Текст книги "Кровь и золото погон"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krov-i-zoloto-pogon-208933.jpg)
Автор книги: Сергей Трифонов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
5
В штабе караульного батальона царила суматоха. По коридорам сновали люди в штатском с кипами бумаг, конвойные провели несколько человек без ремней, с руками за спиной, хлопали двери. Средних лет военный, больше смахивающий на провизора или врача, остановив Павловского, озабоченно спросил:
– Вам кого, товарищ?
Павловский отдал честь, вручил приказ, полученный в военкомате.
– Мне бы командира или комиссара батальона.
Военный, пробежав глазами бумагу, ответил скороговоркой:
– Я комиссар батальона Никифоров, командир арестован, оказался контрой, чекисты ведут обыски и аресты военспецов, связанных с бывшим командиром, будешь командовать не взводом, а ротой, сегодня я занят, приходи завтра утром, нет, лучше после полудня. Разместился? Продпаёк получил? Дорогу найдёшь? Ну всё, бывай, до завтра! – И пропал за дверью.
Павловский, осатаневший от событий дня, отправился искать старую крепость. В Порхове были три слободки: Троицкая, Духовская и Пятницкая. Троицкая слободка примыкала к древней крепости. Именно там, на правобережье Шелони, и располагались казармы охранного батальона. Это была окраина города, напоминавшая богатую деревню. Каменных строений не имелось, все жилые постройки были деревянные, одноэтажные, справные и добротные, только несколько двухэтажных. У всех хозяйств были большие земельные участки с богатыми садами, почти все имели коров, а то и несколько, нетелей, свиней, поросят, коз, овец, птицу. Извозчики держали лошадей для лёгкого и ломового воза. Здесь, в этой слободке, жизнь была другой, нежели в городе, как-то почище, поярче, позвучнее, понасыщеннее и, видимо, посытнее. Мычали коровы, галдели куры и гуси, собаки, как и положено, облаивали всех проезжих и прохожих, на скамьях у домов сидели старухи и старики, по улице носилась ребятня.
Вскоре Павловский узнал, что состав населения слободки был в некоторой степени либеральный, здесь проживали бывшие чиновники городской управы и уездных учреждений (многие из которых перешли на работу в советские учреждения), врачи, учителя, купцы, владельцы постоялых дворов, церковнослужители и ремесленники. В слободке имелся собственный базарчик, работали хлебные, мясные, молочные и рыбные лавки и магазинчики мелочного товара. Горожан они не обслуживали, работали по стуку, по условленному сигналу, по взаимной договорённости.
На этом островке сытости и относительного благополучия и проживала Маруся Кротова, дочь известного в городе кожевенника, мастера по изготовлению овчинных полушубков, женских дублёнок, всевозможных рукавиц и шапок. Она ждала Павловского у входа в старую крепость нарядная, в лёгкой короткой дублёнке с накинутой на плечи шалью, в коротких сапожках, свежая, словно только вынутый из печи румяный пирожок, источавшая здоровье, радость встречи с приглянувшимся очень загадочным молодым человеком.
– Ой, – весело воскликнула она, увидев подошедшего Павловского, – а мы и не познакомились даже! Меня зовут Маруся Кротова, а вас?
– А меня, – подыгрывая ей и взяв её под руку, ответил Павловский, – Иваном Ивановым.
Маруся сочно рассмеялась.
– Вот здорово, Иван Иванов! А по отчеству не Иванович, случаем?!
– Нет, Никодимович. Маруся, а сколько тебе лет?
– Двадцать на Пасху будет, а вам?
– Двадцать шесть. Молодые мы, давай на «ты», а то как-то неловко ты меня «выкаешь».
– Давай!
– Какие будут предложения по досугу? Гляжу, у вас тут не густо с этим делом, большинство увеселительных учреждений закрыто. Да и не люблю я шумных мест.
– Пошли, Ваня, есть у меня подружка, одна в слободке живёт. Мужа ёйного, жандармского вахмистра, большевики в декабре прошлого года расстреляли. Детей у неё нету, она всё книжки читает да детишек слободских арифметике и языку обучает. А что в сидоре-то несёшь, не мутню самогонную?
Павловский прижал её к себе и шепнул в горячее маленькое ушко:
– Поверь, не пожалеешь.
Давно стемнело, в домах от керосиновых ламп тускловато светились окна, еле освещавшие мощёную улицу. Газовые фонари нигде не горели, у новой власти не было средств на уличное освещение. Только у дома, куда завернули Маруся и Павловский, на кованом металлическом столбе в виде лотоса горел керосиновый фонарь.
На стук дверь отворила молодая женщина на вид чуть постарше Павловского, высокая, стройная, с гордой осанкой. Её худощавое лицо с острыми скулами, близко посаженными глазами, тонкими губами и носом с горбинкой – в профиль напоминало хищную птицу. Только густые вьющиеся каштанового цвета волосы, аккуратно прибранные и скреплённые сзади крупным роговым гребешком, смягчали жестковатый образ хозяйки. Она улыбнулась и удивительно мягким и певучим голосом сказала:
– Ну, наконец-то! Входите, дорогие гости. Ужин, пожалуй, уже остыл.
Маруся привычно, как будто жила здесь постоянно, отправилась на кухню, а Екатерина (так звали хозяйку) предложила Павловскому:
– Иван, не хотите ли сполоснуться, баня еще тёплая, с утра топлена?
Ему было и неудобно, и одновременно край как хотелось помыться. Секунду подумав, смущённо согласился. Маруся крикнула с кухни:
– Ванюша, ступай в баньку, я пока ужин соберу!
В предбаннике на лавке он аккуратно сложил исподнее, штаны, гимнастёрку, шерстяные носки, предусмотрительно сунутые в Новгороде матерью в его сидор. Грязные портянки он сунул в сапоги, оставленные в сенях.
Как он блаженствовал во влажной, душистой теплоте бани! Намылился, обмылся почти горячей водой и… ощутил на спине прикосновение женских рук. Повернулся и вместо ожидаемой Маруси увидел нагую Екатерину. Она сделала шаг навстречу и крепко прижалась к нему всем телом, упругим и податливым. Они отдались друг другу жадно, молча, быстро.
В предбаннике не оказалось его одежды.
– Вот, – указала она на стопку чистого белья, – это моего покойного мужа, тебе подойдёт, одевайся. Твоё я выстирала, к утру высохнет, оденешь чистое. Пошли ужинать.
Со времени пребывания у матери в Новгороде Павловский так не ел. Стол ломился от мясных и рыбных закусок, будто и не было никакого Великого поста. В запотевших хрустальных графинчиках поигрывали явно дореволюционная водочка и какие-то наливочки, стол украшали принесённые им вино и чешский ликёр. В гостиной витал дурманящий аромат свежеиспечённого хлеба. Павловский в какой-то момент растерялся: как ему действовать дальше, за кем ухаживать? «Маруся, конечно же, всё знала, возможно, у женщин даже был такой уговор, – думал он. – Ну и пусть. Как-нибудь образуется».
Образовалось в лучшем виде. Маруся усадила его рядом с собой, подкладывала в его тарелку, нежно касалась его руки, шеи, теребила волосы. Все были веселы и раскованы. Прихлёбывая из хрустального стаканчика ликёр, Екатерина спросила:
– Иван, а ведь вы и не солдат вовсе, так ведь?
Павловский ответил не сразу. «Неужели чекистский капкан? – лихорадочно соображал он. – Нет, вряд ли не успели чекисты так быстро научиться дам использовать в своей работе. Вряд ли».
Он закурил, расслабился, ответил, искренне улыбаясь:
– Конечно не солдат. Я кадровый унтер-офицер лейб-гусарского полка, элитной, так сказать, кавалерии, куда простых мужиков из деревни не брали.
– И что, вы, кадровый унтер-офицер из гусар, элитной, так сказать, кавалерии, так вот просто и добровольно перешли на службу к этому большевистскому быдлу? – продолжала со злой иронией допрашивать хозяйка, будто и не было вовсе бани и того, что там, в бане, было.
– А кто сказал, что добровольно? – Павловский решил не раскрывать себя. «Бережёного, как известно, Господь бережёт, а небережёного конвой стережёт». – Прибыл домой в Новгород после ранения, а там повестка в губвоенкомат, всеобщая, знаете ли, мобилизация. Что же мне, под материнской юбкой скрываться, её и себя под репрессии подставлять? Мы люди военные, собрался и вновь в армию.
Маруся, с интересом слушавшая дискуссию, забралась к «унтеру» на колени, обняла его за шею, прижалась своей нежной щекой к его мощному плечу. А хозяйка не унималась:
– Знаете ли, Иван, я ведь вдова тоже унтера, вначале армейского, потом жандармского. Неплохо знаю унтерские нравы и воспитание. Не мог унтер-офицер найти и выбрать такое прекрасное вино и чешский ликёр для дам, тем паче в нашем захолустном Порхове. В вас всё выдаёт офицерскую кость, манера держаться, говорить, наблюдать, даже молчать. К чему я это всё? – Она легко поднялась, взяла из его пачки папиросу, закурила. – К тому, если вы здесь проездом, взяли бы нас с Марусей отсюда. Куда угодно, хоть на край света, только из советского болота, из этой кровавой жути, из этого мужичьего мрака и надвигающегося голода. Мы девушки верные, не подведём вас.
Павловский тоже закурил, поднялся, прошёлся по просторной гостиной, выпил рюмку водки.
– Поздно уже, милые дамы, пора и честь знать. Мне завтра на службу, а Марусе на работу. Благодарствую за прекрасный досуг, ужин и вашу доброту. Ежели не возражаете, я, пожалуй, откланяюсь.
– Некуда вам торопиться, Иван Никодимович, бельё ваше к утру высохнет. – Хозяйка махнула рукой. – Пойдёмте, покажу ваши покои. Маруся, провожай гостя.
Жадная до ласк Маруся до поздней ночи не давала заснуть, требуя всё большего и большего. Только под утро успокоилась, сладко задремала посапывая, положив голову на его плече.
Павловский проснулся поздно, около девяти. На улице пасмурно, в доме темно. Маруси не было, в постели лежала Екатерина, прижимаясь грудью к его спине, будя его нежным касанием рук. Она оказалась опытнее Маруси в ласках и всё делала так, что ему от неё требовалось всё большего и большего. И она очень старалась.
Он уходил накормленный, одетый в чистое и наглаженное. Прощаясь, Екатерина обняла его, поцеловала, сказала жёстко:
– Прощай, унтер. Помни меня. Помни мои слова. Увезёшь, не будет тебе вернее друга. Прощай.
6
В батальон Павловский решил не идти, в той чекистской кутерьме после бегства Каменцева, полагал он, о нём не скоро вспомнят. Нужно было найти прапорщика Гуторова и потихоньку двигаться на Псков. Но с пустыми карманами не особенно куда и двинешь, следовало запастись в дорогу чем-то существенным. Он шёл по Троицкой слободке и внимательно осматривал дома. Некоторые, обнесённые солидным забором и крепкими воротами, он отметил особо и запомнил подходы к ним. Зашёл в командирский дом, забрал свой сидор и неспешно направился к Сенной площади по знакомой Смоленской улице, такой же безлюдной, как и вчера.
«От Порхова до Осиновичи сорок вёрст, – рассуждал Павловский, – и до села Соловьи ещё порядка тридцати. Если на конях, за двое суток до немцев можно дойти. А там до Пскова всего двадцать вёрст. Вот только где коней раздобыть?» Он услышал за собой топот сапог, напрягся, расстегнул кобуру, понимая, что карабин не успеет снять с плеча. И тут такой знакомый голос:
– Слышь, друг, огонька не найдётся?
«Гуторов, сукин сын! Сам меня нашёл! Молодец!» Павловский остановился, медленно поворачиваясь, оглядел всё вокруг, достал из кармана коробок спичек.
– Здорово, Ваня, искренне рад тебя видеть, – протянул Гуторову коробок и кивнул головой в сторону штабеля старых почерневших досок. – Пошли, покурим, обсудим кое-что.
Уселись в сторонке от лишних глаз, сложили в ногах сидоры, на колени карабины, закурили, отдыхают два солдатика. Павловский спросил:
– Как добрался, Иван Иваныч?
Обрадовавшийся встрече прапорщик затараторил:
– Нормально, Сергей Эдуардович, документы вы дали мне справные, ни одна сволочь не привязалась, едет, мол, мобилизованный боец на укомплектование частей революционной завесы, а куда едет, в какую часть, одному Господу известно. Но ничего, всё прошло, как по маслу. Вы-то как? Какова наша диспозиция?
– Получил я, Ваня, весточку. Приказано нам двигаться во Псков.
– Так там же немцы, – изумился прапорщик, – схватят же нас!
– Там, Ваня, под немцами большое дело затевается, русский корпус формируется, офицеры собираются. Видать, германцам с большевиками тоже не сладко, коли согласились нам помогать. Одним словом, уходить будем на днях. Вот только конями и золотишком на дорогу разживёмся…
Гуторов огляделся по сторонам, сделал кислую мину.
– Да где тут разживешься-то, господин ротмистр? Городишко – голь да нищета.
– Разживёмся, прапорщик, будь уверен и слушай командира. Ночевать будем у одной интересной дамы. Она нам поможет разжиться на дорожку. Кстати, – Павловский хлопнул прапорщика по плечу и заговорщицки подмигнул, – там будут две дамы, какая понравится, ту и выбирай на ночь.
– А как же вы?
– Обо мне не заботься, разберёмся на месте. Только вот думаю, миловаться недолго придётся, ночью предстоит серьёзная работа.
Офицеры заглянули в тот самый трактир, где вчера побывал Павловский. Хозяин молча и ничего не требуя взамен, сложил в их сидоры хорошее вино, ликёр и бутылку дореволюционной водки «Коммерческая». Затем направились в военкомат.
Маруся, увидя вошедшего в столовую Павловского, вскрикнула от радости:
– Ой, Ванюша, как я рада тебя видеть! А это кто с тобой? – Она сделала Гуторову кокетливую улыбку. – Какой справный солдатик.
– Его, кстати, тоже Иваном зовут. – Павловский подтолкнул вперёд прапорщика. – И тоже, между прочим, бывший унтер, а ныне красный командир.
Павловский передал Марусе свои и прапорщика продкарточки, чуть нагнулся и шепнул ей:
– Придёшь сегодня к Екатерине? Мы с Иваном будем.
– Конечно приду, – она улыбнулась и заговорщицки подмигнула, – а вкусное вино будет?
– Будет, Маруся, будет, – отвечал Павловский, запихивая в сидор продпайковые хлеб, лук и четвертьфунтовый кусочек солёного сала. – Ты прям к Екатерине приходи, не жди нас, у нас ещё дела с Иваном.
Гуторов упрятал в мешок свой продпаёк и послал Марусе воздушный поцелуй.
Помвоенкома Елютин оказался на месте. Войдя, офицеры заперли изнутри дверь на ключ, Гуторов встал у окна с карабином наизготовку.
– Вы это чего, товарищи? – возмущённо пророкотал Елютин, вставая из-за стола.
Павловский стволом карабина указал тому вернуться на место, сел напротив.
– Пиши приказ, помвоенкома, быстро, чётко и без помарок. Времени у нас мало. Сделаешь, как скажу, останешься жив. Действуй.
На бланке Порховского уездного военкомата всерьёз напуганный Елютин написал два приказа о командировании двух командиров взводов в распоряжение штаба войск завесы, что базировался на станции Торошино. Число, подпись, печать, всё, как положено. Пока Гуторов забирал документы, зашедший сзади Павловский с силой вогнал под левую лопатку Елютину немецкий штык-нож. Помвоенкома умер, ничего не успев понять. Павловский выдернул штык-нож, тщательно вытер его о гимнастёрку убитого, спрятал в голенище сапога. Тело помвоенкома затолкали в большой несгораемый шкаф, ключи от которого забрали с собой. Вышли в коридор, закрыли кабинет на ключ, Павловский сунул его в карман шинели. Проходя по мосту через Шелонь, все ключи выбросили в речку.
– Ну, прапорщик, нашего помвоенкома не скоро найдут. Царство ему небесное. – Павловский наигранно перекрестился.
Неспешно шагая по Троицкой слободке, офицеры осматривали дома, стремясь определить, где проживали богатые еврейские семьи и в каких усадьбах ржали кони. Так и не определили, и Павловский понял – без помощи Екатерины не обойтись. Он постепенно пришёл к мысли взять её с собой во Псков. Зачем искать кухарку и домработницу? Екатерина умна, хозяйственна, опытна в постели. А что ястребиный лик имеет, так ведь не на званые приёмы с ней ходить и не с лица воду пить. И, если присмотреться, в ней имелся какой-то шарм, какая-то изюминка, притягивавшая мужчин. «А как же быть с Ксенией Беломорцевой? С этим ангелом во плоти? Она ведь по-настоящему запала в душу. Такого ещё не было в моей жизни, – думал Павловский. – Вот бы закончилась война, жениться на Ксении, купить дом, нарожать детишек… Вот была бы счастливая жизнь! Да какое счастье, какая жизнь?! Чего ты несёшь, штабс-ротмистр Павловский? Война ещё только начинается! Это быдло краснопузое, эта голь перекатная власть просто так не отдаст, зубами будет держаться. Пока их в собственной крови не утопишь и последнюю комиссарскую голову на кол не повесишь, мира не будет».
– О чём задумался, Иван Никифорович? – Мягкий голос Екатерины привёл его в чувство.
Он, путаясь в мыслях, и не заметил, как подошли к её дому. Екатерина сидела на лавочке у крыльца и лузгала семечки. Оценивающе оглядела Гуторова снизу вверх, с весёлой ехидцей спросила:
– Никак вы ещё одного унтера привели? И тоже, конечно, Ивана?
– До чего ж вы проницательны, хозяюшка! Не пустите ли двух сиротливых солдатушек в дом переночевать?
– А как у вас, господа-товарищи, с платой, – подыгрывала Екатерина, – хватит ли сил на одну слабую женщину? – Она поднялась на крыльцо, приглашая за собой гостей.
– Не волнуйся, хозяюшка, к вечеру подмога подоспеет. Маруся придёт.
Видимо, баню Екатерина топила ежедневно. Она тут же отправила Гуторова мыться, сама захлопотала на кухне. Павловский присел рядом с ней, закурил, спросил будто мимоходом:
– Помнишь, о чём просила меня ночью?
– Помню.
– Не передумала?
– Нет, Ванечка, не передумала. – Она села к нему на колени, обняла за шею.
– Завтра поутру уходим из Порхова. Нужно достать трёх справных верховых лошадей и взять золотишка в богатых домах. И всё сделать этой ночью. Поможешь?
– Помогу, Ванечка, всё для тебя сделаю, хороший мой, – она впилась в его губы жадным поцелуем, – пока Иван моется, давай определимся, по каким домам пойдём. А как с Марусей-то быть, куда мы её ночью денем?
– Это не твоя забота, решим.
Хозяйка принесла лист бумаги и карандаш, стала что-то рисовать.
– Вот, Ваня, гляди, это дом ювелира Вайнберга, он там один, дети в Питер уехали, жену по осени схоронил. Там есть чего взять. Третий дом за ним – купца Переверзнева, богатый купец, камней и золотишка накопил. Но в доме с ним жена и мать старая. Как с ними-то?
– Разберёмся. Дальше давай. Где лошадей возьмём?
Екатерина нарисовала на плане улицы ещё две усадьбы.
– Вот здесь, – она указала карандашом, – хозяйство Суркова, известного в городе хозяина конюшен. Сами конюшни в селе, неподалёку от Порхова, но в усадьбе он всегда держит пару-тройку хороших лошадей для свой брички. По моему разумению, кони эти могут быть верховыми, я как-то раз у него на дворе и сёдла видала. А это вот дом бывшего лесного объездчика Лущилина. У него в конюшне точно кони есть. Не знаю, правда, верховые ли?
– Хорошо. – Павловский нервничал, но своё настроение умело скрывал. – Сейчас около пяти. Пока не пришла Маруся, собери свои вещи, только немного, самое необходимое, свяжи в узел и отнеси в дровяник. В мой сидор и сидор Ивана сложи продукты в дорогу. Накрой на стол. За ужином Марусю надо крепко напоить и уложить спать. Из дому выйдем ближе к полуночи. Во всех усадьбах есть собаки?
Екатерина минуту подумала.
– У Вайнберга точно нет, он их терпеть не может. У Переверзнева и Суркова по два здоровенных пса, про Лущилина не знаю.
– Отлично! Скажи, здешние собаки тебя знают или будут на тебя бросаться?
– Если им что-то мясного кинуть, пропустят.
– Отлично! – повторил Павловский.
Он вытащил из сидора и раскрыл металлическую коробочку, наполненную мелкими кусочками швейных иголок.
– Тащи сюда нарезанного сала, приготовим гостинцы пёсикам.
Павловский споро нашпиговал иголками несколько кусочков сала, сложил в тряпицу и отнёс на улицу, спрятав под крыльцо.
На кухне сидел Гуторов, счастливый от соприкосновения с русской баней. Втроём проговорили план ночных действий. Павловский приказал:
– Пойдешь, Ваня, к ювелиру, сделаешь всё тихо, как учил тебя. Затем отправишься к лесному объездчику, проверишь, есть ли собака. Если есть, не суйся, схоронись неподалёку и жди нас. Если собаки нет, вначале проверь конюшню, сгодятся ли лошади под седло. В случае удачи, седлай и уходи в конец слободки, к старому колодцу, его даже в темноте увидишь у дороги. Жди нас.
– А если объездчик встрянет?
– Не задавай глупых вопросов, – строго осёк Павловский, – ты человек военный. Остальное мы с Екатериной сделаем.
В дверь постучали. Пришла Маруся и стала помогать хозяйке накрывать стол. Павловский увёл Гуторова на крыльцо покурить.
– Пока я буду мыться, думаю, Екатерина тоже со мной в баню пойдёт, ты не робей, Марусю обслужи по полной, она девушка очень отзывчивая, и старайся её вином накачать.
Гуторов хмыкнул, улыбаясь.
– Сделаем, Сергей Эдуардович, за мной не заржавеет.
Больше часа Павловский с Екатериной плескались и миловались в бане. Потом был обильный ужин, мужчины и хозяйка почти не пили. Потом пьяную Марусю Гуторов увёл в спальню.
Павловский приготовил несколько бутылей с керосином и спрятал их под крыльцом, проверил оружие. «Наган», взятый у убитого помвоенкома, положил на стол перед Екатериной.
– Это тебе, может пригодиться. Стрелять-то умеешь?
– Умею, – она спрятала револьвер под кофту, – обучена.
– Если что пойдёт не так, – Павловский грубо обнял Екатерину, – встречаемся у старого колодца, пойдём пешими, по лесам пойдём. Гляди, Катя, не пожалей.
Он вышел во двор и затворил с улицы все ставни. Гуторов сидел и о чём-то говорил с хозяйкой. Павловский подпёр ухватом дверь в комнату, где спала Маруся, одел шинель, подпоясался ремнём с подсумками и кобурой, взял карабин.
– Пора идти, – тихо буркнул подельникам, – жду на крыльце.
Ночь стояла сырая, безветренная, безлунная, тёмная. По всей улице ни в одном окне не горел свет. Слободка спала. Спали уставшие и замёрзшие собаки. Гуторов растворился в серой промозглости, отправившись к дому ювелира. Павловский с Екатериной, одетой в офицерские бриджи и лёгкую дублёнку, будто две кладбищенские тени, вначале подобрались к усадьбе купца Переверзнева. Собаки, почуяв чужаков, бросились к калитке, но не лаяли, завидев Екатерину, сели метрах в двух от забора. Екатерина метнула один смертоносный кусок сала. Пёс, что сидел ближе, мгновенно схватил его и метнулся в сторону. Второй кусок достался другому псу, проглотившему его разом. Через минуту обе собаки катались по земле, жалобно выли, поскуливали, плакали. Им уже было не до охраны хозяина. То же самое Екатерина проделала с собаками Суркова, хозяина конюшен, и, спрятавшись в голых кустах черёмухи, осталась ждать Павловского.
В дом купца Павловский проник через незакрытое кухонное окно, нашёл и зажёг трёхлинейную керосиновую лампу, достал из-за голенища немецкий штык-нож. Старуху-мать, спавшую в комнате рядом с кухней, он задушил подушкой. Жена купца, проснувшаяся от подозрительного шороха, в наброшенной на плечи телогрейке вышла из спальни и, заглянув в комнату матери, была тут же убита, не издав ни звука.
Павловский, уже не таясь, прошёл в спальню Переверзнева, тот проснулся и тёр глаза.
– Анфиса, – позвал он жену, – чего ты там вошкаешься?
Павловский сунул ему под нос ствол револьвера.
– Вставай, барин. Тихонечко, без шума неси сюда всё своё барахло: камушки и золотишко. – Павловский зло ухмыльнулся. – Ежели, конечно, жить хочешь.
Дрожа от страха, купец начал совать ноги в штанины, не попадал, путался. Павловский пнул его сапогом, злобно прорычал:
– Бегом, сука, бегом!
Купец снял со стены репродукцию Серова «Девочка с персиками», трясущимися руками открыл спрятанный там сейф и пока возился, вынимая ключ, Павловский всадил ему под лопатку штык-нож по самую рукоятку. Затем тщательно вытер лезвие о простыню.
Содержимое сейфа – замшевый мешочек с камнями, коробка весом около трёх фунтов с золотыми серьгами, цепочками, кольцами, брошками, подвесками, часами, а также шкатулка, плотно набитая золотыми царскими червонцами – империалами, – всё отправилось в сидор Павловского.
Екатерина, не ожидавшая, что он так быстро вернётся, прижалась к нему и зашептала:
– Ну как, милый?
– Порядок, пошли.
Отворив калитку, они прошмыгнули мимо трупов собак к конюшне. В стойлах ночевали пять лошадей, но только одну молодую кобылу условно можно было считать верховой. Она поначалу капризничала, громко фыркала, стучала копытами, пыталась укусить, но когда Павловский быстро и жёстко стал её седлать, почувствовала крепкую и опытную руку нового хозяина, смирилась.
Павловский вывел лошадь из усадьбы задним двором, отдал поводья Екатерине, подсадил её и велел скакать к старому колодцу, ждать их там. Сам же направился к ювелиру Вайнбергу. Гуторов должен был уже завершить своё дело, но стоило проверить.
Дверь в дом была отворена, в сенях темно, но слабый свет шёл из внутренних покоев. В большой комнате на четыре окна, обставленной хорошей мебелью, горела лампа-семилинейка. Павловский почувствовал, как под сапогом что-то хрустнуло металлическое. Он наклонился и увидел разбросанные по полу перстни, серёжки, другие ювелирные украшения – явно второпях Гуторов растерял. В глубоком кресле в залитом кровью исподнем сидел ювелир с расколотой топором головой. Топор валялся тут же. Павловский собрал валявшееся с полу, сунул в карман шинели, тихо выбрался из дома. В темноте ночи он услышал, как в конце улицы, скорее даже за околицей, заржали лошади. Гуторов, значит, вывел их и пошёл к старому колодцу. Павловский вновь решил проверить и побрёл к дому лесного объездчика.
Он издалека заметил мерцавший огонёк, на крыльце кто-то сидел и курил. Павловский снял с плеча карабин, передёрнул затвор, вгоняя патрон, подошёл к дому. С крыльца услышал охрипший голос:
– Чего крадёшься? Заходи, брать уже нечего, всё забрали.
На крыльце сидел в наброшенном на плечи старом зипуне немолодой бородатый мужичок. Он чуть подвинулся, освобождая место на ступени для непрошеного гостя, Павловский сел рядом, закурил.
– Ты, мил-человек, с ними или сам по себе? – Было видно, он не боялся. Тут только Павловский заметил стоявшую между ног хозяина винтовку.
– С ними, – ответил Павловский. – Отдал коней? – Ему не хотелось, чтобы хозяин чувствовал себя обкраденным.
– Отдал. И сам бы с вами ушёл, не мила мне власть ента, ох немила. Много ишшо кровушки она пустит, долго ишшо старухи да девки выть по дворам будут. Да стар я, ногами немощен. Двух коней отдал, себе клячу старую оставил. Твоему подельнику в перемётные сумы овса насыпал. Как мыслю, охвицеры вы, в бегах?
– Верно мыслишь, отец. К своим идти надо. За коней и фураж спасибо. – Павловский с благодарностью пожал плечо старика и растворился в темени ночи.
Он вернулся к дому Екатерины, забрал спрятанные в дровянике вещи и, облив керосином дверь и ставни, поджёг дом с четырёх сторон. Сырое дерево разгоралось медленно. Только спустя полчаса, когда он встретился у старого колодца с Екатериной и Гуторовым, усадьба, а с ней и дальняя часть улицы озарились ярким светом пожара.
– Не жалко, Екатерина, дом-то свой? – спросил Павловский, проверяя подпруги у выбранной им крепкой кобылы.
– От чего ж не жалко, – ястребиное лицо Екатерины и низкий, звенящий голос выдавали её подавленное состояние, – конечно жалко. Молодость там прошла.
– А как же Маруся? – спросил Гуторов.
Павловский ответил не сразу, будто не расслышал.
– Ушла домой твоя Маруся. Проспалась и ушла. Что удалось взять у ювелира?
Гуторов полез развязывать сидор, но Павловский остановил:
– Не надо, так говори.
– Ничего примечательного, ерунда всякая: колечки, цепочки, серёжки… Фунта с два будет. Если переплавить, и того менее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?