месте, обычно в густом кустарнике с пожухлой травой, и залёг. Иногда они с Хромым Прошкой брали зайца прямо на лёжке. Бывало, что и упускали. Прошка мазал или вообще не успевал приложиться и выстрелить. Тогда Егору приходилось снова выслеживать косого, топтать снег по новому кругу. Так в доме появился солидный приварок из зайчатины.

А в конце каждого лета ходили на уток. В августе на крыло становилась молодь. В хорошие годы, когда Протва не разливалась от летних дождей и не гибли в камышах кладки утиных яиц, выводки были большими. За одну охоту могли добыть до дюжины жирных крякв. Стрелял, как всегда, Хромой Прошка, а Егор плавал за подранками. Конечно, Прошка давал и Егору пальнуть раз-другой по летящим уткам, но такое счастье бывало редким.

Случались дни, когда на охоту отправлялись втроём. Егор уговаривал Хромого Прошку взять с собой в лес или на болота друга-однокашника Лёшку Колотырного. Колотырный – это прозвище. Настоящая же фамилия – Жуков. Скоро их обоих, гармониста и танцора, призовут казёнными повестками «под красну шапку», вручат коней, шашки и короткие кавалерийские карабины. И понесут их боевые кони сперва на одну войну, потом на другую, Гражданскую, а потом начнётся служба. Коноводом у командира красного кавалерийского полка Георгия Жукова будет верно служить красноармеец Алексей Жуков, которого комполка по-прежнему будет окликать Колотырным.

Охотничьи навыки Жукову пригодятся очень скоро – в Первую мировую войну он будет воевать в команде конной разведки.

7

На текущую реку, на то, как Протва по-хозяйски деловито, без суеты и напряжения, управляется со своей извечной работой, маршал мог смотреть часами. То думалось, и думы были хорошими. То вовсе ни и чём не думалось, потому что его обступала родина, проникая в самую душу, и становилось легко и свободно, как в детстве. Таким беззаботным и безмятежным можно быть только на коленях у матери и на родине.

Протва была главной летней забавой стрелковских детей. Протва и приточная Огублянка, где Егор ставил собственноручно сплетённую из молодого тальника вершу. Зима проходила на Михалёвых горах. Лыжи да «ледня». «Ледня» – изобретение местное. Обычно это старое, изношенное решето или донная часть плету́хи (корзины). Их обмазывали свежим коровьим навозом и морозили. Чтобы изделие прослужило дольше и скорость была выше, сию процедуру надобно было проделывать не единожды. С одной стороны, с посадочной, обычно присыпали сенной трухой и перед вымораживанием прихлопывали, чтобы ягодицы во время катания не прилипли к коровяку.

Егор слыл среди своих одногодков заводилой и атаманом. В драках, если нельзя было решить «по-честному», бился до последнего, хоть бы и один против десятерых. Не хитрил, старался взять силой и нахрапом. Впоследствии это проявится в планировании и проведении армейских и фронтовых операций. Был не по годам силён и ловок. В драках «стенка на стенку», когда сходилась деревня на деревню, – надёжен и храбр. Коренаст. Пилихин! Во время «кучи малы» он двигался молниеносно и держался как ванька-встанька. Сбить с ног в драке его было просто невозможно.

Детство прошло. Пришла другая пора – начал «девкам на пятки наступать». Драки не закончились, но тоже перешли в другую стадию, более яростную. Кулаками и грудью ревниво отгонял соперников от своих избранниц. Однажды на танцах, когда уже жил в Москве, а в Стрелковке бывал только наездами, положил глаз на одну приезжую из Малоярославца. Танцевала она хорошо, даже ему не уступала. Но было известно: она – невеста местного почтальона. «Егор, не лезь, – предупредили друзья, – у него револьвер». Егор только ухмыльнулся и тут же, в порыве захватившего его азарта выхватить у почтальона руку красавицы, сложил непечатную частушку:

 
У него – револьвер,
У меня – рогатка…
………………………
………………………
 

Почтальонам выдавали личное служебное оружие, так как их работа была связана с перевозкой ценной корреспонденции и крупных денежных сумм. Почтальон, не отличавшийся силой, на всякий случай не расставался со своей «привилегией» и на гулянках. Егор это знал, но револьвер его только раззадоривал. Когда началась драка, почтальон схватился за оружие. Егору это только и надо было: он ловко выбил револьвер из руки соперника. Перед тем как разрядить и забросить в кусты, он внимательно рассмотрел свой трофей. Револьвер ему понравился. Он впервые держал боевое оружие. Почувствовал в руке надёжную тяжесть. Выбрасывать в кусты револьвер было жалко.

Ещё до отъезда в Москву был на танцах случай. Его тоже помнят на Стрелковщине. Егор до того пристрастился к пляскам на вечеринках, где старшие парни и девчата встречали его, как артиста, что, когда однажды перед вечеринкой выяснилось, что его штаны мать только что замочила для стирки, он надел длинную холщовую рубаху и побежал на танцы без штанов. Завидев Егора в таком наряде, гармонист заиграл «русского». Все замерли: выйдет Егор или просидит, затаившись в кустах. Вышел! Да так отодрал, с такими выходцами и крюками, что парни с восхищением ухали, а девушка ахали, стараясь и потешиться, и подбодрить плясуна. Но когда пошёл на «маятник» да с подскоком, рубаха его пошла пузырём и между ног что-то болтанулось. Парни ухнули ещё громче, а девчат разобрало так, что они уже и не смеялись, а верещали и торопливо утирали ладонями слёзы, чтобы не застили глаза и не мешали видеть новые картины. Но ничего удивительного дальше не было. Егор учёл ошибку и пошёл не вприсядку, а полуприсядкой, чтобы из рубахи опять чего не вывалилось.

Танцы доводили Егора почти до исступления. Драка с почтальоном возникла во время танца. Если бы не танец, он, может, и не рискнул бы броситься на почтальона. Эта безрассудная, отчаянная храбрость впоследствии тоже проявится – и во время учёбы и службы, и на фронте, и во время стычек со Сталиным и Хрущёвым, и на войне – на одной, на другой, на третьей и на четвёртой, самой большой и продолжительной, которая сделает его первым маршалом победившей страны.

На гулянках первенства не уступал. За девчатами ухлёстывал лихо и напористо. На родине, пока были живы его погодки, вспоминая деревенские гулянья с танцами, шутили: так, мол, и воевал – и когда солдатом был, и когда полководцем.

Вспоминал и он ту пору. И деревенские вечорки. И гармонь. И девчат на кругу, где одна другой веселей и краше. А как взять ту, которая особенно пришлась по нраву? Танцем! Срубить наповал лихим плясом!

Когда работал над «Воспоминаниями и размышлениями», своему редактору журналисту Анне Миркиной в порыве откровения рассказал: «Я, когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были девушки! Ухаживал за ними. Была там одна – Нюра Синельщикова – любовь была». Анне Миркиной нужен был материал о ранних годах маршала, о родине и друзьях юности, о первых волнениях крови. Этот фрагмент интервью так и остался в её рабочем блокноте. В мемуары маршала он, к сожалению, не трансформировался.

Крепко его тогда захватило первое чувство. До утренней зари просиживал с девушкой на крыльце её дома. Все стрелковские тропки они исхаживали за ночь. А как выплясывал он перед ней!

У Лёшки Колотырного была гармонь. Играл он на ней залихватски. А Егор плясал. Так, на пару, они и срубали девчат в окрестных деревнях и сёлах. Поскольку игрища в Стрелковке были раз в неделю, то в другой и третий день надо было идти в Огубь или в Костинку, а то и в Трубино. Они и ходили. В Лёшке Колотырном девчата души не чаяли, потому что – гармонист. А Егора любили за лихой пляс.

Нюра Синельщикова была красавица из красавиц. Были у неё ухажёры и завиднее Егора Жукова из бедной семьи. Так что первенство перед деревенской красавицей пришлось утверждать не только лихим плясом, но и кулаками.

Анна Ильинична Фёдорова из Чёрной Грязи вспоминала: «Была я маленькая, сидела на печке и видела, как Егор Жуков приходил к моему старшему брату Семёну. Они дружили. Был он из бедной семьи, ходил в рваных ботинках». Но эти воспоминания Анны Ильиничны – о более ранних летах. А вот что она вспоминала о юности Жукова: «Когда Жуков в юности приезжал из Москвы в Стрелковку, то в деревне говорили: «Егор приехал, на вечеринке драку жди…» Так оно зачастую и случалось.

Однажды после очередной драки местные парни подкараулили Егора, хорошенько намяли ему бока, связали и бросили в канаву с крапивой: «Вот тебе наши девки, хлюст московский!..»

Но Нюра по-прежнему была для него дороже всех на свете, и жизни без неё он не представлял. Как на крыльях летел из Москвы в очередные праздники и в выходные. Но однажды уехал с дядюшкой Михаилом Артемьевичем на ярмарку в дальний город, потом на другую, а когда прилетел в Стрелковку, ему сказали, что Нюру сосватали в другую деревню. Старики вспоминали: «Целые сутки, день и ночь, Егор ходил вокруг её дома и не своим голосом кричал: «Нюрка! Что ты наделала!»

Вспоминают местные и другое. Когда вышли мемуары маршала «Воспоминания и размышления», он вскоре в очередной раз приехал на родину, разыскал свою первую любовь и преподнёс ей книгу с такой надписью: «А. В. Синельщиковой – другу моего детства на добрую память».

Другу детства… Словно и не было ни юности, ни первой любви. Крепко же он зажимал старую рану, ни капли живого чувства не пожелал уронить.

8

Сельский учитель Сергей Николаевич Ремизов принадлежал к той породе русских подвижников из разночинцев, которые пришли в сельскую глухомань в конце XIX – начале XX века и занялись делом народного просвещения с такой энергией и самоотдачей, как никто в истории России никогда этим не занимался. Новая волна, но уже политпросвета, придёт в деревню и уездные центры только при Советской власти. Родился Ремизов в Угодском Заводе в семье священника. В тот год, когда в Величково из Стрелковки с холщовой сумкой через плечо пришёл в первый класс Егор Жуков, учителю было уже около сорока, из них двадцать два года работы в школе. Как окончил учительский курс Калужского духовного училища, так сразу же и был определён в только что отстроенную, пахнущую свежей сосной школу в Величкове. «За усердное отношение к школьному делу» неоднократно поощрялся по ведомству Малоярославецкого уездного училищного совета. «За ревность в наставлении детей в вере» получил наградную Библию от Синода. Через несколько лет после прибытия в Величково окончил Педагогические курсы в губернской Калуге. Постоянно занимался с детьми сверхурочно. Личность незаурядная, обладающая явным и ярким педагогическим талантом.

Присмотревшись к Егору Жукову, Ремизов пристрастил его к чтению. С тех пор книги стали частью жизни Егора, воспитателями и ангелами-хранителями его души. То, что недодали ему отец, мать и дядюшка, он добирал из книг. Но и войдя в зрелые лета, книгу продолжал любить молодой любовью. Однажды Ремизов взял Егора вместе с другими мальчиками и девочками в Угодский Завод на вечернюю службу. Учитель построил их на хорах. Уже шла служба. И вот по его знаку дети завели «Богородице, Дево, радуйся…». Они пели так складно, их голоса так высоко и правильно взлетали под купол, расписанный золотыми и голубыми фресками, что у Егора захватило дух. Радовались и они, радовался и Сергей Николаевич, радовались и родители, пришедшие на службу, потому что происходило это на один из великих праздников, может, на самую Пасху. Хоровое пение – это тебе не пляска в кругу под гармошку, когда можно вольно выделывать всякие кренделя да «хлопушки», тут надо соблюдать лад и знать меру, не перебрать го́лоса и не таить его излишне за другими голосами. Иногда во время пения он видел слёзы на глазах учителя, и тогда понимал, что он доволен тем, как у них получается.

Церковно-приходская школа для крестьянских детей находилась в деревне Величково, что вниз по течению Протвы между Стрелковкой и Чёрной Грязью. Сюда ходили дети четырёх деревень: Лыкова, Величкова, Стрелковки и Огуби. Учительствовал в ней, как уже выше было сказано, Сергей Николаевич Ремизов. Отец его, о. Николай Ремизов, к тому времени уже заштатный священник угодской Никольской церкви, «тихий и добрый старичок», преподавал в школе Закон Божий.

Сестра Маша пошла в школу годом раньше. Егор в первый класс пришёл уже подготовленным: бойко читать и писать печатными буквами он выучился по Машиному букварю. Вспоминал: «Некоторым ребятам родители купили ранцы, и они хвастались ими. Мне и Лёшке вместо ранцев сшили из холстины сумки. Я сказал матери, что сумки носят нищие и с ней ходить в школу не буду.

– Когда мы с отцом заработаем деньги, обязательно купим тебе ранец, а пока ходи с сумкой.

В школу меня вела сестра Маша. Она училась уже во втором классе. В нашем классе набралось 15 мальчиков и 13 девочек.

После знакомства с нами учитель рассадил всех по партам. Девочек посадил с левой стороны, мальчиков – с правой. Я очень хотел сидеть с Колотырным. Но учитель сказал, что вместе посадить нас нельзя, так как Лёша не знает ни одной буквы и к тому же маленький ростом. Его посадили на первую парту, а меня – на самую последнюю».

Величковскую начальную школу выстроил на собственный счёт здешний землевладелец князь Николай Сергеевич Голицын в 1888 году. Почти каждый год он выделял средства, здание подновлялось и благоустраивалось, так что в классах всегда пахло свежей смолой. Согласно «Правилам о церковно-приходских школах», изданным в 1884 году, Величковская школа, её общий духовно-нравственный тон и учителя должны были заложить добрую основу подрастающего поколения и утверждать в народной среде православную веру. В день открытия школы благодарная крестьянская община преподнесла щедрому строителю и попечителю две богато изукрашенные, в серебряных окладах иконы – святителя Николая и «Иисус Христос на престоле, благословляющий приходящих к нему детей». Растроганный князь тут же передал дары школе: с той поры «в каждом из двух классных помещений находилась одна икона». Строительством школьного здания попечение князя Н. С. Голицина о сельской детворе не ограничилось – он закупил всё необходимое для учебного процесса: мебель, классные доски, счёты, тетради, карандаши, перья, чернила и чернильницы, книги, предусмотренные программой, – словом, всё «в потребном количестве». Он же взял на себя расходы на выплату жалованья учителям и на все текущие надобности. Школа князя Н. С. Голицына в Величкове была лучшей в уезде и после первых же инспекций признана образцовой.

Большинство предметов Егору давались легко. Оставалось время и на проказы. Марья Ивановна Крюкова, учившаяся с будущим маршалом в одном классе, рассказывала, что она с подружкой какое-то время сидела впереди, а Егор, сидевший сзади, «озорничал». У девочки были длинные косы, и Егор во время урока цеплял на них репей. Неравнодушен он был и к её подружке; по дороге из школы домой в Стрелковку он донимал репьём обоих.

Впрочем, земляки великого полководца любят пошучивать вот на какую тему: когда слава Маршала Победы, очищенная временем от наветов, зависти и хулы, докатилась до родных мест и здесь решили построить ему музей и начали собирать материалы и свидетельства очевидцев, многие местные старухи поведали доподлинные истории о том, как Егор в своё время, когда они «ходили в девках», не мог добиться их благосклонности. Что ж, как минимум одна из этих историй была правдой…

Маша первый класс окончила с трудом. Сестре учение давалось тяжело. Её оставили на второй год. В какой-то момент родители решили: хватит попусту лапти рвать, в домашнем хозяйстве от девочки пользы будет больше. Маша разрыдалась. Судьба готовила ей повторение материной доли. И тут вступился за сестру Егор. Он стал перед отцом и матерью и твёрдо сказал, что Маша не виновата, что в учёбе она отстаёт потому, что слишком мало времени у неё остаётся для подготовки домашних заданий, что слишком много работы на неё навалено по дому, пока мать находится в извозе. Отец пытался пристрожить сына, но тот стоял на своём. И родители уступили. С тех пор брат и сестра учились в одном классе. Егор помогал Маше, если у той что-то не получалось. И никому не давал её в обиду. Одноклассники знали: если что, Егор может пустить в ход и кулаки…

Машу, родную сестричку, он будет опекать всю жизнь. Устраивать и учить племянников. Но об этом – в свой черёд.

Программа обучения в трёхклассной церковно-приходской школе была довольно насыщенной. В первом классе осваивали письмо, объяснительное чтение, изучали арифметику, Закон Божий – знание Священной истории от Сотворения мира до Вознесения Христова, при этом надо было выучить шестнадцать молитв. Два последующих года дети изучали катехизис, Символ веры, правила богослужения с обязательным посещением храма и участием в службе. Кроме духовных предметов во втором отделении школьники осваивали чистописание, русское чтение, письмо.

Труднее всего Егору давалась грамматика русского языка. Это сказывалось и спустя годы – написанное приходилось проверять со словарём.

Было в программе и такое обязательное требование: за три года учёбы, включая два лета, ученик должен был прочитать двести книг произведений русских писателей, рекомендованных Министерством народного просвещения: Крылова, Державина, Жуковского, Пушкина, Гоголя, Плещеева, Тургенева, Толстого, Аксакова…

Полный курс трёхклассной церковно-приходской школы в Величкове Егор Жуков окончил в 1906 году. Учитель Сергей Николаевич Ремизов вручил выпускнику похвальный лист с отличием и напутствовал самыми добрыми словами и пожеланиями.

9

Этот нарядный лист картона, куда рукой учителя Ремизова было вписано его имя, долго висел в доме Жуковых. И куда он впоследствии подевался, никто так и не вспомнил. Время вскоре так зашевелилось, так задвигалось, что не только картонные похвальные листы вместе с их владельцами, но и целые семьи, да что там семьи – сословия, исчезли с лица земли в бывшей Российской империи, ставшей Советской Россией.

Маршал навестил могилу отца. Кто-то ухаживал за ней. Покрасил оградку. На памятнике ни паутинки, ни сосновых иголок, которыми буквально засыпаны соседние холмики. Видать, кто-то приходил на Пасху. Крашенная луковой шелухой бурая яичная скорлупа. Яйца, видимо, съели бе́лки. Их здесь всегда была пропасть, бегали по могилкам, прыгали по крестам.

Могилу учителя он так и не нашёл. Сказал водителю, кивнув на безымянный полузатоптанный холмик, заросший мохом и черничником:

– Володя, налей стакан и положи хлеб. Туда, на ту могилу.

Водитель вытащил из корзины чистый стакан, наполнил его до пояска, сверху положил скибку хлеба и, раздвинув мох, поставил на холмик.

– Что, Георгий Константинович, кто-нибудь из родных?

Маршал ответил не сразу.

Влажная тень подлеска была раем для комаров. Они облепляли лицо и руки и будто гнали их с кладбища. Водитель срезал несколько побегов молодой липы, связал их в веничек и подал маршалу.

– Тут, Володя, везде родня. Одних только Жуковых вон сколько могил.

Искал маршал и ещё одну могилу – земского доктора Николая Васильевича Всесвятского. Когда-то доктор Всесвятский спас ему жизнь. В буквальном смысле. Вытащил из тифозной горячки. Но и этой могилы не нашёл. Как быстро время сравнивает свои курганы. Человеческая память крепче, надёжней. Но и она когда-нибудь исчезнет. Время, всемогущее время, и её растворит…

Прежде чем покинуть кладбище, они отыскали развалины часовни. Красные, покрытые мохом и лишаем кирпичи были разбросаны по всему периметру фундамента. Одна из арок уцелела, и по её очертаниям ещё можно было воссоздать в памяти и размеры часовни, и высоту её стен, и даже, по памяти, вообразить купола.

В двадцатых всё полетело к чёрту.

Как узнал он от земляков, Сергей Николаевич Ремизов в последние годы, уже в советские, собрал группу детей и занимался с ними здесь, в кладбищенской часовне, превратив её в школу. Новая власть ему не препятствовала. Однажды в часовню пришёл инспектор из отдела образования, посидел на занятиях, послушал, как Ремизов читает детям рассказ А. П. Чехова, пожал тому руку и ушёл.

Ни часовни, ни могилы учителя время не сохранило.