Текст книги "Франсуаза, или Путь к леднику"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fransuaza-ili-put-k-ledniku-55145.jpg)
Автор книги: Сергей Носов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
12
Доктор Фурин с этого и начал занятие. Предложил обсудить.
– На птичьем? На тарабарском? – спрашивали курильщики.
– По возможности на человеческом. Но… У вас уже есть опыт регресса, представьте, что вы малые дети.
В Интернет вхожи все: все уже знали, что случилось в Перу.
По-детски, однако, не очень пошло – больше по-взрослому.
Сразу же возник не детский совсем спор о стоимости перуанского легкого. Цены предполагались разные, но в любом случае все сходились во мнении, что стоимость легкого отечественного курильщика, указанная в позавчерашнем прейскуранте, сильно была занижена. И вообще, за державу, как обычно, обидно. Вот, говорили, если б украли из нашего музея гигиены (все без исключения участники группы там вчера побывали), если бы, интересовались, из нашего украли нашего курильщика легкое, сообщило бы агентство Рейтер об этом и узнали бы о нашей краже в Перу?
Данный вопрос породил неожиданную идею: украсть из музея гигиены легкое нашего курильщика и переправить его как-нибудь перуанцам, выдав за то, украденное у них, глядишь, и заплатят обещанные две тысячи долларов. Предложение заинтересованно обсудили, причем с точки зрения выполнимости предприятия, не беря во внимание нравственный аспект проблемы. Решили, что подмену непременно заметят: наше легкое заспиртовано и находится в баночке, тогда как легкое, украденное в Перу, можно было трогать руками, значит, оно субстанционально было другим.
– Интересно, – сказала Маша (кошка, Вышний Волочёк, розовый), – кому захочется трогать руками легкое курильщика?
Предположили: слепым. В зарубежных музеях многие экспонаты разрешено трогать слепым.
– Если бы я была слепой, все равно бы не стала трогать легкое курильщика, – сказала Маша, брезгливо поморщившись.
С ней согласились.
– Остановимся на этом моменте, – сказал доктор Фурин. – Пусть каждый назовет главную причину отказа потрогать легкое руками.
Называли причины по кругу – «по солнышку». Были такие: «Оно скользкое», «Оно гадкое», «Оно настоящее»… Адмиралов сказал: «Чужое не трогаю».
Всех удивил ответ Любы: «Оно заразное». Чем же может заразить легкое курильщика? Люба не знала, чем. Она была во власти иррационального.
– Меня сейчас стошнит, – сказала Маша.
– Хорошо, – доктор Фурин был обсуждением доволен, его заговорщицкая улыбка могла бы навести на мысль, что это он сам организовал похищение в столице Перу – специально для сегодняшнего занятия. – Нет, друзья мои, оно не заразное, наоборот, оно целебное, – веско произнес доктор. – Не спрашивайте меня, как им удается обрабатывать те или иные внутренние органы, чтобы в естественной природной среде они сохраняли натуральную форму, цвет и фактуру… это не моя специальность, как вы понимаете, я занимаюсь другим… но знаю точно: прикосновение к такому легкому – к натуральному легкому курильщика! – имеет следствием сильнейший терапевтический эффект. Вот зачем это легкое надо трогать руками. Курильщик, прикасающийся к пораженному легкому своего товарища по вредной привычке, к несчастью уже покинувшему этот мир, с высокой степенью достоверности впредь не возьмет в рот сигарету!
– Что же будет, если откусить кусочек?! – сострил Валентин (леопард, Рим, ярко-багровый) и сам засмеялся.
– Валя! Меня сейчас вырвет тебе на колени!
Доктор Фурин сказал:
– Не беда, что мы не располагаем таким высококачественным легким курильщика. Мы придерживаемся другой методики. У нас есть вот это, – в его руках появилась коробка. – Догадайтесь, что внутри.
– Легкое? – закономерно спросила группа.
– Именно так.
– Неужели нашего курильщика?
– Да, представьте себе, я не шучу. То самое легкое курильщика, которое вчера вы все могли видеть в музее!
Доктору Фурину не хотели верить. Ни при каком раскладе в коробке не могло находиться легкое курильщика, еще вчера экспонировавшееся в музее. Хотя бы потому, что коробка была относительно плоской.
Он положил коробку на стол и, обведя взглядом собравшихся, резким движеньем открыл ее:
– А вот!
Зачерпнул из нее обеими руками нечто, и с полуметровой высоты посыпались в коробку, кувыркаясь в воздухе, маленькие картонки неправильной формы.
– Это пазл! – объявил доктор Фурин. – Вам надлежит собрать легкое курильщика, увеличенное в сто сорок раз. Это важнейшая часть нашей психотерапии курения!
По его указанию все сели на пол, тут же на полу развернули картонное поле для пазла в виде прямоугольника. Элементы пазла числом порядка семисот тоже рассыпали на полу.
– Будьте как дети! – напутствовал курильщиков доктор Фурин. – Ползайте на коленях, спорьте друг с другом, отстаивайте свое мнение! Докажите мне, что вы сплоченная группа. Что вы способны собрать легкое курильщика за четыре занятия!
Ползая на коленях вместе с другими участниками группы, Адмиралов пытался найти хотя бы две подходящие друг к дружке картонки. Доктор Фурин говорил, прохаживаясь между сидевшими на полу:
– Задача непростая. У вас не будет контрольного изображения объекта. Отсылаю вас к вашей памяти и вашему воображению! К вашим… не будем скрывать… к вашим страхам!.. Дерзайте, друзья, дерзайте!
Потом он сел за стол. И Адмиралову, сидевшему на полу, почему-то очень захотелось выкурить сигарету. Чтобы отвлечься, он подполз на коленях к Любови.
– Как ваш муж? – спросил Адмиралов. – Обошлось?
– О да! – горячо отозвалась Любовь, примеряя одну к другой две картонки. – Вчера обошлось. Вы не представляете, как я напугалась.
– Он похож на буддистского монаха.
– Что-то есть. Мой муж путешественник. Индия, Вьетнам, Китай, Непал…
– Это как путешественник? Профессиональный? Как Пржевальский?
– Где вы встречали сейчас Пржевальских? Просто он, когда есть возможность, куда-нибудь уезжает. Я тоже с ним иногда, но обычно у меня нет возможности отлучаться надолго. А вы знаете, кто самые большие ревнивцы? Моряки дальнего плавания и вообще путешественники. О, вы ничего не знаете. Смотрите, подходят, – она нашла две сопрягаемые картонки.
– Что-то он не похож на ревнивца, – сказал Адмиралов. – Надеюсь, он уже поправился.
– Спасибо, Андрей, – ответила Любовь. – Говорят, патологическая ревность не лечится. А вот уже три месяца без эксцессов. Нет ничего деревянного постучать?
Пол, по которому они ползали, был покрыт ковролином. Единственным деревянным здесь был стол. Люба потянулась к нему и трижды постучала по деревянной ножке.
– Прошу не расслабляться, – выступил из-за стола доктор Фурин. – Все сосредоточились только на одном!
– Если бы здесь нам с ревностью не помогли бы, – шепнула Любовь, придвинувшись к Адмиралову, – я бы сюда не пошла от курения. Нет-нет, – обратилась она громко к Полине (стрекоза, Одесса, зеленый), – вы же видите, они не подходят.
Доктор Фурин иногда вставал из-за стола, подходил к собирающим пазл и, присев на корточки, что-нибудь им подсказывал. Похоже, этот пазл он знал хорошо. Может быть, даже мог собрать с закрытыми глазами.
Но, несмотря на его подсказки, до конца занятий сумели собрать не более десятой части легкого курильщика. Доктор Фурин сказал, что это нормально, опыт подсказывает, что в следующий раз работа пойдет быстрее. Сохранность собранного он гарантирует. Незадействованные картонки сложили в коробку.
– Когда теперь ночью глаза закроете, не пугайтесь, если увидите то, что здесь у вас получается. Если с закрытыми глазами получается то, что здесь получается, это будет очень хороший знак, – сказал доктор Фурин, со всеми прощаясь.
Адмиралов, прежде чем уйти домой, зашел в туалет, а, когда он возвращался по коридору, в кабинете № 8 приоткрылась дверь. Высунулся психотерапевт Константин Юрьевич Крачун:
– Можно вас на минуту?
– Меня?
– Да, Андрей Андреевич, именно вас.
Вошел.
13
Я понял, что до сих пор не знал горных дорог, а если что и принимал за горные, то были сущие пустяки. Горная дорога – это вот когда посасывает под ложечкой ни в каком не фигуральном смысле. Поражает уверенность водителя, в чертах лица которого поневоле ищешь признаки маниакальности. Хотя тень маниакального ужаса на наших лицах – это как раз то, что должно веселить его. Он действительно весел.
Грудоподобные горы сменились кучеподобными.
Выезд на день из Леха, всего-то делов. А впечатлений, черт их дери, выше головы, слов не хватает!
Ровная однородная поверхность крутого склона горы пересечена почти пунктирной царапиной. Она не бросается в глаза, когда, выехав из-за поворота, открывающего взгляду очередной потрясающий вид, обозреваешь во всей полноте этот вновь предъявленный склон, больше похожий на стену, которая должна вот-вот осыпаться, и только потому, что знаешь, быть тебе где-то там – после еще одного загиба дороги, только поэтому и признаешь в той нечеткой царапине свой будущий путь.
Франсуаза! Ты поняла, что я сказал? Ты способна воспринимать столь длинные предложения?
Упрощаю. Представь: большая куча песка. Отсечем и уберем половину, а посередине среза наметим соломинкой горизонтальную линию – вот это и будет наша дорога.
Первая мысль: проехать там невозможно – и вдруг замечаешь медленно перемещающуюся точку, частицу, крупицу, соизмеримую с теми песчинками, из несметного множества которых состоит эта куча-гора. Что такое? Да неужели машина? А что же еще?! Беспокойную точку соотносишь с реальным объектом вроде того, в котором сам, вцепившись в держалку над дверцей, сидишь рядом с невозмутимым водителем, – вот тебе и масштаб для всей картины, и особенно для зрелища пропасти! Взбодрись: они едут навстречу и вам еще предстоит разъехаться!
Все ниже и дальше покинутая долина. Она каждый раз открывается взгляду на завершении очередного витка дороги. С каждым разом зеленое пятно уменьшается, тает, как, испаряясь, тает таинственный реактив, пролитый на стол. Послушай-ка, Франсуаза, уж если меня потянуло на такие сравнения, скажу тебе, на что похожа однородная поверхность того жутковатого склона – на легкое курильщика, вот на что! Но тебя, сколько помню, этот экспонат не очень увлек. Подожди, не сбивай меня с мысли.
Появляется снег. Снег и выше дороги, и ниже дороги. Еще чернеют крупные камни. Чем дальше, тем меньше впереди черноты. Всюду снег, и снежная пропасть по левую руку постепенно сходит на нет – мы приближаемся к перевалу.
Это Чанг Ла. Вот куда мы забрались!
Что-то пестрое впереди, шевелящееся. Это тысячи трепещущих на ветру флажков окутывают ступу на перевале.
Частично занесенная снегом времянка в виде белой невзрачной коробки с узкими окнами и щит на ней: “INDIAN ARMY”. Остановились. Ветер готов сорвать очки твои черные (то есть мои). Натяни на уши шапку! Если есть, надень капюшон!
Четыре джипа еще – мы здесь не одни. Красная стрелка зовет в “INDIAN ARMY”. Нам обещают “Complimentary HOT TEA”.
Молчаливый военный от лица армии угощает чаем забравшихся сюда путешественников. Его лицо защищает черная маска. Металлические стаканы сами моем в тазу, обязанность военного – управлять краном титана.
В стороне – на условной обочине – кузов автомобиля торчит из снега, стекол нет, правый борт вмерз в лед – кому-то сильно не повезло: начало прошедшей зимы застигло на перевале.
Большая палатка с красным крестом: “FREE MEDICAL AID”. Это правильно, это разумно. Кружится голова, едва не заплетаются ноги, вот и Люба говорит, что ее замутило как будто. Пожалуй, все-таки мы обойдемся без помощи военного фельдшера, просто не надо на этой высоте задерживаться.
Все в черных очках, у некоторых пол-лица закрыто шарфами до глаз. Это из тех джипов. Радостно фотографируются у вывески, обозначающей высоту в футах и метрах. Первых – 17586, вторых – 5360. Мать честная, мы выше пяти километров! А то я смотрю, снежные пики вдали – они ж на уровне глаз!
Таких высоченных дорожных перевалов больше нет нигде в мире.
Глазам не верю, говорит наш с тобою биограф, глядя на далекие вершины гор: мы ведь выше Казбека! (Словно Казбек в Гималаях…)
А Командор говорит: почти что Эльбрус. (Только мы в Гималаях, а он про Эльбрус…)
Тут еще храм – небольшой, причем индуистский. Размером, пожалуй, меньше троллейбуса… Трезубцы, символы Шивы, торчат из снега. Двери открыты, путь расчищен от снега: “JAI CHANGLA BABA BE KIND TO ALL RANKS AND FAMILIES”. Надо пройти под дугой с бронзовыми колокольчиками и подняться по разноцветным ступеням, их не больше десятка, но, честное слово, нету сил никаких. К тому ж там надо разуться. Наклониться – шнурки развязать? О, нет. Только не здесь. Но что же этот Чангла баба, он так и живет на перевале? Невероятно. Не может быть!
Ошметки облака ползут над нашими головами, задевая флаг над храмом и низкую крышу армейской постройки.
Пора уезжать. Спасибо за чай. Главное, чтобы водитель головой не поплыл, нам еще ехать и ехать. Нет, кажется, не плывет. Улыбается. Дело привычки. Лично я уже с трудом различаю дорогу. Плыву. Поздравляю себя: меня укачало.
Минуя заснеженную седловину, спускаемся вниз по другой стороне хребта. Щит на спуске предупреждает о сходе лавин. Наш водитель буддист. Его брата призвали в армию, ему служить пять лет. Неслабо! – Люба сказала. Командор со знанием дела, с видом стратега объясняет нам, дуракам, военное значение здешних дорог. Потеряй дорогу – потеряешь весь регион. Вот почему за дорогами, за их состоянием следит индийская армия.
Горы меняют облик, становятся глаже, положе. Горы похожи теперь на стадо спящих слонов. Слоны стряхнули снег и уснули. Снег лишь на дальних вершинах.
Перед спуском в долину проверка документов. Расписываемся в каком-то журнале, это хорошо, что от нас ждут возвращения.
Несколько домиков, палатки, речка. У дороги – стадо овец. Каменистую поверхность пересекает тусклая зеленоватая полоска, на ней пасутся белые кони.
Теперь с гор как будто сняли толстую кожу, и мускулы обнажились.
Ровной гладью – белый песок. Если б не гладь, эту белую протяженную пустыню можно было бы принять за широкую молочную реку.
Тени от облаков скользят по горам, отчего кажется, что горы шевелятся.
Маленькое облако под нами легло туманом на белой песок.
В пространстве между расступающимися горами зажглась небесная чистота – это синь священного озера Пангонг.
Скоро я смогу убедиться, что не обманут: эта расщелина, заполненная водой, – одно из красивейших мест мира.
Вода и небо здесь одного цвета. Горы на той стороне – как окаменевшие облака. Дно покрывают гладкие камни. К нам слетаются чайки, когда мы стоим у кромки воды.
Водитель занят машиной, он единственный из нас, кто знает, чем занят.
Мы забываем договориться о сроках и, сами не зная зачем, разбредаемся. Каждый зачем-то куда-то идет. Каждого что-то к себе поманило. Командор почапал по берегу, да так далеко, что стал исчезать из вида, – не в Китай ли рванул? – где-то там, за другими горами, озеро Пангонг пересекает граница. Наш с тобою биограф, словно ошалев от красоты и свободы, петляет по широкому берегу, усеянному мелкими камушками. Он удаляется от воды, и я не удивлюсь, если ради умонепостижимого вида полезет на гору. Люба дошла по косе до предела суши и стоит неподвижно на самом кончике песчаного, едва различимого мыса – она как будто шла по воде. Я себя обнаружил на шершавом обветренном камне. Оборачиваюсь и вижу за спиной стадо коз, голов так под сотню. Между козами прохаживаются две невысокие женщины, кажется, дочь и мать. Козы, с шерстью до самой земли, то расходятся, то сбиваются вместе. Непонятно, чем они здесь могут питаться. И не совсем понятно, откуда и куда их гонят. Я отвлекаюсь на горы и облака, а когда снова ищу глазами стадо, оно уже ушло далеко. Не слишком ли быстры в здешних просторах перемещения? В этом наиспокойнейшем, кажется, месте передвигается, похоже, любой, не торопясь, но стремительно.
Я направляюсь к Любе и удивляюсь, как быстро оказываюсь рядом с ней. Идти пришлось по самому краешку песчаного мыса: этот мыс похож на сильно вытянутую букву А, выше перекладины заполненную водой. Ветер играет рябью в почти треугольной лужице-озерце.
Так бы здесь и стояла, говорит Люба. Как ты думаешь, приходило ли кому-нибудь в голову залезать на тот ледник? (Это о той стороне, где над голыми прибрежными горами возвышается сточенным лезвием ледяной хребет.) Думаю, вряд ли. Зачем? Хотя в голову все что угодно может прийти.
Люба спросила, не знаю ли я, куда он пошел. Надеюсь, шучу, не в Китай. Ты не обратил внимания, он с конвертом? Нет, я не видел (когда речь заходит об этих конвертах, я начинаю напрягаться немного).
Люба не выглядит счастливой. Знаешь, он все-таки купил вчера кость человека. Какую кость? (Я не сразу понял.) Да ту! – трубят в которую. Ну ладно, хочу ее успокоить, какой-никакой сувенир. Если что, отдадите в музей музыкальных инструментов. Канглинг у нас, наверное, трудно достать. В конце концов подарите кому-нибудь, хороший подарок.
Подарить берцовую кость мертвеца? Ха-ха, сказала Люба.
Доктор Фурин, он любит такое, будет рад, я сказал.
Не успели поговорить, а наш с тобою, Франсуаза, биограф уже идет по песчаному мысу. Я ж сказал, тут все на удивление скоро. Он вспомнил профессию. Подойдя, он говорит: я начинаю жалеть, что биосенсорная психотерапия не моя модальность.
Почему-то вместо метод психотерапевты часто говорят модальность, тебе так не кажется, Франсуаза?
Он говорит: я бы устроил выезд сюда, ух, как бы здесь оттянулись!
И глядит на часы: скоро в Лех возвращаться, а Макса нет. Только скоро – это когда?
Тень облака соскадьзывает с прибрежной горы, становясь невидимкой.
14
Вошел.
Психотерапевт Крачун закрыл за ним дверь и, ободряюще улыбаясь, поинтересовался:
– Как успехи, Андрей Андреевич? Ощутимы ли изменения к лучшему?
– Нет, не ощутимы совсем, – с расстановкой произнес Адмиралов, озадаченный вниманием Крачуна. – Курить еще больше хочется.
– Это нормально. Так и должно быть вначале. Пройдет. Присаживайтесь.
– Я с другими разговаривал, – произнес Адмиралов, разместившись в кресле на колесиках, – не у всех так… Вернее, только у одного меня… чтобы обратный эффект был.
– Это не обратный эффект, это в нашем случае вполне закономерный эффект, необходимый для более решительного запуска компенсаторных механизмов.
– Почему же у других его нет, эффекта этого?
– А зачем нам другие? Давайте о вас. Не хочу вам льстить, Андрей Андреевич, но по результатам тестирования получается, что вы человек очень непростой душевной организации. Да это и так видно, без всяких тестов. Полагаю, нам надо чуть-чуть подкорректировать план наших занятий с учетом особенностей вашей индивидуальности… Есть и другой фактор. Соматически у нас что?.. А вот что: проблематизирован позвоночник, как я вижу из наших записей, не так ли? С желудком нормально, печень – вполне. А вот межпозвоночная грыжа, да ведь еще и шейных позвонков – я ведь правильно говорю? – присутствует.
– А какое отношение межпозвоночная грыжа имеет к сеансам против курения?
– Не столько межпозвоночная грыжа имеет отношение к сеансам против курения, сколько ваше отношение к межпозвоночной грыже имеет к ним отношение. Непонятно выразился?
– Не совсем.
– Если бы у вас язва была, мы бы о ней говорили. А у вас межпозвоночная грыжа. Я не остеопат, я, как вы знаете, психотерапевт, грыжу я вам не исправлю, а вот ваш опыт сосуществования с межпозвоночной грыжей меня очень интересует. Будьте со мной откровенны, и мы справимся с никотинизмом как минимум.
– С чем?
– Как минимум с табакокурением, говорю. Поведайте, как вам она? Какие у вас отношения с ней?..
– Да ведь это очень личное!
– Андрей Андреевич, голубчик. Вы со стороны посмотрите. Вот вы к доктору пришли, он спрашивает вас: на что жалуетесь? А вы ему: это очень личное, говорите…
– Я ни на что не жалуюсь. Кто сказал, что я жалуюсь?
– Это я сказал: «на что жалуетесь?» А вы мне «это очень личное» в ответ сказали.
– Да нет же, это вы сказали, что я вам в ответ сказал, а я вам просто сказал, без всяких ответов, что это очень личное, а про то, что жалуюсь, я вообще не говорил…
– Разве? Хотите коньячку? – Он открыл дверцу шкафа. – Видите? Исцеленные дарят. А не взять – человека обидеть. «Хеннесси» или «Мартель»?
– Честно говоря, очень неожиданное предложение.
– Ну а что тут такого? Мы ж не общество анонимных алкоголиков, тут с никотинизмом у нас разборочки, а не с пьянством… если касаться конкретного нашего случая… Тем более – в нерабочее время… Предлагаю «Мартель»… Да вы не стесняйтесь, мне по медицинским показаниям после работы шестьдесят граммов надо, а не с кем. Извините, что не бокалы…
Он поставил на стол две стопки, впрочем, вполне презентабельные. Открыл бутылку, налил.
– За здоровье! – провозгласил психотерапевт Крачун.
– Как все неожиданно, – повторил Адмиралов, вдыхая аромат элитного коньяка.
Пригубили. Подержали во рту. Психотерапевт Крачун изобразил на лице удовлетворение с легким вопросительным оттенком, а в ответ ему Адмиралов изобразил удовлетворение с легким утвердительным оттенком.
– Конфетку? – поинтересовался Крачун.
Конфетка была «Красная Шапочка», как бы из их незабвенного детства, – трудно сказать, до какой степени вкус новодела отвечал оригинальному вкусу, но фантик был тот же.
– Да я и на… и на… никотинизм не жалуюсь. Ну курю и курю. Конечно, хотелось бы бросить… А тут жена… по знакомству, говорит… Место в группе… В качестве бонуса…
– Стесняться знакомств сегодня не надо. Я ж коньяк тоже не с каждым пью. И знакомству с вами искренне рад. Я ж сразу обратил внимание, как вы держитесь. Наблюдал за вами – у вас болит плечо и рука. И спина? И шея?
– Вот, кстати, я давно заметил: когда выпьешь, становится лучше.
– Этому есть объяснение. Но, поверьте, лучше вам этого не знать.
– Сейчас ноет скорее, чем болит… вот здесь… в плече… И шея… когда вот так поворачиваю… О!
– Не надо, не надо, не поворачивайте… Подождите, у меня еще яблоко есть.
Как-то у него это все по-домашнему получилось: яблоко он расчетвертинил большим, с деревянной рукоятью ножом – безупречно кухонным, на медицинский инструмент ничем не похожим. Адмиралов вяло заключил о ноже: «Туповат», когда заметил усилие, с каким психотерапевт надавливал на яблоко лезвием, дабы преодолеть сопротивление кожуры. Крачун спрятал нож обратно в ящик стола, а дольки яблока на блюдце лежали. Константин Юрьевич взял одну.
– Первое обострение было года три назад, – сказал Адмиралов, следуя примеру психотерапевта (яблоко оказалось с кислинкой). – Ну, мне боль снимают на несколько месяцев, потом – опять заново. Я терплю.
– О да, я вижу, вы очень терпеливый.
– На самом деле она у меня застарелая, хотя мне это слово и не нравится… но это только три года как меня прихватило, а так она у меня уже с юных лет есть, только не проявляла себя…
– Да я вижу, она у вас необычная, особенная.
Адмиралов насторожился:
– Как это вы видите, разрешите спросить?
– Ну если б она у вас обычная была и если б вы знали, что она обычная, то и реакции у вас были бы соответствующими. А вы знаете, что она необычная, и реакции у вас, как бы вам объяснить… В общем, для этого, для того чтобы понять, о чем я сказал, надо быть самому психотерапевтом… как минимум.
Оба приподняли стопарики, и, посчитав, что аромат уже распробован и уяснен, оба, не сговариваясь, опрокинули махом.
– Она у меня действительно необычная, – сказал Адмиралов.
Он стал рассказывать, чем необычна и какие у нее особенности. Говорил без обиды на нее, без раздражения, даже с нежностью заметной, избегая грубое определение «межпозвоночная грыжа», он ее все местоимением «она» обозначал, и никак не иначе. Крачун слушал внимательно, сочувственно, участливо, чутко, он все ждал, что Адмиралов назовет наконец заветное имя, сам должен был произнести – без подсказки, но этого не случилось пока. Пока он не настолько раскрылся. Но говорил увлеченно.
– Когда я впервые пришел к вертеброневрологу, – увлеченно говорил Адмиралов, – и показал ему томограмму, знаете, что он мне сказал? Он воскликнул: да вы что, в детстве на голове стояли?
– Почему в детстве?
– Да потому что он сразу определил, что она у меня совершеннолетняя, понимаете? А я действительно… ну не в детстве, в отрочестве… на голове много стоял. Очень много.
– Йогством увлекались?
– Типа того.
Крачун наполнил.
– Не знаю, зачем это я вам говорю, – опомнился Адмиралов.
– Говорите, говорите, – подбадривал Крачун. – Мне нравится, как вы уважительно отзываетесь о своем недуге. Болезнь надо уважать, относиться к ней по-человечески, с достоинством…
– Вы тоже говорите уважительно, я заметил. А то часто пустяк говорят, раз-два и вылечим. А вы – без пренебрежения.
– Спасибо. Видите, как много общего у нас. То, что вы сказали, для меня ценно, поверьте. Мои коллеги, к сожалению, к болезням относятся действительно без должного уважения, часто пренебрежительно… в лучшем случае амбивалентно… А болезнь следует уважать, и врачу в первую очередь. Но чтобы это понимал пациент… с таким я впервые сталкиваюсь. Это для меня особенно ценно. И в человеческом плане, и в познавательном тоже… Впрочем, вы не мой пациент. С пациентом бы я не стал коньяк пить. Это нарушение профессиональной этики – пить коньяк с пациентом, да еще у себя в кабинете…
– Курить захотелось.
На это Константин Юрьевич ответил:
– «Мартель» предполагает сигару. Терпите! Вы терпеливый! Вы можете! – Он приподнял стопарик. – Ну? За нее. В том смысле, чтобы свой характер она показывала исключительно с лучшей для вас стороны. Ведь есть же у нее лучшая сторона?
– А вы знаете, – горячо отозвался Адмиралов, – есть!
Но, выпив, замкнулся, не стал продолжать.
Психотерапевт Крачун решил подступиться с другой стороны – рассказать о себе:
– Помню, когда в студенческие годы у меня зуб прихватило, я эту боль воспринимал как нечто предметное, как одушевленное почти… Я с ней разговаривал, как с живым человеком. Случилось это по дороге на юг, и вот, помню, вышел на перрон, это где-то на станции не помню как называется, люди туда-сюда, туда-сюда, а я ей говорю: боль-боль, покинь меня, уйди к тому с бакенбардами… И вы знаете, помогло.
– Магия какая-то, – пробормотал Адмиралов.
– В магию я не верю, – сказал Крачун. – Просто самовнушение.
– Однако жестоко.
– Самовнушение, и ничего более. Неужели вы думаете, боль моя действительно к тому с бакенбардами перешла?
– Вы же психотерапевт, кто вас знает…
– Только не надо наши возможности преувеличивать. Мы не маги, не колдуны.
Он бы с удовольствием поговорил на тему магии и шаманства, но сдержался – разговор мог бы в сторону уйти. Адмиралов сказал:
– Я бы ее не стал гнать…
– Боль?
– Я в целом о ней… о том, что вы называете моей позвоночной грыжей…
– А вы как ее называете? – спросил Крачун с напускной небрежностью.
Но и сейчас не удалось поймать на слове Андрея Андреевича, он словно не услышал вопроса.
– Вот, говорят, недуг, – рассуждал Адмиралов. – Ну да, недуг. А ко всему привыкаешь. Вот так рукой шевельну, да – чувствительно. Но чувствую, что это я, я шевельнул, а не кто-то другой. Значит, я существую! А что, скажем, жена когда пилит, оно лучше?
– Да, жена – это очень интересный момент.
– Зубы болят у всех одинаково. Там никаких нет эксклюзивностей.
– Ну не скажите.
– А вот с шейными позвонками иначе бывает. Задняя протрузия межпозвонкового диска, между четвертым и пятым, совершенно у меня особенная, вот это да. А что зубы!
– Вы сказали, что вам не нравится слово «застарелая».
– «Застарелая» – с негативным оттенком.
– Да, лучше «старая».
– Какая же старая? Она мне в дочки годится!
– Зрелая!
– Вот.
– Вижу, вам с ней не скучно.
– Абсолютно не скучно.
– Но и слово «грыжа», я заметил, вам тоже не нравится.
– А вам нравится? Были бы вы грыжей, вам бы понравилось?
– Ну как-то надо называть?
– По имени, – сказал Адмиралов. – По-человечески.
Крачун приподнял поощряюще брови, словно спрашивал: ну? ну? ну? – только брови долго не подержишь приподнятыми – пришлось опустить.
– В молодости, – произнес Крачун тоном человека, решившего излить душу, – когда я пытался зубную боль убаюкивать, то ее по имени называл: Зоя, Зоенька… У меня подружка Зоя была, и она меня бросила.
Ну куда же ближе еще… Совсем уж подсказка. Даже подумал: не переборщил ли?
– Зоя, Зоенька, – пожал плечами Адмиралов. – Что-то болезненное в этом есть.
– А как вашей?
– Нашей – что?
– Вашей – имя.
Так и спросил в лоб.
– А кто вам сказал, что у моей имя есть?
– Да вы только что сами сказали, что по имени…
– Да? Так сказал?.. Нет. Вы неправильно понять можете.
– Поверьте, я правильно пойму.
– Просто без имени действительно неудобно…
– Так ведь и я про то…
– А когда она ни на кого не похожа… И всегда рядом… То – да.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону и в пол. И вдруг сказал:
– Франсуаза.
Крачун затаил дыхание. Затем выдохнул:
– Очень.
Адмиралов скользнул по нему взглядом и вновь отвернулся.
– Очень, – повторил Крачун.
– Вам действительно нравится?
– Яхты этим именем называть. Очень.
Они выпили за красивые женские имена.
Оба почувствовали, что произошло между ними что-то очень важное.
– Вы не рыбак? – спросил Крачун.
– Нет.
– А я до подледной рыбалки охотник. Я приглашаю вас на рыбалку, на подледную. Скоро зима. В нашем центре многие увлекаются. Ящика у вас, конечно, нет?
– Какого ящика?
– Неважно. Я дам.
– Хорошо, – сказал Адмиралов.
– А еще за грибами. Но это потом.
– Хорошо, – повторил Адмиралов.
– Андрей, мы одного возраста примерно, давайте на «ты».
– Только без брудершафта.
– У нас правильная ориентация, Андрей!
– Хороший коньяк.
– А то.
Чокнулись.
– Можно вопрос? – спросил Крачун.
– Пожалуйста, – разрешил Адмиралов.
– Не знаю, может, тебе не понравится, но я хочу поинтересоваться у тебя по поводу этого…
– Чего по поводу?
– Насчет обладания… Насколько важно для тебя, что оно… эксклюзивное, персональное?
– В смысле?
– Ну, если бы я сказал, что мне бы тоже хотелось быть несколько ближе к ней, чтобы ты на это ответил?
– Ближе – это к кому?
– Ну к ней, к Франсуазе.
– Позволь, но у нас разные позвоночники… У меня мой, у тебя – твой… Как это ты себе представляешь?.. И потом, она все-таки принадлежит мне… прошу не забывать… Это очень странное предложение, ты не находишь?
– Не так понят, – огорчился Крачун. – Речь не идет о физическом обладании. Что ты, у меня и мысли не было… Я говорю лишь о персональном знакомстве… чисто дружеском. Мне бы хотелось познакомиться ближе… Стать другом… не только твоим, но и Франсуазы, то есть вашим общим другом, если вы меня правильно понимаете…
– Это профессиональный интерес психотерапевта, не так ли?
– Да, я не скрою, это в известной степени профессиональный интерес психотерапевта. Я преимущественно не кто иной, как психотерапевт, даже когда смотрю телевизор или вот пью коньяк с приятным собеседником. Если мы подружимся, а я, надеюсь, так и случится, то вам придется с этой моей особенностью как-то мириться, хотя лучше ее вообще не замечать, как я сам часто не замечаю, что я психотерапевт, но это у меня уже в силу профессиональной привычки: нельзя же все время себя ощущать психотерапевтом, на это никаких сил не хватит. Что вы скажете на этот счет?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?