Текст книги "Воспитанник Шао. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vospitannik-shao-tom-1-144242.jpg)
Автор книги: Сергей Разбоев
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава третья
Штаб-квартира в Лэнгли.
Комфорт.
Широкие улыбки на довольных, упитанных лицах.
– Ну-с, полковник Маккинрой, поначалу я мало верил в успех вашей инициативы, но результат заставил поверить, что с китайцами можно действовать свободнее. Их можно купить. Вы оказались на высоте. Не знаю только, до конца ли сумели остаться для них тем, кем состоите по документам. Но видимого недовольства они не выказывают. Опыт ваш пригодится и в других, не менее важных местах. Значит можно крупно подыгрывать на людском самомнении. Признаться, до сего момента Динстона я выше чтил. Опытный, старый кадровик, но недостаточно пластичен. Конечно, в ваших находках не бог весть что новое, но именно в вашем исполнении оно звучало убедительно и, главное, тихо. Это то, чего так не хватает нашей службе.
– Сэр, именно недостатки полковника очень действенно подыграли. Службы Китая и монахи более потешались над Динстоном, чем анализировали его действия. Так что немало уверен в том, что они в неведении как о главной цели нашего начинания, так и о тех, кто ведет всю нить игры.
– Вот это меня больше всего импонирует. Наши коллеги в последнее время часто попадаются на несущественных деталях. А здесь прямо-таки спокойно, как в чертовой заводи.
– Беспорядки на территории метрополии тоже надо учесть. Они нам в немалой степени подсобили.
– Спорно. Как сказать. Мао может использовать любой предлог для усиления своего влияния. На его счету слишком много неудач, чтобы не внести в свой актив возможность принародно шельмовать Америку. Но продолжайте, самого главного я еще не услышал.
– Сэр, мое мнение едино; мы вышли на одно из течений старых тайных сект. Даже по тем емким словам, что слышал от настоятеля, будто именно у них живет Большой Чемпион, можно утверждать, что монахи принадлежат к одному из ответвлений «Белого лотоса».
– Значит, там наверняка должен иметься исходный материал.
– Несомненно.
– Наверное, у вас имеются какие-нибудь решения относительно приобретения этого материала?
– Пока только воспитанник.
– А монахи?
– Обработке не подлежат. Босс недовольно поморщился.
– Неприятно сознавать, что в мире существуют группки, которые игнорируют твою просьбу. Монастырь богат?
– Не похоже.
– Странно. Динстон просится в Штаты.
– Это будет неожиданностью для китайцев. Вызовет подозрения.
– Пусть тогда поживет еще там. Вербованный надежды подает?
– Надо, чтобы он вжился. Но и монахи, и разведка всучили кабальные условия.
– Сэр Маккинрой, в нашем распоряжении имеется возможность развратить его. Наш образ жизни, деньги, женщины.. Неужели не очнется?
– Трудно сказать. Его глаза очень не те. Если бы он был моложе… Монахи правы: к этим годам человек сформирован внутренне. Подходить к нему можно только со стороны истины, добродетели – иначе не поймет. А если не поймет, то и убить может. В нем нет ограничительной черты. Как зверь! Закон для него ничто. Старейшины – все!
– Похоже. Те фотографии, что мы имеем, не дают повода для оптимизма. Посмотрим, что сможет сделать время. Полковник, о вас извещены в Белом доме. Очень возможно, что в недалеком будущем вас пригласят для конфиденциальной беседы. Со своей стороны отмечу, что вы должны быть прекрасно осведомлены обо всем регионе Юго-Восточной Азии со стороны крупнейших преступных формирований. Это интересует некоторые влиятельные особы. О'кей?
– О'кей. сэр.
Сутки спустя. Штат Делавэр.
Средневековый, с высокими башнями, французский замок-крепость в глубине густого ухоженного леса. Тишина. Покой.
Гостиная. Из темного дерева мебель и стены. Дорогое оружие. Портреты предков настоящего замка. Тусклые свечи. Лакеи в ливреях восемнадцатого века.
Кабинет. С высокими потолками, узкими окнами, строгой мебелью.
Господин, с довольными, но придирчивыми глазами на лоснящемся, упитанном лице.
Сейчас он строг.
– Сэр Маккинрой, оставим в стороне всю интересную шелуху с господами из ЦРУ, китайцами, монахами и самим воспитанником. Это все персонажи летящего момента. Мы не запрещаем вам импровизировать от скуки. Но нас прежде всего интересует дело. Как и вас, между прочим. Готовы вы что-либо положительное сказать?
Маккинрой сидел напротив и таким же настойчивым взглядом выдавал существо беседы.
– Если поднимать истину над поверхностью…
– Сэр Маккинрой, – хозяин по-отечески ласково наклонился к гостю, – мы с вами слишком крупные игроки, чтобы раздумывать, поднимать истину или нет. Для наций существуют склонения, отклонения и прочие литературные увертки. Учитесь в нашем кругу говорить только правду.
Вы должны в полной мере отдавать себе отчет, на какой высоте находитесь и чего должно стоить ваше каждое слово. И не только оное. Не приравнивайтесь к чиновникам государственных кухонь. Они пекутся о животе своем. Нашему кругу предстоит вершить нечто большее, чем массе.
Маккинрой галантно поклонился, продолжил:
– Суть та, что я еще не нахожусь даже на начальной линии искомого пути.
– Скверно. А полицейские источники?
– По ним не выйдешь на главарей. Тем более, что в Китае сейчас не та помпа.
– Не думаю. Сейчас там удобная обстановка для анархии и неразберихи. Неужели в таком омуте пусто?
– Может быть, что-то и есть, но на дне. Я до него даже мысленно еще не доспел. По-моему, стоит переместить взгляд на Сингапур, Гонконг, Филиппины, Индонезию. Там шансы весомее.
– Там есть наши люди. Ваш район – Китай.
– Да, да. Исторические справочники богаты на супермощные синдикаты. Даже сейчас можно выделить высветившийся монастырь Шао. Но до него не дойти. Контора до предела зашторенная.
– Значит, надо что-то такое, чтобы некоторые представители обществ вышли на контакт.
– Я часто думаю над этим: но чем и как?
– Время терпит, сэр Маккинрой, но забывать об этом нельзя. Надо искать все возможные пути. Какой-то путь может приблизить к цели и деть приемлемый ход
– Нужно, чтобы Динстон находился в Китае. Он со своей солдатской наивностью притягателен для «Триад».
– Значит, пусть будет так. Увеличим ему оклад, и он не будет так настойчив в изменении климата. Пятидесятипроцентной надбавки, думаю, ему достаточно, чтобы успокоиться.
– Вполне.
– На этом пока и остановимся. Но ваш район считаю перспективней, чем прочие. Традиции. Они очень живучи в азиатских странах.
Часть третья
Глава первая
«ИСПОВЕДЬ»
Мы странные люди изводим бумагу,
Чтоб в дальних чужих временах
Нашли обветшалую нашу отвагу
И ею пронзили свой страх.
Лариса Васильева
(Запись с магнитофонной ленты)
Одна из баз в Южной Корее.
– Рус.
– Не смотри так.
– Ты не думай: ты не один в этом мире.
– Чужой мир – пучина морская, все есть, и никого не видно.
– Нет-нет, не думай так: иначе я не приехал бы к тебе и не сидел бы сейчас здесь перед тобой.
Молодой человек с бледным лицом и болезненными искрами взгляда отчужденно перевел глаза на неловко сидящего перед ним плотного мужчину средних лет, с внимательными и по-своему добрыми глазами. Присутствующий представлял собой что-то среднее между учтивым чиновником и спортсменом. Для которого, при всей его благополучной жизни, достигнутое оказывалось нелегким приобретением. И потому он особенно дорожил завоеванным положением, соблюдая все манеры, характерные для данного круга людей.
Ответа но последовало.
– Ты должен мне верить. Должен. Я ведь твой дядя по отцу. Мы с ним братья.
Глаза курсанта стали острыми. Взгляд приобрел упорство.
– Мне это ни к чему, человек. Я тебя не ждал. Ты не занимаешь места в моих мыслях.
– Не говори так. Мне больно слышать от племянника такие далекие и холодные слова.
– Истина не имеет истоков тепла, но от нее не болит голова, как от той липкой лжи, которую благозвучно распускают вокруг себя живущие в сущем мире.
– Зачем так? Зачем заживо хоронить себя в душном склепе? Если голова холодна, это не значит, что и сердце должно покрыться мерзлым панцирем.
– Слова твои хороши, но только для праздной жизни.
– Почему ты не хочешь верить мне? Я не лгу. Прошу выслушать историю твоих родителей и то, как оказался ты в существующем положении. Верь: тебе говорит твой родной дядя по крови. Который хочет, чтобы ты стал таким же нашедшим себя человеком, как и все. Чтобы ты тоже сполна вкусил тех радостей бытия, которые даст обеспеченная жизнь.
– Сладко говоришь. Я не привычен слышать такое. Слова не должны возвышаться над сутью. Если речи твои, выходящие из уст твоих, сопутствуют правде, я пойму и не буду обижен. Но коль слова твои подобны будут гиене облезлой, никогда более не смей подходить ко мне, ибо вторая встреча окажется для тебя последними рискованными вздохами жизни.
Сидящий нервно потер лицо руками, выпрямился, глубоко вздохнул.
– Зачем ты обижаешь меня? Я надеялся на совсем иную встречу.
– Я не ждал тебя, человек.
– В тебе очень много от твоего отца. Он тоже был гордый. Но ты пойми, мальчик, такую простую истину: «Трудно понять человека, если не верить его словам».
– Верное слово поможет.
– Философствующий. А я просто чиновник средней руки, забитый горою дел и вечно спешащий их выполнить.
– Так почему же ты, верткий, желаешь, чтобы я стал таким же.
– Рус, племянник, ты принимаешь слова буквально, но мало понимать так, что каждый человек имеет право на удовольствия в жизни, возможность заниматься любимым делом и прочим, что преподносит цивилизация.
– Цивилизация, кроме угроз и насилия, еще ничего не принесла людям.
– Здесь ты не прав. Нельзя быть вечно первобытным: цель человеческая не поднимется тогда выше той пыли, по которой он ступает.
– Слова твои достойны понимания.
– И на том спасибо. Я уже ни на что не надеюсь. Хочу, чтобы ты только выслушал меня. Верно, цивилизация преподнесла коварный житейский урок людям: каждый за себя, один против всех. Это ее стойкий недостаток. Человек слаб. Потому больше думает о себе. Я тоже живу для себя и хочу, чтобы моя родня тоже жила в подобающем человеку достатке. Чтобы они ни в чем не нуждались, чтобы были довольны собой, своей жизнью, местом, которое занимают. Никак не предполагал я, что мы будем разговаривать на разных языках.
– Это не мешает тебе высказаться.
– Да, да.. Но я, право, не знаю, с чего начать. Ты потомок русского офицерства. Надо прочувствовать каждой жилкой своей плоти момент, чтобы понять, кто были твои предки, что ты должен представлять в том кругу, каким было привилегированное российское офицерство. Только в Пруссии еще имелось подобное почитание ратного труда командного состава, да в старой императорской армии Японии. Ты, российский потомок, уподобился монаху. Я сомневаюсь, затронут ли мои слова каменистую почву твоей души.
– Трудно говоришь, человек. Не пугай меня многословием. Истина на поверхности. Не вороши землю там, где не собираешься сеять.
– Верно, все верно. Слышен в твоих мыслях голос мудрых наставников.
– Они не только в словах достойны.
– Да, да. Есть еще хорошие люди.
– Не пустословь, человек.
– Не приводи меня в отчаяние своей безразличностью. Неужели не рад ты, что у тебя есть родной дядя? В нас один голос предков, мы с тобой одной крови. Мы патриции: белая кость, голубая кровь. В нас могучий зазывной голос древнего рода, потомками которого мы с тобой являемся.
– Ты скучен мне, незнакомец. Ловок в словах, но глаза твои не отражают жара твоей речи.
– Рус, не рви мое сердце, мы с тобой одной плоти, а ты такое несешь.
– Кровь от разной пищи становится разной.
– Ты не прав. Аристократ – он и в нищете аристократ. А плебей – невежда и на троне.
– Мельчишь: или в угоду себе, или по недомыслию. История одна, несмотря на то, что люди разное пишут. Знать зачастую валялась в ногах холопов. Чернь правила. Становилась родовой, и уже никто не помышлял и вспоминал, кто и что от плебеев. Вот он, человек, – разный и мелкий. Каждый себя выше мнит. Плоть слаба, а дух и того слабее. Вы такое же ничтожество, как и все наносное. Я покидаю тебя, незнакомец.
– Постой, Рус. Я столько лет искал тебя. Не силен я в спорах об абстрактном. Кто виноват, что судьба разлучила нас, что жизнь горько усмехнулась нашему роду. Я понимаю; не желаешь менять образ жизни, – твое дело. Но ты должен знать нескладную судьбу нашего рода последних трех колен. Должен знать, кто ты есть и от кого пошел в этот сумрачный свет.
Рус, мальчик мой, нужно смотреть на людей глазами жизни. Не считай, что тебя поджидает только дубина или кастет. Жизнь скаредная, паршивая шутка, ставит препоны пострашнее оружия. К ней нужно присматриваться, прислушиваться, ловить фальшь и истину, чтобы не проползти «лопухом» мимо тех прелестей, которые она может подарить. Не будь простаком. Не держись потерянно за патриархальные идеалы. Повернулась фортуна: хватай ее, не отпускай. Она мимолетна и очень непрочна. Может прошелестеть золотой лентой сквозь пальцы и исчезнуть. Держи ее хваткой сатаны. Держи за горло. Держи, чтобы знали все и боялись.
– Это все плотские страхи. Они не призывают меня. В них погибель и стращание, в них пустая обреченность.
– Ну хорошо, пусть все это лишь оболочка. Но известно ли тебе, что мы с твоим отцом братья, что у нас одни отец и мать. Кто виноват, что жизнь разлучила? Мне сорок семь, я не имею семьи, и сейчас готов предоставить тебе все условия современного человека. Не будь отшельником, послушай, и ты прознаешь трагическую судьбу своих родителей. Излишняя гордость очень вредила нашему роду.
Безразличные глаза молодого человека пристально смотрели мимо сидящего. Казалось, он только из неведения терпел пришельца.
Плотный, с залысинами, средних лет, мужчина старался говорить и говорить. Иногда неловко при разговоре потирал руки, ерзал на казарменном табурете и хлопал по коленям с красноречивым видом: дескать, все, что сказано, свершилось. Он то внимательно смотрел на парня, то прятал взор в прищуренных веках, то косил в сторону. Не мешкая, продолжал дальше:
– Как тебе может быть известно, в далеком и истинно грешном году семнадцатом случился большой бунт в России. Дикие мужики в лаптях и с косами пошли войной против царя-батюшки, против правительства, против верхних людей, к коим причислялся и наш отец, кадровый офицер. Мать наша также из дворянского сословия. Отец, подобно тысячам своих сослуживцев, с оружием в руках долго отстаивал отечество, непререкаемые идеалы высокородных предков.
Но судьбе угодно было отвернуться от него. Вековые традиции, оплот порядочности, изначального, зашатались и рухнули, так, что на сегодняшний день ни один мудрец не отважится пророчить, вернется ли былое, угодное господу, бытие. В последние месяцы отец наш служил под началом верховного правителя – адмирала Колчака. Бездарный шпора, с апломбом праведного венценосца, оказался не в состоянии играть роль исторической личности, державного авторитета. Вышвырнули его старательно и грубо, как заношенный, дурно пахнущий сюртук. Служил потом отец атаману Семенову. Не потому, что в его крови бурлила ненависть к большевикам. До сего момента отец верой и правдой служил императору, отечеству и иже с ними. Но история меняла реалии. Жить нужно. Оказывается, как ни веруй, ни молись, а кусок хлеба на столе должен быть постоянным. Иначе нисходишь в житии своем до зверя дикого. Кров нужен. Тепло нужно. Все, кто не был профаном и идейным дураком, запасались золотом, валютой, драгоценностями: награбленными, наворованными. Мародерством не брезговали. Жизнь пригнула некогда гордые и спесивые головы до «высот» прокисающих грязных сапог на разлагающемся трупе, карманов с вонючими платками и засаленными банкнотами. Находясь при Семенове, отец наш, твой дед, понял житейскую основу. Сумел извлечь некоторую сумму золотом и мехами. С ними он исчез. Появился в Харбине. Туда же привез молодую супругу.
Я старший сын. Мой брат, твой отец, на три года моложе. Все было хорошо, пока банду Семенова крепко не потрепали. Оставшееся офицерье, еще не пропившее самогоном и бормотухой остатки здравомыслия, также начало разбредаться. Стань на хвост паршивой кошке – она не так мерзко взвоет, как те, которые узнают, что твой сослуживец живет в тепле и добре. Им, годами мыкавшимся по сырым лесам, гнилым болотам, прозябавшим под холодными дождями, обозленным на все и вся, как нож в сердце были известия подобного рода. Помойными тварями ползали по городу истерзанные остатки былой победоносной белогвардейщины. Вынюхивали. Их подцепили спецслужбы далеких стран. Сколотили контрреволюционную организацию. Предлагали отцу. Гордый человек был наш отец. Он ответил: «Пока была у меня вера в отечество, в благороднейшие принципы движения, я был в первых рядах. Если вновь кто-нибудь из венценосных отпрысков подымет святое знамя, я ни минуты не стону колебаться. Мое место там. Но находиться в одной шайке с жуликами и самозваными графами. Увольте!»
– Отец захлопнул дверь перед прыщавыми носами бандитов. Ему не простили. Во время конфликта на Восточно-Китайской железной дороге наемники из террористов, по указанию своих хозяев, жестоко расправились с отцом. Они терроризировали и мать. Но она стойко отвергла все их увещевания и угрозы. Это не могло не сказаться на ее здоровье. Во время японской оккупации наши коммерческие дела пошатнулись. Мать не смогла выдержать долгих нервных нагрузок и накануне второй мировой тихо скончалась. Мы были уже сравнительно взрослыми, хотя и не полностью самостоятельными людьми. Я был старшим. Хорошо помнил жуткие годы, когда от страха тряслись руки, если по ночам во дворах кто-то дико взвывал от боли и безысходности. Редкие выстрелы перемешивались с отчаянным хрипом, а безлунные ночи казались долгим могильным мраком. Я хорошо помнил это, потому скупился за каждый грош, экономил на всем, старался не ввязываться ни в какие авантюрные похождения. Я был стершим. На мне вся ответственность за будущее брата и младшей сестры. Твой отец жил за моей спиной не богато, но и не голодно. Его мысли о жизни были проще моих. Он мечтал, хранил романтику детства, барство. Нередко у него проявлялась надменная гордость, а с китайцами – спесь и более высокого порядка. К ней добавились остатки чванливости происхождением. Он был мой брат. Мне было нелегко нести двойное бремя существования, но я его любил. Там, где мне приходилось молчать, он сполна покрывал это своим презрением и доказывал всем, что его звездный час еще впереди. Мне от этого было легче. Но время шло, и я напомнил ему, что пора вбивать гвоздь в основу жизни, чтобы держаться на ее поверхности. Но не так-то это было легко. Что для меня было страдальческой экономней, для него было никчемной суетой. Семнадцать лет – не так много, если голова забита фальшивой романтикой и прогнившими мечтами о недосягаемом.
В те годы, очень тяжелые для нас, нам все же повезло. Мечта. Мираж, ощущаемый своею материальной наполненностью. В то время я знал русский, китайский, английский и неплохо японский. Слыл тихим и порядочным человеком. Японские власти предложили мне работать переводчиком. Позже – выполнять некоторые ответственные, а иногда и секретные поручения. Твой отец сошелся с девушкой также из офицерской семьи. При всей ее привлекательности, она почему-то всегда была светло грустна. Ее выразительный взгляд словно говорил о чем-то близком и выстраданном – глаза глядели с такой щемящей истомой и благородством, что, видя ее, нельзя было не любить ее. Я понял брата. Она своим характером во многом сдерживала его тяжелый нрав. Благословил их с отцовским напутствием. Жили они неплохо. Денег ее родителей, моего жалованья – очень хорошего для того времени хватало. Немного позже брат тоже получил небольшую должность при японцах. Здесь очень нехорошо проявился его болезненный эгоизм. Не упомню, сколько раз он бил прохожих и приятелей, если кто-то неосторожно задерживал на супруге внимание.
Через некоторое время я получил назначение в Канадзава. Большая квартира, хороший оклад. О чем еще можно было мечтать? Наши сбережения практически кончились. Жили на заработанные. Дороговизна росла, как обычно в военное время. Но я от радости плакал в уединении, что судьба так благосклонно отнеслась к нам. Не счесть было примеров, как гадко и низко жили белоэмигранты. До каких скотских положений докатились они. Это страшно: память прошлого и то, что видишь в настоящее время. Я представлял, как мы все переедем на острова метрополии и заживем более спокойной и обеспеченной жизнью. Там я, пользуясь положением, смог бы подыскать всем хорошую работу. Отец твой и мать согласились.
И вот, когда я считал, что все будет в порядке, возникло новое осложнение. Родители твоей матери болели. Решено было, что позже, когда я обживусь на новом месте, они переедут ко мне. Пришлось согласиться, хотя на сердце кошки скребли от тяжелых предчувствий.
Я уехал. Вскоре Япония капитулировала. Письма периодически приходили. Я был спокоен. На мои просьбы «приезжать» отвечали, что скоро соберутся и приедут.
Началась революция и гражданская война в Китае. И вот здесь все завертелось, закрутилось. Письма получал все реже. Рассказывали о страшной спекуляции и голоде в городе. Я выслал деньги. Ответа не получил. Второе письмо. Телеграмма. Срочная телеграмма – ни звука. Я взял отпуск. В это время я уже состоял в одном из отделений спецслужб Японии.
Приехал в Харбин. Нашел только престарелых родителей твоей матери. Они лежали в холодных постелях, желтых от долгого пользования, и стойко ожидали смерти. Руки старика тряслись, но худое лицо со страшными синими тенями вокруг глаз было устрашающе гордым и спокойным. Когда я вошел, мутный взгляд деда нашел меня, и с ужасающим заборным скрипом он прогнусавил:
– Если ты к нам, то подай сладкой воды и кусок лепешки.
Если б ты мог знать, Рус, как взвыло мое сердце от черных мыслей. Я стремглав бросился на улицу. Не считаясь с деньгами, купил мягкой еды и соков. Прибежал.
– Кто ты есть? – спросил сурово старик. Трясущимися руками он старательно разжимал губы старухе, вливая ей в затвердевший рот соки. Но она не подавала признаков жизни. Нескоро понял он, что она мертва. Я с кладбищенским оцепенением сидел на надломанном стуле и со страхом ждал его слов.
– Проклятие этой жизни! Проклятие всем, кто лишает стариков помощи, надежды!
Он хрипло, с захлебыванием рыдал. Его иссохшее желтое лицо было искажено дрожащим бессилием. Четверть часа изрыгал проклятия белому свету бывший полковник царской армии.
Меня самого начало мутить от этой жуткой картины. Ждал, пока кончится поток брани и старик обессилит. Наконец он упал на подушку. Руки пустыми плетями свесились на пол. Тяжело, прерывисто дышал. Я боялся, как бы он не отправился вслед за супругой раньше времени, и влил ему сок в сопротивляющийся рот. Старик успокоился.
– Кто ты есть? Зачем пришел? – мертвяще уставился он на меня, ощупывая невидящим глазом.
После моего ответа долго молчал.
– Да.. Да, – медленно выводил он. Чувствовалось, что слова даются ему более чем с трудом. Я каждый раз подсовывал ему чашку с крепким чаем. Понемногу старик приходил в себя, речь его становилась более осмысленной.
– Да, единственное, что теплое и хорошее со стороны помню, так это о тебе. Мне всегда недоставало такого сына. Ты видишь нашу горькую долю. А ведь когда-то с Машей мы были безраздельно счастливы. Ох, какая жестокая, безликая будущность ожидает каждого живущего. Не дай, господь милостивый, еще раз появиться на свет. Не стоило мудрецам выдумывать ада. Мир сей и есть преисподняя сатанинская. Нет места во Вселенной страшнее и ужаснее этой гниющей, испускающей отвратительную вонь, несчастной планеты.
Старик говорил это, видимо, находясь под впечатлением собственных запахов, которые за длительное время накопились в непроветриваемой комнате, и тех запахов, которые он периодически испускал от обилия выпитых соков и чая. Я открыл двери, окна. Очень хотелось до конца узнать про брата, его супругу, тебе, Рус. Да, забыл сказать, что нарекли тебя твои родители Русланом.
Незнакомец сел удобней. Перестал жестикулировать. Глаза его повлажнели. Он отрешенно, словно сам вступил в лоно монашеской обители, тяжело продолжал:
– Старик снова горько заплакал и с трудом выговорил: «Надо похоронить Машу».
Я, успокаивая его, сказал, что сегодня же вечером все будет исполнено.
– Нет, нет, спаситель ты наш, лучше завтра. Последнюю ночь я побуду с ней.
(Тогда, после этих слов, я не придал им значения. Но на следующее утро он тоже был мертв).
Лицо старика посуровело, и уже тверже он заговорил:
– Никто никогда не поймет, как надо жить, пока не станет глубоким стариком. Только перед смертным одром открывается тебе истина и осознаешь цену всем тем нелепостям, ради которых метался и так страдал в жизни. – Глаза говорящего яснели. К нему возвратилось полное зрение. Он поглаживал мою руку и смотрел так, будто мне скоро предстояло отойти в мир иной. Стал зловеще и грозно спокойным, по-сатанинскому здравомыслящим.
– Ты, наверное, последний из родичей, кто останется в живых, да внук еще, если не съели его голодные монахи.
От этих слов меня передернуло так, что я закачался на стуле.
– Как съели! – закричал я, сильнее ухватившись за его руку.
Тот странно злодейски усмехнулся. Гримаса была неописуема и страшна. Меня начало лихорадить. Тени от сумрака улицы стали мне мерещиться жуткой живостью и передвигаться по комнате, вселяя в мое и без того болезненное воображение новые мысли страха и ужаса. А старик, словно прислужник адовой пытальни кривлялся и говорил слова страшнее предыдущих.
– Не знаю. На каждом повороте Рок может мертвенным ногтем передавить клапан – и тебя нет. Нет!!!
Дед зашелся в беззвучном смехе. Я видел, как он впадал в безумие. Мне становилось беспомощно одиноко, по-детски обреченно.
– Скажи, где племянник? – молитвенно возопил я. – Его еще можно найти?
Он поднял палец, покачал им. Я схватился за голову.
– Молодой человек, – ясный, издевательский голос отчеканивался в моем сознании каждым словом, – ты хороший человек. Ты принес умирающим воды. А ведь она не нужна им. Лучше бы ты не появлялся. С твоим явлением перед моими слабыми очами и болезненной памятью встало все прошлое: куски жизни ясными картинками вихрятся перед моим взором, пролетают поочередно и группами, будто я грозный судья им и их никчемной сути. Зачем это?! Зачем?! Кто я? Душа давно отделилась от бренных останков, я восседаю в центре Вселенной при всех регалиях власти, необъятный, могущественный. Зачем? Как одиноко и больно. Агония предсмертной сути всегда безжалостно страшна и еще более убийственна, чем сама плотская смерть. Слабые не переживут. Но кто сказал, что смерть страшна и печальна? Червяк. Слизь. Посмотри на меня, разве видно, что я чураюсь ее? Нет. Русский никогда не боялся уединения плоти. Удивительный народ. Единственный. Как бесконечно жаль и тяжело мне, что я в свое время смел оставить его, предать. Это мне сполна теперь воздается. Вот где бы я умирал, не сожалея о прошлом, о себе! С достоинством и спокойствием настоящего гражданина.. А сейчас? Сейчас я дохну, как бездомная собака, но хочу, хочу прикоснуться, хочу умереть на родной…
Старик не выдержал. Горькие слезы неизбывного ручьем хлынули из его усталых глаз. Непонятно было, откуда из такой исхудавшей почерневшей плоти исходило столько влаги. Мои глаза тоже омылись слезами. Краем грязной простыни дед неаккуратно протер лицо, высморкался, но продолжал тем же ровным устрашающим голосом:
– Нельзя отрываться от корней, испокон веков питающихся с одной землицы. Мы оторвались. Мы – племя гордых и до одури спесивых отпрысков, в ком показного более, чем разумного. Мы – храбрая, отчаянная и до иронии чудная нация. Мы умеем швырять деньги, не ценим годы, здоровье, жизнь: свою и чужую. Мы, которые ни во что не ставим день сегодняшний и тем более день завтрашний, только пред темными вратами в мир загробный, пред стопами господними начинаем каяться, прозревать, думать о житии, о сущем в этом мире. Как все запоздало и обреченно, будто поезд прошел по твоим костям и исчезает за горизонтом. Не к кому обратиться, некому пожаловаться. Мил человек, – старик снова взял меня за руку. – Маша так хотела помереть на родной земле. Моя просьба к тебе – ее просьба: мы помрем – сделай все возможное, упроси власти, похорони ее в любом месте, только где-нибудь на берегу Западной Двины, где позволят. Не должны они противиться просьбе покойных соотечественников. Невыносимо душа ноет, когда подумаешь, что мои русские мощи лежать вечно будут в басурманской земле. Не способен русский умирать на чужбине. Это муки невыносимые для души. Приемлет русский только землю предков, только небо родной земли, только звезды родного неба.
Старик снова замолчал. Глаза его тускло уставились на меня. Потом перевел взгляд на потолок. Землистое, глубоко морщинистое лицо… Провалившиеся в беззубую челюсть губы и щеки… Крючковатый худющий нос подергивался от харкающего порывистого дыхания. Только глаза по-жизненному теплились, скользили по потолку слезящим взглядом.
– Русский. Сколько бед он приносит самому себе. Нетерпелива душа его. Вечный странник в темном лабиринте собственной души. Чернопроходец отчаяния и опустошения. Утопист в своих мечтаниях. Только неудобство и горе терпит от ненадобных размышлений. Так ему и надо. Не учится у цивилизованных, более благоразумных наций. Живет одним днем, одним мгновением. Допивается до посрамления, как в последний раз, и так каждый раз. Если гуляет, то словно перед скорой казнью. Если ненавидит, то всеми фибрами души. Если вышел на бой, то нет цены его ратным деяниям. Хотя не принял я большевиков и их кощунственное забвение старых устоев, все же безмерно горд, что они сумели пересилить мощь фашистской Германии. Доказали, что есть только одна нация, умеющая жертвовать собой во имя высшего. И в этом я близок с большевиками. У меня два Георгия, одиннадцать ран. Я из болота вылез. По дну прошел. Два плена выдержал. Бежал. Иноземец боялся меня безоружного: ведал – русский я. Ни саблей, ни штыком не взять было. Снаряды, и те пустыми болванками лопались рядом: знали, не та кость. Николай (это меня так зовут), – старик снова вцепился костяными пальцами в мою руку, – при первой возможности беги в Рассею: великая гордость и счастье быть русским, жить на земле русской, – он закашлялся, попросил воды. – Смотри на меня: с этой стороны койки ты сидишь, а вот – он показал кривым пальцем у изголовья, – вечная ночница с косой сидит, ухмыляется в свою костлявую рожу, лезвие о тощую кость пробует. На! Выкуси! Видала! – старик сунул высушенную руку к стене. – Не того берешь, поганая! Я пойду и тебя за собой потащу. На колья брошу. Еще поглядим, кто сдюжит. Мне бы только воды. – Он протянул руку, я сунул кружку. – Мне только воды, – сок тек грязными ручьями по стариковскому подбородку, капал на дряблую грудь. – Я как в былые годы, дам еще жару любому черту. Сам сатана трижды подумает, стоит ли тягаться со мной.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?