Текст книги "Воспоминания. Том 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vospominaniya-tom-2-122327.jpg)
Автор книги: Сергей Витте
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)
Таким образом, казалось, в Москве прочно установилось разделение влияний на Корею со стороны России и со стороны Японии, – но уже на Корею самостоятельную, так как до японо-китайской войны, Корея считалась как бы автономной областью Китая и находилась под полным влиянием Китая.
По японо-китайскому договору после войны Корея была объявлена страною самостоятельною. Вот этот договор в Москве определил и размежевал наше влияние на Корею и влияние на Корею Японии.
С другой стороны, секретным договором с Китаем, который был составлен, – о чем я ранее уже говорил – мы получали право проведения железной дороги через Монголию и Манджурию до Владивостока. Таким образом, в наши руки передавалась дорога величайшего политического и коммерческого значения, причем в то время мы усиленно подчеркивали, – и я подчеркивал это с полным убеждением, что дорога эта не должна служить, ни при каких обстоятельствах, орудием каких бы то ни было захватов; она должна была быть орудием сближения восточных и европейских наций, сближения, как материального, так и морального, и должна была служить орудием морального влияния постолько, посколько новая культура – христианская, сильнее и могущественнее культуры желтых наций, родившихся в идолопоклонстве.
Мне тогда же Ли-Хун-Чан, с которым я очень подружился, несколько раз повторял, что он, как друг России, советует ни в каком случае не идти России на юг от линии, которая должна соединить Сибирский великий путь с Владивостоком, так как, если бы мы пошли на юг, то это могло бы возбудить такие политические волнения и неожиданность среди китайцев, в этой массе, совсем не знакомой с европейцами, смотрящей на каждого белого, в известной степени, как на недоброжелателя, что подобный шаг мог бы иметь самые неожиданные печальные последствия, как для России, так и для Китая. Все эти убеждения Ли-Хун-Чана лично для меня были напрасны, ибо я, как верный носитель идей Императора Александра III, которого сын, в известном манифесте прозвал «Миротворцем», был самым искренним, и остаюсь им и до настоящего времени, адептом идеи мира и считаю, что только тогда христианское учение приобретет силу и расцвет, когда человечество исполнит первейший завет Христова учения, завет, заключающийся в том, что ни один человек не имеет нравственного права, или вернее – божеского права убивать существ себе подобных.
Я упоминаю об этом настоятельном совете Ли-Хун-Чана для того, чтобы показать, насколько Ли-Хун-Чан был из ряда вон выходящий государственный деятель Китая, – который считается, с нашей европейской точки зрения, человеком совсем необразованным и некультурным, но с точки зрения Китая, китайской цивилизации – это был человек в высокой степени образованный, в высокой степени культурный.
В то время Государь Император носил в себе прекрасные семена всего лучшего, что может быть в человеке, как в смысле духа человеческого, так и в смысле сердца, а потому и мне было совершенно бесполезно передавать Государю совет Ли-Хун-Чана, так как я был убежден, что и Государь Император смотрел на договор с Китаем, как на договор, преследующий исключительно мирные цели. Договор же этот был секретный не потому, что им давались права России построить железную дорогу через Монголию и Манджурию, так как права эти непосредственно вытекали из той нравственной помощи, которую оказала Россия Китаю после несчастной войны Китая с Японией, – секретность этого договора истекала из того, что этот договор был в то же время и договором союзно-оборонительным против возможного противника Японии, дабы не могло повториться то, что имело место, когда Япония разгромила Китай.
Во время коронации, независимо от тех широких общих льгот, которые манифестом Его Величества были предоставлены всему населению, конечно, к Его Величеству обращались тысячи и тысячи лиц с своими частными просьбами и ходатайствами.
Его Величество, будучи весьма добрым, сердечным человеком, широко удовлетворял все эти просьбы; конечно, и известный князь Мещерский, редактор «Гражданина», не упустил случая постараться завязать свои отношения с Государем, но Государь не обратил никакого внимания на эти, если можно так выразиться, «княжеские заигрыванья».
Затем, после подписания договора с Японией о торговле и мореплавании – мною, князем Лобановым-Ростовским и японским послом миссии – 17-го мая я уехал в Нижний Новгород открывать Нижегородскую ярмарку.
Выставка эта была сделана по моему почину и, хотя она была устроена очень хорошо, но имела средственный успех, – может быть потому, что был выбран неудобный момент после коронации. Я открыл выставку 28-го мая; она еще почти не была окончена.
Комиссаром выставки мною был назначен агент министерства финансов в Берлине Тимирязев, который представляет собою тип чиновника, вершащего все дела лишь на бумаге, а поэтому в таком живом деле он всюду и опоздал. – Выбрал же я Тимирязева потому, что ранее при моих предшественниках он занимался выставками.
Вследствие такого положения Нижегородской выставки, уже перед окончанием устройства выставки, я просил поработать директора департамента Владимира Ивановича Ковалевского, человека живого, очень энергичного, весьма способного и талантливого, человека, о котором нельзя сказать ничего, кроме хорошего и который себе крайне повредил, если не погубил себя, своими неудачными увлечениями женским полом. Ковалевский энергично начал действовать и выставка уже через несколько дней была совершенно готова.
Все это время до 21-го июня Государь продолжал оставаться в Москве и ее окрестностях.
Вскоре по открытии выставки в Нижнем Новгороде приехал туда Ли-Хун-Чан. Он пробыл на выставке несколько дней, так сказать, у меня в гостях; я говорю у меня, т. е. в гостях у министра финансов.
Ли-Хун-Чан очень всему удивлялся, в особенности он удивлялся всему тому, что касалось отдела машин и техники. Затем он уехал из России в Европу и посетил некоторые европейские страны. Он служил предметом большого удивления иностранцев, которые будучи совсем чужды азиатской, и в особенности китайской культуры, находили Ли-Хун-Чана и его свиту людьми полудикими.
Как я уже говорил, в исполнение договора, заключенного с Ли-Хун-Чаном, была составлена конвенция моим товарищем Романовым и китайским послом в Петербурге и Берлине; конвенция эта была затем ратифицирована.
В Европе в то время говорили, будто бы Ли-Хун-Чан получил от русского правительства взятку; это неверно. Тогда в Петербурге Ли-Хун-Чан никакой взятки не получил. Об этом не было со стороны Ли-Хун-Чана никакой речи.
17-го июля приехали в Нижний Новгород на выставку Их Величества и с ними Великий Князь генерал-адмирал Алексей Александрович.
Приблизительно в эти же дни последовало увольнение управляющего морским министерством Чихачева и назначение вместо него Тыртова, о чем я говорил ранее, поэтому Его Величество был особенно милостив к своему дяде генерал-адмиралу Алексею Александровичу; в характера Государя: если Он причинял своим близким какое-нибудь огорчение, то старался и старается загладить это ласками.
Его Величество пробыл в Нижнем Новгороде 18-е и 19-е, 20-го Он ухал из Нижнего; остановился Он в доме губернатора, который представляет собою генерал-губернаторский дворец.
В течение своего пребывания Государь несколько раз на выставке подробно все осматривал, но мне почему то представлялось, что Их Величества были ко мне несколько холодны. Я не знал, в чем заключается причина, хотя был уже настолько опытный сановник, что понимал, что это, вероятно, есть результат каких-нибудь наветов на меня во время Нижегородской выставки. Но с чьей стороны – я догадаться не мог; думал, что может быть со стороны князя Лобанова-Ростовского, так как ему не была приятна моя выдающаяся роль по заключению договора с Ли-Хун-Чаном. Но это только мое предположение так как я вообще считал и считаю до настоящего времени князя Лобанова человеком весьма порядочным и довольно далеким от всяких дворцовых интриг.
Из Нижнего Его Величество выехал в Петергоф 20-го июля.
13-го августа Его Величество изволил отправиться из Петергофа в Вену сделать визит престарелому Императору Францу-Иосифу. В Вене Его Величество был два дня; затем из Вены прибыл в Киев.
Дорогою, недалеко от Киева, бедный князь Лобанов-Ростовский умер от разрыва сердца во время одной из остановок поезда на станции. Смерть эта очень огорчила Государя и Государыню и была в известном смысле роковою, ибо, я уверен, что несмотря на некоторую легкомысленность князя Лобанова-Ростовского, он был все-таки настолько опытный и культурный человек, что не допустил бы многих событий в нашей политике, которые так плачевно окончились и результаты коих мы переживаем теперь.
Его Величество прибыл в Киев 19, а уже 22-го выехал в Германию сделать визит Императору Вильгельму.
24-го Его Величество прибыл в Бреславль, там был смотр войскам. Затем из Бреславля Государь Император через Киль поехал в Копенгаген сделать визит королю Датскому, своему Деду.
Уже 3-го сентября Их Величества покинули Копенгаген и 12-го сентября прибыли в Англию сделать визит королеве Виктории, бабушке молодой Императрицы.
Вследствие смерти князя Лобанова-Ростовского, Государя Императора сопровождал товарищ министра иностранных дел почтеннейший Шишкин, о котором я говорил ранее.
23-го сентября Его Величество прибыл в Шербург сделать визит президенту французской республики.
Их Величества всюду были встречаемы с особым энтузиазмом, так как они представляли молодую обворожительную пару, которая уже вследствие своей молодости и всех чистых качеств, присущих неиспорченной молодости, само собою разумеется, не могла не производить чарующего впечатления, тем более, что Император Николай II обладает особым даром очаровывания.
Я не знаю таких людей, которые будучи первый раз представлены Государю, не были бы им очарованы; он очаровывает, как своею сердечною манерою, обхождением, так и в особенности и своею удивительною воспитанностью, ибо мне, в жизни не приходилось встречать по манере человека более воспитанного, нежели наш Император.
При таких качествах нашего Императора, разумеется, прибытие молодой Императорской четы во Францию очаровало всех французов.
Во-первых, это был первый визит русского Императора после визита Его деда Императора Александра II Наполеону, когда великий Император подвергся возмутительному выстрелу со стороны поляка Березовского.
Во-вторых, этим визитом Император подчеркивал свое твердое решение следовать по стопам своего Отца, создателя франко-русского соглашения.
В третьих, – это качество французов увлекаться всем тем, что им приятно и что величественно.
Наконец, французы республиканцы имеют то свойство, что они особливо восхищаются Царствующими Особами, а такая Царствующая чета, как русский самодержавный Государь, держащий в своей державной руке одну пятую часть пространства всего мира, конечно, не могла не возбуждать во Франции чувства не только восхищения, но и своего рода экстаза.
Поэтому, та неделя, которую провел Государь в Париже и Версале, в окрестностях Парижа, была названа русскою неделею.
Государь и Его Августейшая супруга были всюду встречаемы с величайшим восторгом.
17-го октября Его Величество из Франции прибыл в Дармштадт, родину Императрицы, к ее брату великому герцогу Дармштадтскому, а 19 октября Его Величество был уже в Царском Селе.
Я приехал в Петербург, конечно, ранее, а именно в первых числах сентября.
Глава четвертая
Винная монополия
2-го июня 1896 г. было опубликовано преобразование департамента неокладных сборов в главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей, так как со времени введения мною винной монополии главное по важности занятие этого департамента заключается в деле питейном. Это было чрезвычайно важное преобразование, ибо к тому времени уже значительно подвинулось введете питейной монополии в различных губерниях. Во главе этого дела был поставлен директор департамента неокладных сборов – прекраснейший, почтеннейший и выдающийся человек – Марков, который всю свою карьеру сделал в акцизном ведомстве, будучи приглашен на службу еще устроителем акцизного ведомства, бывшим директором департамента неокладных сборов известным Гротом. По воспитанию Марков был военный; он перешел на акцизную службу из военных.
Преобразование это знаменовало то, что питейная монополия, введенная по инициатив Императора Александра III, получила уже прочные устои и постепенно будет введена во всей России.
Когда я в августе 1903 г. ушел из министерства финансов, то питейная монополия была уже введена почти во всей России, за исключением только некоторых отдаленных окраин ее. Но вообще дело это еще не было вполне закончено.
При введении этой монополии в Петербургской губернии и, в частности в г. Петербурге, я встретил некоторое препятствие, которое мне легко удалось побороть, в виду того авторитета, влияния и расположешя, которым я пользовался еще в то время у молодого Императора.
При введении монополии, конечно, весьма значительно страдали интересы водочных заводов, вообще частных распивочных заведений, в том числе трактиров и гостиниц второстепенного разбора. В Петербурге же от введения винной монополии, конечно, интересы эти должны были значительно пострадать, вследствие чего ватага заинтересованных лиц нашла себе пути к Великому Князю, весьма благороднейшему, почтеннейшему, но далекому от всяких житейских дел, ныне покойному Владимиру Александровичу, дяде Императора.
Великого Князя уверили, что в тот день, когда я введу монополию в Петербурге – произойдут в городе волнения, который могут иметь кровавые последствия, а так как Великий Князь Владимир Александрович был главноуправляющим войсками, то в этом смысле это до него касалось.
Великий Князь передал об этом Государю Императору и Его Величество за несколько дней до того, как монополия должна была быть введена и все приготовления к ней уже были окончены – высказал некоторое колебание относительно того, вводить ли монополию в Петербурге, или нет?
Но простое объяснение с Государем – Его Величество успокоило и я ввел эту монополию в Петербурге, причем, как я и был уверен, никаких волнений не было, все обошлось совершенно спокойно.
Должен сказать, что в течение всего моего управления, питейная монополия, по завету покойного Императора Александра III, имела главным образом в виду возможное уменьшение пьянства. Я говорю «возможное» – посколько это уменьшение может быть достигнуто путем механическим, полицейским и путем регламентации; так как не подлежит никакому сомнению, что общее отрезвление народа, прочное его отрезвление – возможно и мыслимо только посредством широкого распространения культуры, образования и материального достатка.
К сожалению, когда началась японская война и министром финансов сделался Владимир Николаевич Коковцев, то он, с одной стороны, находясь в трудном положении, в виду громадных военных расходов, а с другой стороны, вследствие боязливого характера, – боясь, чтобы как-нибудь не случилось, что не хватит денег, несколько изменил то направление питейной монополии, которое было дано Императором Александром III, по его приказанию, мною, а по моему приказание Марковым и всеми чинами акцизного ведомства.
Владимир Николаевич обратил внимание на монополию, главным образом, с точки зрения фиска, дабы извлечь из этой реформы наибольший доход, а потому не только не были предприняты дальнейшие меры, так сказать, к механическому, полицейскому воздействию на уменьшение пьянства, но наоборот, питейный доход стал служить одним из мерил достоинства акцизных чиновников; не уменьшение пьянства ставилось и ставится акцизным чиновникам в особую заслугу, а увеличение питейного дохода.
Кроме того, была серьезно повышена и цена на вино, и повышение это делалось неоднократно.
Известно, что цена на уменьшение потребления вина может иметь большое влияние; влияние это может быть достигаемо или назначением такой цены на вино, благодаря которой вино не было бы по средствам большинству населения, – к этому приему прибегают довольно редко; он неудобен в том смысле, что порождает корчемство и вызывает злоупотребления, или же того же самого результата посредством изменения цены – можно достигать назначением умеренной цены на вино, цены, соответствующей достатку самого бедного класса населения.
Ни то, ни другое не было предпринято, а была назначаема, – и до сих пор существует такая цена на вино, которая доступна почти всему населению, но которая разорительна для него.
Эта мера значительно увеличила питейный доход, но, конечно, имела и имеет влияние на пьянство.
С другой стороны, с тою же целью, увеличение питейного дохода за последние годы было чрезвычайно увеличено и число винных лавок, – чуть ли не удвоено.
Эти два фактора имели влияние на увеличение пьянства.
Такое направление питейной монополии во время войны не может быть поставлено в вину кому бы то ни было; всякий министр финансов делал бы то же самое, что сделал и Владимир Николаевича Коковцев. Но, по моему мнению, когда война прекратилась и когда финансы опять пришли в хорошее состояние, – первый долг министра финансов вспомнить, что питейная монополия была введена для уменьшения пьянства, и направить дело в том смысле, в каком оно должно быть направлено по завету Императора Александра III.
Я каждый год старался ездить именно по тем губерниям, в которых вводилась эта новая реформа, и при всех моих объездах, внушал акцизному ведомству, что реформа эта вводится не с целью увеличения дохода, а с целью уменьшения народного пьянства и что действия чинов акцизного ведомства будут цениться совсем не в зависимости от того, какой доход от этой реформы получается. и исключительно с точки зрения благоустройства, порядка и уменьшения народного пьянства.
Когда в Россию приезжал президент Французской республики Фор, то после его отъезда остался один из инспекторов французского финансового ведомства, который сопровождал Фора и который должен был сопровождать и меня в предстоящей моей поездке по губерниям, где вводилась питейная монополия, а именно в губерниях Смоленской и Могилевской.
Я забыл фамилию этого весьма почтенного француза. Вот я с ним и совершал эти объезды, причем, так как мне очень много приходилось ездить в коляске, то он при этих объездах всегда ездил со мной вместе, в моем экипаже.
Когда я совершил этот объезд, то я спросил этого француза, как я уже говорил весьма почтенного деятеля, носящего древнюю дворянскую фамилию (он, между прочим, был родственник графа Монтебелло), что он думает по поводу питейной монополии?
Его послал со мною Фор, предполагая, что ту же самую реформу можно ввести и во Франции.
Француз на это дал мне весьма умный ответ: он находит, что эта реформа с точки зрения государственной превосходная и что она должна дать самые благие результаты. Реформа эта могла бы дать столь же благие результаты во Франции, но, для того, чтобы такую реформу ввести, необходимо прежде всего одно условие, – чтобы та страна, в которой она вводится, имела Монарха неограниченного, и мало того, что неограниченного, но и с большим характером.
Действительно, если бы Император Александр III не обладал этим свойством, то и реформу я никогда бы не был в состоянии, ввести. При парламентарном режиме, вообще, а при республиканском в особенности, введение такой реформы почти немыслимо, так как она задевает столько интересов высших лиц и вообще лиц с достатком, что по нынешнему времени никакой парламент такой реформы не пропустит.
Когда в последние годы мне приходилось подолгу жить во Франции, я часто вспоминал эти слова, потому что действительно и ныне во Франции при выборе депутатов в Палаты, можно сказать, первенствующую роль играют лица, содержащие кабак во всех его видах.
Глава пятая
Золотая валюта
Еще в царствование Императора Александра III была в основе предрешена денежная реформа, которую я имел честь совершить, которая спасла, укрепила русские финансы и на которой зиждется и основывается не смотря на несчастную японскую войну и все ужасные происшедшие от нее последствия – настоящее финансовое благосостояние России.
Но я должен сказать, что у меня, когда я сделался министром финансов, не было сомнений в том, что денежное обращение основанное на металле, есть благо; но так как я ранее этим вопросом глубоко не занимался, то поэтому у меня являлись не то, чтобы некоторые колебания, а непоследовательные шаги и в этом нет ничего удивительного.
Россия жила на денежной системе, основанной на кредитных билетах, с Севастопольской войны в течение нескольких десятков лет; все жившие в то время (в конце 80-х годов) поколения не знали и не выдели металлического обращения; ни в университетах, ни в высших школах правильной теории денежного обращения не читалось, по крайней мере не читались основы металлического денежного обращения и не читались по той простой причине, что этого обращения не было в действительности, и потому оно имело скорее как бы теоретический, а не практический характер. По этому предмету не было на русском языке сколько-нибудь порядочных книг и учебников, за исключением нескольких, а именно, то, что выходило из под пера Николая Христиановича Бунге, когда он был профессором Киевского университета, а также и профессора Дерптского университета Вагнера, который потом покинул этот университет, сделался профессором Берлинского университета и до сих пор здравствует.
Я очень хорошо помню разговор, который я имел с Бунте перед одним из первых заседаний Комитета Финансов, в котором я начал проводить денежную реформу.
Когда мы шли в это заседание, Бунге мне сказал следующее:
– Сергей Юльевич, вам будет очень трудно проводить эту реформу, потому что в Финансовом Комитете нет ни одного человека, который бы это дело знал. Все члены Финансового Комитета теоретически этого дела не изучали и на практике его не видали.
Мною была сделана ошибка, которая отчасти, может быть, помешала мне ориентироваться сразу в этом вопросе, ошибка эта заключалась в том, что я, будучи министром финансов, взял себе в товарищи профессора Киевского университета Антоновича. Я сделал это потому, что Антонович написал по этому предмету докторскую диссертацию, а именно, о денежном обращении.
Это была одна из тех книг, которую я читал ранее, нежели специально занялся этим предметом, будучи министром финансов.
Мне казалось, – да так было и в действительности, – что Антонович весьма твердо высказывался за необходимость металлического обращения, но я не принял во внимание характера, с одной стороны, крайне неустойчивого, а с другой стороны, грубого и некультурного. Он, по своей натуре, гораздо больше думал о своей мелкой пользе, нежели о том, будет ли совершена денежная реформа или нет.
Когда Антонович увидел, что не только Петербург, но и вся Россия против этой реформы, то он, конечно, начал вилять, а затем и сам стал высказываться против этой реформы.
Антонович был недурной человек, порядочный русский профессор, но замечательно хитрый хохол; очень маленький по своему характеру и мировоззрению. В деталях, конечно, он меня сбивал.
Так напр., он принял значительное участие в преобразовании Государственного Банка, и, если бы его не было, то новый устав Государственного Банка был бы иной; он бы в большей степени отразил ту основную мысль, что банк нужно преобразовать именно потому, что государство решило совершить денежную реформу, основанную на металле. Антонович ввел туда различные параграфы, которые я пропустил, расширяющее деятельность Государственного Банка в смысле выдачи различных долгосрочных ссуд, основанных не на верных и краткосрочных обеспечениях.
Действительно эта часть нового устава Государственного Банка не находилась в полной гармонии с идеей преобразования денежного обращения в России и впоследствии мне иногда это ставили в вину, ибо, когда устав этот вошел в силу, мне же самому пришлось принимать меры, чтобы банк не совершал тех или иных операций долгосрочных и недостаточно обеспеченных, который тем не менее разрешались по его уставу, мною проведенному.
Я должен сказать следующее: в то время вопрос о денежной реформе осложнялся еще следующими обстоятельствами.
Многие из финансистов теоретиков и практиков, для которых преимущество металлического обращения над бумажным не составляло никакого вопроса, а являлось аксиомой, тем не менее колебались, когда дело шло о том, следует ли ввести денежное обращение, основанное только на одном золоте, или же может быть введено денежное обращение, основанное на серебре, или же на совместном обращении денег из двух металлов – как золота, так и серебра. Словом, между лицами, которые стояли вообще за необходимость денежного обращения, основанного на металле; не было единогласия в вопрос о том, должно ли обращение основываться на одном металле – золоте или серебре, или на двух металлах совместно, как на золоте, так и на серебре.
Впоследствии, когда я почти совсем овладел этим предметом с точки зрения понимания его, когда я уже почти проломал стену и ввел денежное обращение, основанное исключительно на золоте, мне приходилось по этому вопросу говорить и спорить с такими крупными финансистами, – крупными не столько в смысле практики, сколько в смысле ума, как напр., знаменитый Альфонс Ротшильд, Леон Сэ, бывший министр финансов в начале французской республики, сын знаменитого экономиста Сэ.
Альфонс Ротшильд и Леон Сэ были за денежное обращение, основанное на серебре; того же мнения было и другое большое лицо, но очень слабый финансист, это бывший президент французской республики и мой близкий знакомый человек, относящийся ко мне крайне доброжелательно, так же, как и я к нему, – почтеннейший старец Лубэ, который еще недавно спорил со мною по этому предмету, хотя в настоящее время уже трудно спорить по этому предмету, но все-таки он еще пытался оправдывать свои идеи.
В то время и президент французского министерства известный экономист Mелин, который проводил во Франции протекционизм, также был против меня, как защитника денежного обращения, основанного на золоте.
У него был известный журналист экономист, который резко проводил эту идею, а именно Тьери. Все это довольно понятно, с одной стороны потому, что в то время, когда я начал вводить денежное обращение в России, то серебро еще не было окончательно обесценено и была надежда, что оно может получить опять устойчивую цену, в особенности, конечно, если Россия введет денежное обращение, основанное на серебре. А с другой стороны, вообще французы были за денежное обращение, основанное, если не на одном серебре, то по крайней мере на двух металлах, но никак не на одном золоте. Это потому, что Франция есть страна, которая имеет в обращении наибольшее количество серебра, а именно, она имеет, кажется, до трех миллиардов франков. Таким образом для французов это был вопрос в некотором роде карманный.
Император Александр III в вопросах денежного обращения, по крайней мере в тех предварительных мерах, которые я принял, меня вполне поддерживал.
Я должен сказать, что, конечно, вопроса этого он не понимал, так как вообще вопрос этот специальный, и в то время в России за исключением нескольких человек никто его не понимал; поддерживал же меня Император Александр III потому, что он мне доверял и верил в то, что то, что я хочу сделать и к чему я относился с такою страстью – не может быть вредно России.
Когда я увидел, что Антонович в этом вопрос интригует – я с ним расстался, тем более, что он вследствие той манеры, которой он придерживался в отношении служащих, вследствие крайней грубости и некультурности сумел вооружить против себя всех чиновников министерства финансов, как высших, так и низших.
Еще ранее прибытия Его Величества в Царское Село после посещения Франции я из банковских сфер узнал, что во время пребывания Государя Императора в Париже, президент тогдашнего министерства Мелин интриговал против моего твердого решения во что бы то ни стало ввести в России золотую валюту.
Я тогда же писал Его Величеству о дошедших до меня слухах, но Его Величество ответил мне, что мои сведения суть ничто иное, как сплетни.
Но через несколько дней после этого, когда я был у Его Величества, Государь Император вынул из своего стола две записки и передал их мне, сказав:
– Вот я вам отдаю записки, которые мне были поданы, по поводу предполагаемого вами введения золотой валюты в России, я их не читал, можете оставить их у себя.
Приехав домой, я начал рассматривать эти записки. Одна из записок – была записка председателя совета министров Мелина, в которой этот государственный деятель позволил себе вмешиваться в чрезвычайно важное дело, касающееся России, и вмешиваться с точки зрения эгоистической, не личной, а эгоистической французской. – К этой записке были приложены приложения, составленные известным, но заблуждающимся экономистом Тьери, сторонником серебряной валюты.
В этих записках авторы считали нужным предостеречь Государя Императора, что введение мною металлического обращения, основанного на золотой валюте, будет пагубно для России, и проводили мысль о введении валюты, основанной, если не исключительно на серебре, то, на биметаллизм, т. е. основанной как на серебре, так и на золоте, подобно тому, как это существует во Франции.
Я почел со стороны председателя совета министров французской республики такое действие в высшей степени некорректным, так как это вопрос чисто внутренний России и ни русский Император, ни русское правительство не нуждалось в этом отношении в советах Мелина.
Некорректен этот поступок и потому, что председатель министерства выбрал приезд Государя в Париж, чтобы возбудить этот вопрос, причем, по-видимому, Его Величество сказал, чтобы Мелин прислал ему свои соображения в Петербург.
И вот эти записки, которые Его Величество передал мне, сказав, что их не читал и не намерен читать, были переданы Его Величеству французским послом в Петербурге, графом Монтебелло, за несколько дней до того, когда Его Величество передал мне их. Граф Монтебелло имел по этому предмету особое поручение от своего правительства, или вернее от президента министерства.
Одною из самых крупнейших реформ, которую мне пришлось сделать во время нахождения моего у власти, была денежная реформа, окончательно упрочившая кредит России и поставившая Россию в финансовом отношении наряду с другими великими европейскими державами.
Благодаря этой реформе, мы выдержали несчастную японскую войну, смуты, разыгравшиеся после войны, и все то тревожное положение, в каком доныне находится Россия.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.